И действительно, вскоре голодающая женщина уславливается с клиентом и уводит его в какой-то грязный переулок. Амара начинает зазывать прохожих еще громче и навязчивей, вмешиваясь в разговоры мужчин и тесно прижимаясь к ним грудью.

– Это замечательно, – говорит Пипа. – Спасибо.

Вопреки холоду, двое молодых людей с потными розовыми щеками останавливаются, чтобы не спеша ответить на ее приветствие.

Успокоенная Рут обматывает шарф вокруг шеи и проходит мимо нас в церковь.

— Хочешь, чтобы тебя согрели? — спрашивает один из них, ощупывая ее взглядом.

Она заливается притворным смехом.

– Никакого траура, – сказала Пипа, когда мы планировали сегодняшний день. – Дилану это совсем ни к чему.

— И не только я, но и множество других одиноких девушек, — говорит она, отступая и маня их за собой.

— Говорил же, что до лупанария рукой подать, — обращается к своему спутнику второй мужчина. — Там еще и трактир рядом. Я его еще по прошлому разу запомнил. Можем потом там выпить.

Поэтому темные церковные скамьи сейчас расцвечены желтыми галстуками, шарфами, шляпами и платьями. Дядя Фрэнк даже откопал в шкафу горчичный вельветовый пиджак. Четырехлетняя Дарси одета в футболку с надписью «Маленькая мисс Солнечный свет», а ее папаши щеголяют в пиджаках с желтыми платками в нагрудных карманах.

Амара быстро идет прочь, и они ускоряют шаг, чтобы не отставать. «Уже недалеко, — говорит она себе. — Чем быстрее я с этим покончу, тем лучше». По пути она проходит мимо приоткрытой двери в однокомнатный лупанарий Симо. При виде него ею всегда овладевает беспокойство, но Феликс, очевидно, решил до поры не мстить за оскорбление: Мария по-прежнему жива.

Пришло множество людей. Родственники, которых мы не видели много лет; друзья – те, кто был с нами в тяжелые времена, и те, кто напоминал о себе лишь время от времени. Элисон и Руперт, Фиби и Крейг, Фиона и Уилл. Даже Эмма и Джейми, молодая пара, собравшая столько денег для поездки Дилана в США.

Феликс не уточнил, скольких мужчин она должна сегодня найти. Остается лишь надеяться, что двух будет достаточно. На дверях стоит мокрый и несчастный Галлий. Он показывает Амаре три пальца: на месте три девушки.

Пришли и наши новые друзья. Родители детей, учившихся вместе с Диланом в школе, его учителя, трудотерапевт, логопед, физиотерапевт. Повсюду инвалидные кресла, моторизованные самокаты, детские коляски. И рядом мы. Смотрим на все это, понимая, как сильно все любили Дилана.

— Позаботься, чтобы он узнал, что это я их привела, — шепчет ему Амара, проходя мимо.

Я хотел остаться в Штатах, чтобы начать все сначала, но это даже не обсуждалось.

В коридоре, кутаясь в плащ, дожидается замерзшая и скучающая Бероника. Один из мужчин небрежной походкой удаляется вместе с ней. Дидона, должно быть, занята. Амара нисколько не сомневается, что третья девушка, оставшаяся в лупанарии, — Британника.

– Я не смогу жить так далеко от родителей, – заявила Пипа, когда я намекнул, что мы могли бы переехать в Чикаго.

Комната Виктории свободна, и Амара провожает своего мужчину туда. Феликс купил столько женщин, что им не приходится быть слишком разборчивыми в выборе кубикул. «Как же мне этого не хочется», — думает Амара, задергивая занавеску. Она больше не испытывает прежнего нестерпимого ужаса и паники. Теперь ее охватывает невыразимое отвращение. Кажется, она дошла до предела и не выдержит больше ни минуты. «Подумай о деньгах».

Можно было напомнить ей, что последние десять лет я именно так и живу и моя мать видит меня не больше трех раз в год.

Она поворачивается и улыбается мужчине, который уже успел наполовину раздеться.

Но я не стал этого делать. Между нами и без того было много недоговоренного с тех пор, как мы сели в самолет до Хьюстона. Дело было не только в родителях Пипы. «Ты настоял на своем в суде, но это не значит, что ты и дальше будешь все решать за меня», – вот что она хотела сказать. Мне было все равно. Мы по-прежнему были семьей, остальное не имело значения.

— Вставай к стене, — говорит он.

– Если вы готовы, мы можем начинать.

* * *

Женщина-священник совсем молода. Вместо сутаны на ней джинсы и желтая блуза, из-под которой виднеется пасторский воротник.

Амара дожидается, пока за ней зайдет Филос. Она в одиночестве сидит на твердом мешке с фасолью, закрыв глаза и прислонившись головой к стене чулана, и пытается представить себя в саду Плиния, снова ощутить тот же покой, вспомнить плеск фонтана. Прошло уже несколько часов с тех пор, как к ней прикасался мужчина из терм, но она до сих пор чувствует на себе его руки. После его ухода Амара дошла под дождем до колодца, притащила назад ведро ледяной воды, разделась и попыталась смыть с себя всю скверну. Возможно, позже, когда Руфус снова будет признаваться ей в любви, ей станет немного легче.

– Готовы, – хором произносим мы.

— Надеюсь, ты не собираешься заявиться к богатенькому мальчику с такой страдальческой физиономией.

Амара открывает глаза. Неслышно подошедший Феликс наблюдает за ней из дверного проема. Она едва удерживается, чтобы не поднести ладонь к шее и не проверить, не выбилась ли из-под ее тоги цепь Бальбины.

Многие, конечно, плачут – вряд ли можно было ожидать чего-то иного, – но прежде всего это светлая грусть о том, что жизнь нашего прекрасного, храброго мальчика подошла к концу.

— Я же говорила тебе, что он любит меня мучить, — отвечает она, не потрудившись встать. — Ему нравится видеть мою страдальческую физиономию.

— Главное, чтобы денежки платил, — с мерзкой ухмылкой отвечает Феликс.

– Мы были счастливы провести с Диланом эти шесть с половиной лет, – начинаю я, глядя на колонну в глубине церкви. Я избегаю смотреть на людей, чтобы их горе не стало той искрой, от которой с новой силой вспыхнет мое. – Во многих отношениях нам повезло больше, чем другим родителям. Мы знали, что нам отпущено не так много времени. Знали с того момента, когда нам сообщили, что рак нашего сына неизлечим и жизнь его продлится недолго. Это было страшным потрясением. Но когда знаешь, что чья-то жизнь скоро кончится, начинаешь ценить каждый ее день.

«Твоя мать была шлюхой, и ты тоже», — думает Амара, с ненавистью глядя, как он продолжает притворяться, что чем-то лучше нее. Эти слова слишком резки, чтобы произнести их вслух, но, зная его тайну, она уже чувствует себя сильнее. Амара пыталась расспросить о детстве хозяина Фабию, задабривая ее угощениями, но старуха открыла рот и зажала язык между пальцами. «Он пригрозил, что сам мне его отрежет», — только и сказала она.

Пипа не захотела говорить. Сказала, что не в силах. Сейчас она сидит, опустив голову, и мне кажется, что она молится, несмотря на ее неверие.

— Галлий сообщил тебе, что я привела двух клиентов? — спрашивает Амара.

– Мы благодарны судьбе за те годы, что мы провели с Диланом. Благодарны друзьям, которых мы приобрели в Хьюстоне и которые поддерживали нас в нашей борьбе, несмотря на болезнь собственных детей. Некоторым детям повезло меньше, чем Дилану, но у других сейчас ремиссия, и они живут полноценной жизнью. Это то, что должны делать мы все, – наполнять свою жизнь настолько, насколько это возможно. Путешествуйте, навещайте родных, заводите друзей, ешьте, пейте, смейтесь. Было много такого, чего Дилан не мог делать, но то, что у него получалось, мы использовали сполна.

Феликс кивает.

— На сегодня хватит. В следующий раз мне нужно не меньше трех. — Она не отвечает, боясь выдать свой гнев, и надеется, что теперь, поиздевавшись над ней, он уйдет, но этого не происходит. — Богатенький мальчик никогда не оставляет следов. Необычно для грубого любовника.

Я хочу сказать больше, но мне вдруг изменяет голос и подкашиваются ноги. Женщина-священник, вероятно привыкшая к таким срывам, кивает органисту, и под звуки гимна «Сколь милосерден Господь» я, спотыкаясь, бреду на свое место. Когда все встают, чтобы петь, меня обнимает Пипа, и мы цепляемся друг за друга, словно утопающие.

— Ты тоже их не оставляешь.

Они молча сталкиваются взглядами, словно два кружащих друг против друга тигра. Ее ненависть к этому мужчине сильнее самой горячей страсти.

Потом каждый берет по пригоршне желтых лепестков из корзинки, которую держит мать Пипы, и мы идем за ворота к ручью, чтобы бросить их в воду. И по водной глади струится солнечный свет.

Доносящийся с улицы громкий стук возвещает появление Филоса. Феликс отступает в сторону, пропуская ее, но она чувствует исходящую от него злобу, даже скрывшись с его глаз и спускаясь по лестнице. Она открывает дверь. Своей жизнерадостной улыбкой и дружелюбными приветствиями Филос напоминает гостя из другого мира.

В нашем доме оглушающая тишина. Дилан умер месяц назад в своей спальне, которая раньше была столовой. Мы вернули взятую напрокат электрокровать вместе с подъемным устройством, наклоняющимся столом и рамой, поддерживающей Дилана, чтобы он мог смотреть в окно. Все это забрали двое респектабельного вида мужчин в рубашках-поло с эмблемой фирмы. В углу громоздятся вещи, которым предстоит найти новых хозяев. Стульчак для ночного горшка и подкладное судно. Пачки памперсов. Детские нагрудники. Опоры для ног. Ремни. Скользкие простыни. Клиновидные подушки. Специальное оборудование на тысячи фунтов стерлингов.

Они бок о бок идут по улице прочь, но Филос никогда не заговаривает с ней, пока они не отходят подальше от лупанария. Оказавшись на безопасном расстоянии, он с серьезным лицом поворачивается к ней, но в его глазах сверкают веселые искорки.

У окна все еще застелена кушетка. Когда Дилан вернулся из больницы, оказалось, что из нашей спальни наверху мы его не слышим. Мы пытались использовать радионяню, но минуты, которые потребовались нам, чтобы спуститься вниз, были мучительны для Дилана, просыпающегося испуганным посреди ночи. Тогда мы поставили в его комнате кушетку, и Пипа стала спать на ней по будням. По пятницам я ее сменял, и она отправлялась ночевать наверх.

— Сегодня вечером я отведу тебя туда, где ты еще не бывала.

— Не в театр?

В конце концов недосып стал нашей привычной реальностью. Ты встаешь с пустотой в голове и свинцовой тяжестью в руках и ногах и уже не можешь вспомнить то время, когда сон освежал тебя. Выпутавшись из простыней, слишком измученный, чтобы даже зевать, ты пьешь кофе, закусывая арахисовым маслом, пока наконец не почувствуешь себя человеком.

— Это сюрприз. — Он смеется, взглянув в ее полное любопытства лицо. — Я ни за что не простил бы себе, если бы его испортил.

– В Бирмингеме есть благотворительные организации, которые все это заберут, – говорит Пипа, глядя на груду инвалидной техники.

В сердце Амары вспыхивает надежда.

Она садится на кушетку.

— Это…

– Отлично.

— Я и так уже сказал слишком много! — восклицает Филос, выдавая правду широкой улыбкой. — Главное — изобрази изумление, вот и все, что я могу сказать.

Со смерти Дилана прошел уже месяц, но она по-прежнему спит здесь.

Амара тоже смеется. Ей нравятся доброта и непосредственность Филоса. Руфус во всем полагается на него так же, как Плиний полагался на Секунда. Она подозревает, что Филос значительно умнее своего хозяина, но достаточно благоразумен, чтобы этого не показывать.

– Мне так легче, – объясняет она.

— Ты тоже приложил к этому руку? — спрашивает она.

И хотя ночью мы уже не встаем, Пипа остается внизу, а я сплю наверху в пустой постели.

— Возможно.

— Тогда я не сомневаюсь, что сюрприз будет чудесным.

– Может, нам все продать? – рассуждаю я вслух.

Филос принимает комплимент с заметным удовольствием. Амаре слишком хорошо известно, как мало благодарности получают за свои труды рабы. Они достигают дешевых кварталов, и в душе Амары нарастает счастливое волнение.

Мне хочется начать все сначала где-то в другом городе. Пипа наверняка будет возражать, слишком много воспоминаний связано у нее с этим домом. Вот и сейчас на глазах у нее блестят слезы. Но на лице написана покорность судьбе, и она кивает:

— Вот мы и пришли, — говорит Филос, остановившись перед темным дверным проемом.

– Да.

От нетерпения она встает вплотную к нему, и он слегка отталкивает ее, как если бы они были детьми, борющимися за игрушку. Дав ей подержать лампу, он достает тяжелые ключи и с намеренной медлительностью возится с замком, пока она игриво не ударяет его по плечу. Филос поворачивает ключ, отпирает деревянную дверь, и они входят в маленький холодный атриум. На полу неверно мерцают несколько масляных ламп, а сквозь отверстие в потолке льется свет луны. Амара поворачивается к Филосу, чтобы спросить, где они находятся, но тот уже растворился в тени.

Нам нужно что-то принципиально новое. Современная квартира на верхнем этаже, где много стекла и света. В центре города, но не слишком далеко от родителей Пипы, чтобы они могли нас навещать.

— Добро пожаловать домой, дорогая.

– Начнем все сначала, – говорю я.

Руфус стоит под аркой, отбрасывая черную тень в открывающийся за ней сумрачный сад.

– Да.

Амара, вскрикнув, бросается ему на шею. Любовь, облегчение и страх настолько смешались в ее душе, что она не может выговорить ни слова.

На ее ресницах повисает слеза. Потом она скатывается по щеке.

— Ты дрожишь как лист! — восклицает Руфус.

– Нам нужен новый дом.

Наслаждаясь собственной щедростью, он подхватывает ее на руки. Амара оказывается чуть тяжелее, чем он ожидал, и он едва не спотыкается, но, удержавшись от падения, уверенно несет ее в холодную, темную, скудно обставленную комнату. В углу стоят ложе и горящая лампа. Больше чем достаточно.

И после паузы:

Счастье Амары непритворно. Сегодня она может не опасаться, что выйдет из роли. Она ублажает Руфуса, пока он не изнемогает от наслаждения, и осыпает его любовными признаниями, не давая вставить ни слова взаимности.

– Два новых дома.

Холод пробирает до костей, и долго оставаться в постели невозможно.

Я несколько озадачен. Два дома? Зачем?

— Боюсь, что пока я заплатил лишь за аренду дома, — говорит Руфус, торопливо одеваясь. — Но если он нам понравится, то, возможно, мы сможем его купить. — Амару пронзает укол страха, такой же холодный, как высыхающий на ее коже пот. Она вздрагивает, цепляясь за надежду, что дом — достаточное доказательство его намерения дать ей свободу. Руфус наклоняется и снова целует ее. Амара медленно расслабляется. Он берет ее лицо в ладони. — Можем решить это, когда ты будешь принадлежать мне одному.

– Все кончено, Макс.

Глава 38

Глава 28

Всех ожидает черная ночь и дорога к могиле[36]. Гораций. Оды, книга I, 28
Пипа

2013

Амара в одиночестве стоит в коридоре лупанария. Никто еще не проснулся. Она смотрит на знакомые закопченные стены, на картины над дверными проемами: на женщину в позе наездницы над кубикулой Виктории, на мужчину с двумя членами над кубикулой Бероники. На всех этих женщин на стенах, беспрерывно обслуживающих чужую похоть, даже когда настоящие шлюхи спят. Амара обхватывает себя руками, гадая, сколько еще ночей ей придется провести в этом месте, и думает об ожидающем ее пустом доме.

Макс вернулся домой через три месяца. Точнее, через два месяца, три недели и пять дней. После похорон он выехал из отеля и сейчас, бросив свои сумки в холле, стоял в нерешительности, словно не зная, что говорить и что делать. Как жить дальше.

Она уверена, что Руфус скоро освободит ее. Должен освободить. Но даже если он не даст ей свободу, а только выкупит из лупанария, все равно принадлежать ему в тысячу раз лучше, чем Феликсу. Холодок страха возвращается, но она ожесточенно потирает плечи, словно пытаясь стряхнуть с себя тревогу.

– Кофе? – предложила я, потому что все, о чем мы должны были говорить на самом деле, было слишком тяжело.

Ее вырывает из раздумий шум удара, доносящийся из бывшей кубикулы Крессы.

– С удовольствием.

Занавеска слегка колышется, раздуваемая порывистыми движениями Британники, и Амара сжимает в руках вонючую ткань.

Этим все и закончилось. Макс снова был дома, словно ничего не произошло, и все было точно так же, как месяц назад, когда Дилан был еще жив.

— Это я, Амара, — тихо говорит она, прежде чем войти.

– Нам стоит с этим подождать, – говорит Макс, изучая мое лицо в поисках сомнений.

Британника не оборачивается. Амару уже не впервые поражает ее странность. Иноземка слишком высока для женщины, а ее рыжие волосы слишком коротки. Они настолько спутались, что девушки были вынуждены их отрезать. Британника настолько пренебрегает своей внешностью, что кажется почти уродиной, и все же Амара восхищается несомненной силой ее тела. При взгляде на нее все старания остальных девушек выглядеть соблазнительно кажутся жалкими.

Мы стоим на площадке второго этажа, и я берусь за ручку двери в комнату Дилана.

Амара наблюдает за тем, как бледные руки ударяют воздух. Интересно, когда Британника в последний раз выходила из кубикулы, когда последний раз видела дневной свет. Она вспоминает обещание, данное Крессе.

— Тебе не помешает подышать свежим воздухом, — говорит Амара. — Давай вместе пройдемся до колодца.

– Лучше вообще ничего не трогать, – добавляет он.

– Сохранить все как есть? Устроить здесь склеп?

Поначалу Британника не подает виду, что услышала ее, но Амара продолжает ждать, по опыту зная, что рано или поздно та всегда отзывается. Она смотрит, как Британника наносит удары, немного не доходящие до стены, при любом неосторожном движении рискуя сломать руку. Внезапно она останавливается, отыскивает среди постельных покрывал свой плащ, надевает его и поднимает с пола кувшин. Она склоняет голову набок и нетерпеливо смотрит на Амару, как бы говоря: «Чего ты ждешь?»

Амара берет стоящее у задней двери лупанария общее ведро, и они вместе выходят на улицу в тягостном молчании. Британника излучает враждебность, испепеляя взглядом каждого, кто осмеливается посмотреть в ее сторону. Кажется, она жаждет драки еще больше, чем Парис, и будет только рада, если кто-то из мужчин отважится к ней приблизиться.

Временами, проснувшись утром, я удивляюсь, что уже наступил новый день. А иногда, взглянув на часы, не могу поверить, что прошло всего несколько минут.

Они подходят к колодцу. Возле него уже стоят двое мужчин — должно быть, рабы из разных домов, воспользовавшиеся возможностью поболтать. Амара терпеливо ждет, хотя они лишь преграждают ей путь, не выказывая ни малейшего намерения наполнить ведро. Наконец они, соизволив заметить девушек, отступают в сторону, но Амара чувствует на себе их взгляды. Она бы не удивилась, если они намеренно заставили ее ждать.

– Так принято.

Амара молча подходит к каменному колодцу и с лязгом опускает в него ведро. Она начинает качать воду, остро ощущая близость стоящих к ней вплотную мужчин. Один из них кладет ладонь на ее зад и толкает.

Разве? Если я уберу в комнате Дилана, я стану любить его меньше?

— Тебе помочь?

– Нет, мы сделаем это сейчас.



Но я по-прежнему не двигаюсь с места, и моя решительность не переходит в действие.

На него бросается Британника. Амара с плеском роняет ведро. Британника держит мужчину за шиворот, словно пса, едва не отрывая его от земли. Он замахивается на нее кулаком, но она с силой выкручивает ему руку. Мужчина вскрикивает, и Британника улыбается. У нее не хватает переднего зуба, выбитого жестоким клиентом.

– Ладно, – кивает Макс.

— Ладно, незачем так кипятиться! — кричит второй мужчина, подскакивая к ним. — Смотри. — Он показывает на Амару. — Никто ее не трогает!

Он накрывает мою руку своей, и мы вместе открываем дверь.

Британника не отвечает. Продолжая улыбаться своей злой улыбкой, она еще некоторое время смотрит на барахтающегося в ее руках мужчину, словно играющая с мышью кошка, и наконец ослабляет хватку. Мужчины смотрят на нее, потом друг на друга. Очевидно, ни одному, ни другому недостает смелости вступить в драку с этой пугающей незнакомкой. Они спешат прочь по улице.

Можно смотреть, но не видеть. Совершать какие-то действия, ничего при этом не чувствуя. Тебе просто нужно на время заглушить свое сердце. Я встаю на колени и начинаю сортировать вещи Дилана, собирая их в кучки. Аккуратно складываю джемпера, не позволяя себе думать о том, что я делаю.

Британника провожает их взглядом.

– Все это можно отдать в Красный Крест, – небрежно говорю я. – Или я отдам это Элисон для ее близнецов – они пока еще маленькие, но ведь они подрастут.

— Дикарка, — грубым и хриплым от долгого молчания голосом говорит она.

– Я не хочу, чтобы кто-то носил его вещи, – резко бросает Макс.

— Что? — ошеломленно переспрашивает Амара. — Что ты сказала?

Он кладет в ящик с игрушками тихо звякнувший ксилофон.

— Ди-карка. — Британника медленно, со смаком повторяет резко звучащее латинское слово. Она снова растягивает губы в щербатой улыбке.

— Ты говоришь по-латински?! — восклицает Амара. — Ты можешь говорить!

– Игрушки можно отдать. А одежду – нет.

Британника едва заметно кивает в знак подтверждения. Они никогда еще не были так близки к настоящему общению.

– Но не выбрасывать же ее.

— Я знала, знала, что ты все понимаешь! — Британника, не слишком довольная ее чрезмерным воодушевлением, проходит мимо и начинает наполнять брошенное ведро. Амара, не в силах сдержать горячность, следует за ней. — Пожалуйста, поговори со мной. Ты можешь мне доверять. Пожалуйста. — Вместо ответа Британника нетерпеливо указывает на стоящий на земле кувшин. Амара протягивает его ей. — Я обещала Крессе, что стану тебе подругой. Я ей обещала.

Я представляю близнецов Элисон – таких похожих и в то же время таких разных – в любимых футболках Дилана с динозаврами.

При упоминании имени Крессы Британника застывает. Выдернув ведро из колодца, она с такой силой бросает его в руки Амары, что та спотыкается и едва не роняет его. Потом Британника поднимает кувшин и быстрым шагом идет назад к лупанарию. Амаре не остается ничего иного, как ковылять за ней. Тяжелое, до краев полное ведро не оставляет ей никаких шансов угнаться за иноземкой. К тому времени как она возвращается в лупанарий, Британника уже исчезла в своей кубикуле.

– Она будет рада получить что-то в память о Дилане.

— Полезными делами занимаешься? — Из латрины выходит Виктория. Она, потирая живот, прислоняется к маленькой стене. — В месячных одно хорошо: благодаря им понимаешь, что не беременна.

— Со мной только что заговорила Британника! — сообщает Амара, бросив ведро. — Она только что заговорила по-латински!

– Нет.

— Правда? И что она сказала? — удивленно спрашивает Виктория.

Макс подходит к окну. Как-то незаметно наступило лето; наш сад заброшен и совсем зарос. Вокруг футбольных ворот Дилана, которые он так сильно и недолго любил, вовсю разрослась трава. Здесь теперь можно посадить овощи, сделать высокие грядки. Или вымостить площадку камнями. Что угодно, лишь бы ничто не напоминало мне, как мой сын кричал «Го!». Глядя на застывшую спину Макса, смотрящего в окно, я вдруг понимаю, что не знаю, о чем он думает. Хуже того, мне даже не хочется об этом знать. И я продолжаю сортировать одежду, методично отделяя то, что еще можно носить, от того, что видело лучшие времена.

— «Дикарка»!

— «Дикарка»?.. — Виктория морщит нос. — И больше ничего?

– Я отвезу это в другой город, – говорит Макс, все еще стоя ко мне спиной. – Или в благотворительный фонд, который посылает одежду в другие страны. Если я увижу вещи Дилана на другом ребенке…

— Нет, ничего.

– Но такие футболки продаются сотнями…

— Это еще не значит, что она владеет речью. Она просто повторяет слова, которые слышала.

– …я этого просто не вынесу.

— Но она все понимает. — Амара оглядывается на бывшую кубикулу Крессы и понижает голос: — Она расстроилась, когда я упомянула имя Крессы.

Я расправляю одну из футболок. Белую в красную полоску, с аппликацией в виде акулы, выпрыгивающей из синих волн. Я представляю, как иду к Элисон и Айзек бежит к двери в красно-белой маечке с акулой. Мне приятно думать о том, что этот кусочек хлопка будет вновь полон жизни.

При упоминании имени погибшей обе девушки грустнеют.

– Хорошо, – уступаю я.

— Нам нужно навестить ее могилу, — говорит Виктория, спускаясь по ступеням в коридор. — Мы уже целую вечность там не бывали.

Если Макс не хочет, чтобы другой ребенок носил одежду Дилана, пусть так и будет. Может быть, это хоть как-то его утешит.

— Хочешь, сходим прямо сейчас?

Мы молча разбираем вещи, укладывая в коробки книги, чтобы отдать их в Фонд помощи нуждающимся, аккуратно складываем пижамы и постельное белье для Фонда помощи новорожденным. Макс разбирает кроватку, а я придерживаю секции, пока он откручивает болты, – точно так же, как три года назад, когда мы ее собирали и мне мешал мой огромный живот.

Виктория оглядывает ряд закрытых занавесок.

Последней каплей становится носок.

— Пожалуй, почему нет? Можем заглянуть в «Воробья» и взять для нее вина. — Она исчезает в своей кубикуле, а выходит уже в плаще, держа в руках маленький глиняный горшок, когда-то принадлежавший Крессе. — Пошли.

Крошечный белый носочек, завалившийся за кроватку. Подошва у него запачкана, а сам он все еще сохраняет форму маленькой ножки. Кажется, он еще теплый, словно Дилан только что снял его. Я прижимаю носочек к лицу и вдыхаю запах моего мальчика, прислоняясь к стене, чтобы не упасть.

Они доходят до близлежащей площади с расположенной на ней таверной. Амара старается не смотреть на испещренную надписями стену. Ей больно вспоминать, что когда-то ей оставлял здесь весточки Менандр, и она не желает видеть полустертые следы его последнего послания. Никандр хлопочет за стойкой, готовясь к дневному наплыву посетителей. Он с улыбкой приветствует их.

— Как поживает Дидона?

– Пипа, родная.

— Хорошо, — с чувством неловкости отвечает Амара.

Макс хочет меня обнять, но я качаю головой.

— Ты все не оставляешь надежд? — вздыхает Виктория.

– Я в порядке.

— Я отступился бы, будь у нее другой. Но у нее никого нет, — говорит он и бросает на них встревоженный взгляд. — Или у нее кто-то появился?

Стоит мне сейчас заплакать – хоть на мгновение, – и я пропала. Я усвоила это на собственном горьком опыте. Мой плач – не одинокая слеза, которую утираешь салфеткой, чтобы продолжить дела. Мои рыдания длятся по часу и дольше, когда я, свернувшись в углу дивана, протяжно и мучительно всхлипываю. День потерян и следующий тоже. Мой плач – это опухшие глаза и свинцовая тяжесть в голове, будто после пробуждения от сильного снотворного. Это уже не тот плач, который когда-то приносил облегчение.

— Нет, — отвечает Амара.

– Ты уверена?

— Мы хотели купить вина для Крессы. — Виктория протягивает ему горшок. — Сколько с нас?

– Да.

Никандр наполняет горшок вином, оглядывается через плечо, проверяя, точно ли поблизости нет Зоскалеса, и со значением качает головой, как бы говоря: «За счет заведения».

Я кладу носочек в карман.

— Спасибо, — с искренней признательностью произносит Амара.

– Но давай прервемся. Ненадолго.

— Кресса была хорошей девушкой, — говорит он. — Нам всем ее не хватает.

«Ненадолго» затягивается на неделю, потом на две, потом еще на четыре. Осенью я провожу несколько дней с родителями, а когда возвращаюсь, Макс, взяв меня за руки, говорит, что в комнате Дилана он убрал сам.

Они выходят из таверны и бок о бок идут по улице.

– Я отнес кроватку на чердак.

— Я не понимаю Дидону, — говорит Виктория, крепко обхватив горшок. — Никандр такой милашка. Уж он-то бы не пожалел стараний! Кто знает, может, она бы впервые в жизни приятно провела время.

Мы всегда говорили о большой семье. Будучи единственными детьми у своих родителей, мы оба мечтали о братьях и сестрах, пока росли, а став взрослыми, стали мечтать о детях, тем более что родители старели, а растущие заботы были слишком личными, чтобы доверять их друзьям. А потом Дилан заболел, и вот теперь… другого ребенка я не хочу. Это не автомобиль, который покупают взамен отправленного на свалку. Ощущение пустоты останется навсегда, даже если вы попытаетесь ее заполнить.

— Она не хочет страдать от любви к мужчине, которого никогда не сможет получить, — отвечает Амара.

Виктория молчит. Она знает, что обе ее подруги думают о Феликсе.

– На всякий случай, – поясняет Макс, пряча глаза.

Он показывает мне книги, которые сохранил, и одноухого слоника, которого Дилан использовал как подушку. Затем он ведет меня наверх, и у двери я в нерешительности останавливаюсь, сомневаясь, смогу ли я вынести вид пустой комнаты.

По мере того как они приближаются к воротам, ведущим в городок Нола, улицы заполняются людьми. Большинство из них — лоточники, ведущие торговлю в форуме, и купцы, развозящие товары по лавкам, — спешат в противоположном направлении. Те, кому повезло иметь тележку, грохочут ею по булыжной мостовой, остальные тащатся с полными товаров корзинами за спиной. Мимо, метаясь между крутящихся колес повозки своего хозяина, пробегает стадо визжащих свиней. Амара смотрит, как они несутся вдоль по улице, махая хвостами, будто им не терпится попасть на бойню. Виктория, подтолкнув ее локтем, показывает на запряженную мулом повозку, громыхающую с другой стороны улицы. Взяв Амару за плечо, она поднимается на цыпочки, чтобы получше разглядеть груз — рулоны ярких тканей. При виде них возничий щелкает кнутом и смеется, когда они в испуге отскакивают.

Но она не пустая.

Здесь, на окраине города, Амара чувствует себя менее безопасно. Слишком многие чужаки попадают в Помпеи и снова растворяются как дым. Пропустив череду повозок, груженных каменными блоками, несомненно, предназначенными для бесконечной городской стройки, они проходят под высокой каменной аркой и попадают из города живых в город мертвых. По обеим сторонам дороги высятся огромные разноцветные гробницы, некоторые из них не уступают по размерам «Волчьему логову». Покоиться так близко к воротам могут позволить себе только богачи. Ярко раскрашенные статуи некогда могущественных мертвецов выглядывают с порогов могил, провожая взглядами живых.

Жалюзи заменены на шторы из вуали, доходящие до пола, а стены перекрашены в мягкий серый цвет.

– Это ты сам сделал?

Волчицам никогда не хватило бы денег, чтобы установить здесь даже самый маленький памятник Крессе. Виктория и Амара уходят все дальше за пределы города, пока дорога не становится шире и пустыннее. Они минуют группу облаченных в свои лучшие одежды скорбящих, собравшихся вокруг мраморной погребальной урны и сжигающих подношения, чтобы умилостивить покойника. Амара вспоминает, что неспособна почтить собственных покойных родителей, и отводит взгляд.

Макс кивает.

Виктория указывает ей нужный поворот — узкую тропку, проходящую между двумя усыпальницами. Чем дальше девушки удаляются от главной дороги, тем меньше становятся гробницы. Они минуют большую виноградную плантацию. Над каменными стенами виднеются голые лозы. Амара задумывается, не была ли эта плантация одной из тех, которые посещал Плиний, но, решив, что для этого виноградник недостаточно велик, отворачивается и смотрит в сторону Везувия — горы, растительность которой он желал изучить. Его острая вершина окутана облаком.

– Ты же терпеть не мог украшательства!

Наконец они достигают места назначения — поля неимущих, простирающегося беспорядочными могильными холмами, каменными курганами и разбитыми горлышками амфор. Последние торчат из земли, подобно разинутым ртам. Со стороны близлежащей свалки тянет вонью, и Амара спрашивает себя, не здесь ли во младенчестве нашли Викторию, но не решается задать этот вопрос подруге.

– Это совсем другое. Своего рода катарсис.

— Как нам отыскать нужное место? — шепчет Амара, словно несчастные мертвецы могут ее услышать.

У одной стены на письменном столе стоят семейные фотографии, в лотке приготовлена бумага и конверты. Из кружки с изображением отпечатка ладони годовалого Дилана торчат ручки и карандаши. В противоположном углу стоит кресло, развернутое к окну, а рядом с ним – включенная лампа и стопка книг в мягкой обложке. Моя сумка лежит на полу, заполненная вязаными желтыми квадратами, к которым после больницы я больше не прикасалась.

Кругом нет ни души, кроме старика, плачущего над холмиком свежевскопанной земли.

– Это будет твоя комната, – говорит Макс, пока я медленно оглядываюсь по сторонам, отмечая про себя все произошедшие изменения. – Здесь ты сможешь вязать, читать или просто…

— Я помню дорогу, — говорит Виктория, уверенно пробираясь по разрытому полю. Она останавливается у скромного маленького надгробия, впрочем, более пристойного, чем ближайшие могилы. В его основании лежит горка камней — все, что осталось в память о Крессе. Закапывать амфору не было смысла, ведь они не могли захоронить прах и даже поднести вина ее останкам. Виктория поливает камни Крессы самым дешевым вином в «Воробье», подаренным Никандром.

– Просто существовать, – заканчиваю я. – И еще думать.

— Кресса всегда любила выпить, — говорит она.

Я сразу же решаю, что не стану здесь плакать. Эта комната не будет местом скорби. Я обвиваю шею Макса, и он облегченно выдыхает.

Они стоят, глядя на забрызганную груду камней и думая о погибшей подруге. Эти камни напоминают Амаре обо всех добрых поступках, совершенных Крессой за свою незначительную, но столь дорогую ее близким жизнь. Она старается прогнать от себя воспоминание о том, как Кресса перед смертью стояла у кромки воды и смотрела в волны.

– Спасибо. Это просто замечательно.

— Сколько? — раздается тонкий вкрадчивый голос из-за их спин.

В своей новой комнате я не вяжу. Но много читаю. Так, как не читала с тех пор, как забеременела, когда я проглатывала книгу за книгой. Когда Макс в отъезде, я, не поднимаясь с кресла, провожу здесь все вечера.

Девушки вздрагивают. Обратившийся к ним мужчина трусливо горбится, подобно попрошайке, но что-то в его взгляде пугает Амару.

– Сколько осилила за эту неделю? – спрашивает Макс, возвратившись из поездки.

— У нас нет вина, нам нечего тебе продать, — говорит она, кутаясь в плащ.

Он забрасывает в стиральную машину свое белье, но чемодан оставляет в холле:

— Сколько возьмете, чтобы мне отсосать? — Он поглаживает промежность.

– В понедельник лечу в Вашингтон.

— Имей уважение! — возмущенно отмахивается от него Виктория. — Разве ты не видишь, что мы скорбим?

– Шесть, – сообщаю я, открывая бутылку вина. – Сейчас начинаю детектив Ф. Д. Джеймс.

Мужчина тянется к ней.

Мы едим, сидя на коленях перед телевизором, наблюдая за происходящим в сериале, который нам лень переключить, пока на экране не появляется больничная палата, где в путанице проводов поверх клетчатого одеяла лежит ребенок. Я тянусь к пульту, но Макс опережает меня, нажав на первую попавшуюся кнопку, и мы заканчиваем трапезу под документальный фильм о разведении овец.

— Сжальтесь! — канючит он.

– Посмотрим какую-нибудь комедию? – спрашиваю я после ужина и начинаю прокручивать каналы.

Виктория в страхе хватает Амару за плечо. Они быстро возвращаются по полю праха к узкой тропке, но мужчина тоже устремляется вперед.

— Почему вы не хотите меня обслужить? — умоляет он. — Пожалуйста, приласкайте меня!

Комедия, которую мы выбираем, перестает быть смешной уже через двадцать минут. Взглянув на Макса, я вижу, что он спит, откинув голову назад и слегка приоткрыв рот. Я выскальзываю из его рук, но он даже не шевелится. Наверху меня ждет книга, заложенная библиотечной карточкой, и, завернувшись в одеяло, я читаю, пока не засыпаю сама.

Они еще больше ускоряют шаг, переступая через мертвые горлышки амфор. Попрошайка догоняет, его голос становится ниже, теряет умоляющие нотки. Амара зовет на помощь скорбящего старика, по-прежнему склоняющегося над могилой, но тот не отзывается. Должно быть, он услышал, что попрошайка умоляет о сексе, и не собирается защищать шлюх от настойчивого клиента.

Попрошайка начинает бежать, и сначала Амаре кажется, что ей удалось спугнуть его криками о помощи, но он лишь обгоняет их и заступает им путь. С одной стороны от мужчины каменные стены виноградника, с другой — огромная гробница, и обойти его невозможно. Девушки боязливо приближаются, надеясь как-нибудь пробиться к дороге.

Рождество мы не отмечали – и не могу представить, что еще будем отмечать. Больше всего мне хотелось его проспать. Меня немного утешала мысль, что, должно быть, есть и другие потерявшие детей матери, лежащие в кровати, зажмурив глаза и думая: «Скорей бы оно закончилось»; и те, кто в полночь отоваривается в пустых супермаркетах без кричащих детей, тянущих их за юбки со словами: «Когда же придет Санта-Клаус?»

— Пошли со мной, — говорит он, смотря Амаре прямо в глаза, словно змей, готовый к броску. Амара так напугана, что не может отвести взгляд. Он кидается к ней, чтобы поймать ее за плечо, но она уклоняется. Виктория хватает ее за руку, и они бегут назад к оставшемуся в поле старику. Попрошайка опережает их и оттесняет к гробницам, среди которых открывается другая, незнакомая, тропа. Больше им бежать некуда.

Но приход нового две тысячи четырнадцатого года я все же не проспала и даже ощутила некоторый новогодний оптимизм.

Я зарегистрировалась в онлайн-библиотеке и стала читать еще больше, с неохотой отрываясь от вымышленных сюжетов, чтобы погрузиться в серую рутину домашнего хозяйства или накрыть стол для чая.

Они без оглядки бросаются прочь от преследователя через весь некрополь. Амара спотыкается и, опустив взгляд, замечает, что между булыжниками мостовой пробивается трава. Она с ужасом понимает, что эта дорога не только безлюдна, но и заброшена. Он загнал их в ловушку. Она, задыхаясь, в панике устремляется вперед, снова спотыкается и едва не падает.

— Не останавливайся! — кричит Виктория.

Я прибираюсь в доме, когда вдруг звонит мой мобильный. Теперь это случается гораздо реже, и к тому времени, как я сбегаю по лестнице вниз, звонки прекращаются, а в журнале вызовов высвечивается: «Элисон – Айзек и Тоби». Большинство женщин, которых я знала, когда Дилан был жив, записаны в моем телефоне вместе со своими детьми. Перезванивая Элисон, я гадаю, осталась ли я в ее контактах вместе с Диланом и как она теперь на это смотрит.

– Привет!

– Извини, что пропустила твой звонок. Я мыла ванную.

Амара понятия не имеет, где они находятся. Гробницы теснятся все ближе друг к другу, пробежать между ними становится сложнее. Она оглядывается и вскрикивает. Мужчина ловит ее за талию и тянет к себе. Она тяжело падает на землю. Он садится на нее сверху и заносит нож. Виктория с криком хватает его за руку, но он отбрасывает ее в сторону. Амара видит, как та ударяется головой о край гробницы и без чувств валится на землю.

– Я думала, у тебя есть помощница по хозяйству.

— Твой хозяин возомнил, что ему все позволено. — Мужчина держит Амару за горло, обжигая ей лицо прерывистым дыханием. Она не может пошевелиться от ужаса. — Думал, что если заметет следы, то Симо никогда ничего не узнает. — Он нацеливает лезвие ей в глаз. — Вот тебе за Драуку!

– Была. Но сейчас, когда я весь день дома и мне нечем заняться, держать ее больше нет смысла.

Раздается звон бьющейся керамики. Нападающий оборачивается, и Виктория вонзает ему в шею острый черепок. Попрошайка цепляется за него окровавленными руками, но Амара знает: что бы он ни сделал, он уже покойник. С трудом отведя взгляд от торчащего из его горла глиняного осколка, она выползает из-под мужчины, чтобы не перепачкаться в крови, и встает плечом к плечу с Викторией. На земле у их ног лежит разбитый горшок Крессы.

Мои слова звучат жалко, но я не сразу это понимаю.

– Ну, как поживаешь?

Тело мужчины содрогается в агонии. Его смерть занимает всего мгновение. Амара хватает Викторию за руку, и они бегут прочь.

По характерному постукиванию в трубке я догадываюсь, что Элисон звонит из туристического агентства, где она сейчас работает. Я представляю, как она, зажав мобильный телефон между плечом и ухом, завершает чье-то бронирование.

– Нормально.

На столе у Элисон, должно быть, лежит список дел: «Обновить бронь мистера и миссис Ранклифф; скачать учебную программу; узнать, как поживает Пипа». Теперь можно ставить галочку. Выполнено!

– Что ты сказала?

Глава 39

– Ничего. А как у тебя дела?

Не умеющий постоять за себя не умеет жить. Геркуланумское граффити
– Честно говоря, чувствую себя немного вымотанной. Обедали у Фиби с Крейгом, а ты знаешь, как они пьют. Фиона явилась уже навеселе и…

Девушки съеживаются за какой-то гробницей, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями и уложить в голове случившееся. Викторию бьет дрожь от потрясения; ее зубы так сильно стучат, что Амара боится, как бы они не сломались. Она крепко обнимает подругу, чтобы согреть.

Она вдруг осекается.

— Он бы меня убил, — шепчет она, растирая плечи Виктории. — Ты спасла мне жизнь. Ты спасла меня.

Значит, они собираются без нас. Словно нас больше не существует.

— Я убила человека, — шепчет Виктория, медленно осознавая весь ужас содеянного. — Я убила его! Я убийца!

– Это был экспромт, – пытается оправдаться Элисон. – Мы думали, что вы…

— Никто не узнает, — отвечает Амара. — Никто ничего не выяснит. Тебе ничего не грозит. Нам обеим ничего не грозит.

– Ничего страшного. Я в порядке.

Она с полным спокойствием вспоминает распростершееся на земле бездыханное тело незнакомца. Он мертв. Сейчас самое главное — избежать подозрений. Она обводит взглядом их одежду, вглядывается в лицо Виктории, вытирает щеки, осматривает свои пальцы. Им обеим повезло не вымазаться в крови с ног до головы. Набрав пригоршни грязи, она замазывает ею алые пятна на их плащах.

Я быстро прощаюсь, кладу трубку и отключаю звонок, наблюдая, как контакт «Элисон – Айзек и Тоби» еще какое-то время мигает, прежде чем исчезнуть с экрана. Это был клуб, доступ в который был возможен только с детьми. А теперь нас просто вычеркнули из списка. Девять месяцев без сына – и наше трехлетнее членство больше ничего не значит.

— На мне что-нибудь есть? — Она поворачивает лицо, словно прося подругу посмотреть, ровно ли нанесла макияж. Виктория качает головой. — Хорошо. Тогда надо возвращаться.

Я смотрю на свою безупречную кухню, на стопку книг, которые я должна буду вернуть в библиотеку. Думаю о том, чем заполнен мой день – уборка, приготовление пищи, десять тысяч шагов перед обедом – и как пуста каждая неделя. Теперь я просто убиваю время до прихода Макса. Пора возвращаться на работу.

— Надо сообщить Феликсу. — Виктория по-прежнему дрожит. — Слышала, что он сказал?

— Что Феликс убил Драуку.