Затем, с капризным смирением, ласково говорит:

– «Гамбринус» работает допоздна. У них всегда есть каштаны.

Я стараюсь не выдать раздражения:

– Времени не было. Надо было поймать попугая.

– Ах, ну да, – соглашается она.

А потом неожиданно меняет тему:

– Возьми с комода щетку!

Я выполняю ее просьбу. Подхожу к баронессе. Щетку она не забирает. Усаживается на кровати. Поднимает руки и распускает волосы – я никогда не видел их распущенными. Оказывается, у нее длинные гладкие волосы, до самой попы. Это открытие вызывает у меня удивление, смешанное с восхищением. Так всегда бывает, когда давно знакомые люди, привыкшие держать дистанцию, неожиданно сближаются. Баронесса улыбается, показывая ровные зубы, и приказывает:

– Причеши меня!

У меня подрагивают ляжки – отнюдь не от страха.

Обхожу вокруг кровати. Усаживаюсь за спиной баронессы. Она склоняется вперед, подставляя мне волосы. Под ночной рубашкой видны пышные груди. Баронесса еще немного наклонилась вперед, груди легли на живот. Теперь и не разобрать, где живот, а где грудь. Округлое прижато к округлому.

Мой член по твердости и форме приближается к молотку. За секунду.

Я неловко начинаю причесывать это море волос. Утыкаюсь бедром в копчик баронессы. Расчесываю, расчесываю – так, что болит рука. Будто гимнастику делаю.

Она ничего не говорит. Ничего не делает. Ни к чему меня не подталкивает. Ни в каком направлении.

Мозг бешено работает. Порождая все возможные мысли на свете и одновременно противоположные им мысли. Я грежу о сексе, чтобы потом, спустя мгновение, себя осадить. Говорю себе: ты с ума сошел, ты бредишь, у тебя больная фантазия, неужели ты думаешь, что баронесса… знатная дама… женщина под шестьдесят, мать, бабушка, интеллектуалка, известная своей репутацией в самой Вене, о чем ты, Тони Пагода?

В общем, я возвращаюсь на землю и пытаюсь убедить самого себя, что баронессе просто захотелось, чтобы кто-нибудь ее причесал.

Так и есть. Она довольна, говорит ровным голосом:

– Молодец, спасибо, милый, хватит, хватит.

Ну вот. Я встаю. Кладу расческу на комод, думая об одном: теперь придется проделать обратно весь путь в полной темноте. Утешаю себя тем, что на сей раз я не пойду, а побегу, как вдруг баронесса прерывает мои размышления:

– А теперь, Тони, снова возьми щетку и причеши меня там, в середине.

Я гляжу на нее с тем же изумлением, с которым всякий человек, не разбирающийся в машинах, пялится на сломавшийся мотор. Как на загадку. Загадку в чистом виде. Где это – в середине? Может, я что-то не разглядел у нее на голове? Лучше уточнить:

– Баронесса, что вы подразумеваете под серединой?

Она смотрит на меня и как будто улыбается. Откидывается на спинку кровати. Медленно, не суетясь, тянет вверх подол ночной рубашки. Раздвигает толстые ляжки. Она без трусов. В середине я вижу огромную черную воронку – царство мрака, как и ее библиотека. Между ног у баронессы темная клоака. И одновременно я понимаю, что из ее нутра пахнет как на Понцианских островах. Этот запах ни с чем не спутаешь. Тут баронесса пальцем, отягощенным огромным бриллиантом, который подарил ей на серебряную свадьбу муж, указывает мне на темную пропасть и без лишних слов, не ходя вокруг да около, говорит:

– Середина здесь.

Бог существует.

И он обо мне вспомнил.

Молоток пульсирует. Держит ритм. Четыре четверти. Бьется, как сердце.

Внезапно я обнаруживаю, что способен сохранять хладнокровие – потом мне это не раз поможет в постели. Потому что как ни в чем не бывало, не поддаваясь эмоциям, я беру с комода щетку, устраиваюсь у баронессы между ног и с прилежанием ремесленника начинаю расчесывать налево и направо длинные волосы, похожие на спагетти с чернилами каракатицы.

Я чувствую, что доставляю ей наслаждение. Баронесса издает звуки, похожие на те, которые издавала, когда ее выворачивало на пароходе, но только не такие громкие.

Разумеется, я все это только воображаю, ведь нам с Димитрием никто не объяснил, как доставить удовольствие женщине.

Я улыбаюсь про себя. Вспоминая об идиоте Димитрии, который не увидит того, что мы ждали годами. А зрелище не разочаровывает.

Я причесываю. И ожидаю дальнейших указаний.

Вдруг я чувствую постукивание бриллианта по затылку. А потом громадная рука подталкивает мою голову к черной пропасти. Которая до сих пор пахнет как море на Вентотене. Надо же, она так и не промокнула морскую воду, заключаю я со всей неопытностью семнадцати лет, потому что все лицо у меня мокрое. Баронесса дергается, как круизный лайнер, пытающийся втиснуться в порт. Выкрикивает что-то несвязное, среди глухих стонов я разбираю чье-то имя. Точно. Имя.

– Витторино, – стонет она.

Так звали ее мужа.

– Витторино, наконец-то ты вернулся, – упорствует баронесса.

Потом она хватает меня за руку и притягивает к себе. Позволив мне снова дышать, как дышат все живые существа. Свет свечи отражается от бриллианта, чуть ярче освещая лицо баронессы. Я в сантиметре от него.

Вот она, неприглядная действительность. Теперь я вижу, какая баронесса некрасивая. Она читает это у меня в глазах и решает помочь фразой, которая поддержит эрекцию:

– Представь, что это не я. А девушка, которую ты видел сегодня на пляже.

Годы спустя, когда я стану взрослым, я вспомню ее слова. И почувствую невероятную нежность. Буду искренне тронут.

Зато благодаря этой фразе я сразу, с самого первого раза понял важную вещь: только женщины знают, что значит заниматься сексом. Мужчины всегда суетятся. Неуклюжие и смешные, даже если у них было семь тысяч женщин. В сексе мужчины вечные дилетанты.

Вот так.

А еще этими словами баронесса объяснила мне, на какое унижение, на какие страдания готовы пойти люди, чтобы испытать миг блаженства и облегчения. Жестокое убийство собственной личности – вот чем были ее слова. Так, зараз, я понял кучу всего.

А потом я скользнул в огромную пропасть. Баронесса задавала мне ритм рукой. Бриллиант вонзился мне в кожу. Она преподала мне и второй урок: как заниматься любовью. Я двигался шесть секунд, за которые, как мне показалось, я тоже услышал, как по крыше ездят велосипеды, а потом кончил – так, как сам, один, никогда не кончал. Потом я растянулся на баронессе – словно на мягкой постели, разложенной на другой, настоящей постели. Уставший и счастливый. За шесть секунд я избавился от кошмара девственности.

Вот и все. В этот мир меня привела баронесса Элеонора Фонсека. Это она выпустила меня во взрослую жизнь.

После того как я, обессилев, растянулся на ее необъятном теле и постепенно задышал спокойнее, баронесса легонько взяла меня за шкирку, как летучую мышь, и потянула. Попросила лечь рядом. Ей предстояло научить меня, как вести себя «после». Это был третий урок – возможно, куда более удивительный и неожиданный, чем недавнее наше занятие. В темноте она протянула руку к комоду, повернулась ко мне спиной, а потом вновь возникла в слабом свете, держа в руке тарелку. Я был тронут, решив, что впервые за время нашего знакомства она меня чем-нибудь угостит для подъема сил. Не знаю, мандарином, кофе или тортом. Какое разочарование: тарелка была пуста. Нет. Стойте. Дайте-ка присмотреться. На ней что-то есть. Что-то белое. Я решил: ну ладно, после любовных трудов нужен сахар, чтобы прийти в себя. Пока я лежал и гадал как идиот, баронесса достала откуда-то золотую трубочку и вставила себе в ноздрю. Потом нагнулась к тарелке и засосала немного белого порошка. Протянула трубочку мне. Я решил повторять за ней. Я был так наивен, что даже подумал: надо же, сахар можно вдыхать через нос.

Я наклонился к порошку, но баронесса опередила меня:

– Милый, в первый раз все совершают одну и ту же ошибку. Не надо выдувать. Надо втягивать воздух.

Я все сделал правильно. Как вы уже поняли, я быстро учился всему, что связано с кокаином.

Баронесса расслабилась. Прикрыла глаза. Я повторял за ней. Потом она заговорила:

– Если ты кому-нибудь обо всем этом расскажешь, я прикажу призракам на велосипедах тебя убить.

Так я окончательно стал взрослым. Она научила меня не только сексу, но и другой важной вещи – хранить секреты.



Сразу после этого, раздуваясь от гордости, вспотевший и запыхавшийся, я примчался к Миммо Репетто. Было два часа ночи. Я постучал. Миммо открыл. На нем был смокинг. Из гостиной доносились голоса его друзей, которые мило беседовали. Внутрь Миммо меня не впустил. С сигареты, которую он, как водится, держал во рту, упал пепел. Он посмотрел мне в лицо. И прочитал все, что было в моей душе. Не в первый раз. По-отечески улыбнулся и сказал:

– Я понял, наконец-то ты стал мужчиной. Ладно, можешь написать для меня пару песен. Но только не задирай нос. Не думай, что кое-как перепихнувшись разок, ты что-то понял. Чтобы по-настоящему понять, нужно трахаться так, чтобы скулы свело. Понял, малыш Пагода? Запомни хорошенько! Чтобы скулы свело.

Такой он, Миммо Репетто.

Вот они, в моей памяти, словно на фотографии, – парочка нудистов на Вентотене. Рядом мажордом Марчелло, баронесса Элеонора Фонсека и Димитрий Великолепный. А там, в глубине, на выцветшем снимке, – я, когда я еще был счастлив.

10

Дождь… небо рвется и падает в море[41]. РИККАРДО КОЧЧАНТЕ
В какой-то момент, когда я уже прожил целую жизнь, катясь по накатанной колее, я вдруг почувствовал, что заканчивается очередная глава. Живешь себе, живешь и неожиданно понимаешь, что давно делаешь все на автомате, что устал бороться. Люди, с которыми ты сталкиваешься в жизни, – друзья и приятели, раньше были людьми, а теперь превратились в безликих статистов. Проходишь сквозь них так, словно рассекаешь воздух. Словно они прозрачные.

Для тебя их присутствие утратило смысл.

То, что прежде дарило радость, теперь приносит только разочарование и скуку. Жизнь ускользает из рук по одной простой причине: ты ее уже прожил. И все равно мчишься к зеркалу – убедиться, что еще жив, что тебе не сто лет, но при этом ощущаешь такую тяжесть, словно прожил уже лет пятьсот. Что делать – непонятно. Это как лихорадка. Чтобы принять решение, в такую минуту нужен свежий и ясный ум. Так что вы не по адресу. У меня в голове луна-парк, причем воскресным утром: миллиарды шустрых детишек вопят и носятся, несмотря на тонны кокаина, который я безостановочно нюхал и который так и не переварил. Не помогла даже очистка крови, которую я сделал в Лозанне, потратив целое состояние. Как вспомню – так вздрогну: всем известно, что я не скупердяй, но в моей жизни это одна из самых неприятных страниц. Наверное, из-за обманутых ожиданий. Я-то думал, что после очистки крови весело и беззаботно, как Хайди[42], начну все сначала – как когда я в самый первый раз взял и принял сразу четыре грамма, мне было лет двадцать, и я был не парень, а загляденье. Но ничего подобного. Хотя швейцарский врач так и говорил, объяснил все на пальцах, без заумных словечек. С подозрительной швейцарской честностью он погрозил мне длинным указательным пальцем и произнес: «Мой дорогой, вам и правда пора успокоиться. Состояние у вас хуже, чем общее здоровье всех членов английских рок-групп, которые наведываются к нам раз в два месяца». Так и сказал, сурово обратившись ко мне на «вы». Но я решил, что он, как и все западные врачи, склонен драматизировать ситуацию. Он все рисует мрачными красками, успокаивал я себя, чтобы меня запугать.

Ничего подобного. Он был прав. Выйдя из клиники, я чувствовал себя как раньше. И даже хуже. Как мокрая половая тряпка. Отяжелевший, резиновый, дряблый, словно протухшая моцарелла. Кровь – важная штука, но она мало связана с душой. Эти ребята трудятся в разных отделах.

В общем, учитывая клиническую картину и психологическое состояние вашего покорного слуги, могу ли я ожидать от себя рациональных поступков и мыслей? Я был бы безумцем или крайне самоуверенным человеком. Хоть с этим-то вы согласны? И все равно я чувствую – так бывает, когда начинают побаливать зубы: знаешь заранее, скоро так прихватит, что мало не покажется, как еще не бывало… В общем, где-то внутри зреет понимание: в моей жизни что-то завершается. Скоро конечная остановка. Не поймите меня неправильно, я не разыгрываю трагедию, не рассуждаю о болезнях и смерти. Я говорю о самых простых вещах. Но я не могу отделаться от ощущения, что скоро все закончится. Я уже и забыл, что такое тоска, а она тут как тут, как ее не заметить? Тоска пытается мне что-то сказать, а до меня не доходит.



Вот о чем я думаю, пока пешком возвращаюсь от Ритуччи домой. Десять вечера, еще не холодно. Для других этот город жив, а для меня – нет. И это тоже предупреждение. Места, которые я знаю как свои пять пальцев, внезапно оказываются чужими или, что еще хуже, не вызывают никаких чувств. Да что с тобой, Тони? Мне даже боязно, но ничего, я справлюсь. Вполне пристойный, терпимый страх. Порхающий бабочкой. Если правильно подойти к делу, такой страх помогает по-новому увидеть жизнь. Перезапустить ее маховик.

На парковке полно таксистов. Все меня узнают. Машут руками, улыбаются, отпускают обычные шуточки, скалят гнилые зубы, предлагают довезти бесплатно. Я отказываюсь – не потому, что они мне не нравятся, просто хочется пройтись. Хочется прислушаться к медленно текущим мыслям. Как обычному человеку. Да, как самому обычному человеку. Опустошенному, живущему по инерции. Уходя от Ритуччи, я пару раз нюхнул на лестнице, но это не помогло, я только перестал чувствовать нижнюю челюсть.

Еще десять минут назад мне нужна была не только собственная жизнь, но и жизнь всех остальных. Я был ненасытен, хотелось окунуться с головой в боль и в наслаждение, в порядок и полную неразбериху. Мне нужна была жизнь всех остальных, я был как рак-отшельник, сжирающий всех на своем пути. А теперь я барахтаюсь в мутной жиже посредственности и при этом не испытываю огорчения. Я превратился в бледную копию себя прежнего. Но я еще жив. А это уже кое-что.

Неаполь, гомон, мои собратья, которых я еще недавно любил и ненавидел, – внезапно все это стало далеким. Я словно гляжу на аквариум, который годами не чистили. Я утрачиваю нечто важное – то, чему не учат, но что должно быть у человека: чувство принадлежности. Ага, вот в чем дело. Наконец-то горы белого порошка, которым набита моя голова, помогают видеть яснее. Я понимаю, в чем дело, и голова идет кругом. Новый мир. Внезапно мне открываются сотни дорог. Голова кружится, но это не пугает и не тревожит. Как редко бывало в моей непутевой жизни, все оказывается просто. Быстро выстраивается логическая связь. Ты больше не чувствуешь себя причастным к тому, что раньше было для тебя самым важным? Отлично, подыщем что-нибудь другое. Другое место, другие лица, другую жизнь. Деньжат я успел отложить. Отнес их в банк, чтобы починить зубы и сделать лифтинг. Ладно, мосты и коронки подождут. Перестану разгрызать орехи в скорлупе, а на обожаемый торроне[43] буду коситься с подозрением. Разве новые зубы и гладкая физиономия сравнятся с волнующей возможностью ткнуть пальцем в карту мира и сказать: что было – то было, а сейчас я отправлюсь сюда. И все окажется внове. Господи, я радуюсь, как ребенок, как когда дядя в первый раз взял меня порыбачить у Прочиды вместе со своими приятелями – я их прекрасно помню, помню, как они болтали – добродушно, с шутками-прибаутками. Мальчишке хочется одного – поржать вместе со взрослыми. Сразу чувствуешь себя другим. Полноценным. Вот что нужно ребенку. Вырасти раньше времени. На зависть другим ребятам. Дети постоянно соревнуются друг с другом. У них беспрерывный цикл, как посменная работа в больнице.

Да, вашему Тони стоило взять паузу, а он и не догадался.

Это как математика: забываешь, кто ты и где находишься, а в самом конце все равно нащупываешь решение. Решение под названием «свобода».

Изображаешь из себя живчика, пока тошно не станет, а тем временем окружающая мерзкая посредственность проникает сквозь поры, в ней вязнут ноги, она открыто напоминает: ты такой же, как все, не лучше и не хуже, ни к чему трепыхаться. Ни к чему строить из себя невесть что. Хоть на голове ходи: у людей разные биографии, но сами люди при этом одинаковые. Среди человеческих тел давно настал коммунизм. Можно прожить разное число лет – прожить по-разному, говоря на разных диалектах, но в конце всех засасывает в одну воронку. Там тебе ощипывают перышки и говорят: да кем ты себя возомнил, дурень ты эдакий! Говорят всем – мне, нам, вам, им, самому Иисусу Христу и его апостолам.

Прохожу мимо района Сириньяно. Невольно бросаю томный взгляд на величественное здание. Баронесса Фонсека давно умерла. Давно умер нищий Неаполь пятидесятых годов. Давно умер Пагодина – я, молодой, живший будущим, воспитанный, принимавший все близко к сердцу. Да, да. Давно уже все готово, чтобы лить слезы, вспоминая и оплакивая прошлое, – рыдать и рыдать. Спокойно, спокойно, Тони, не заводись – похоже, время у тебя еще есть.

Посмотрим, что будет.

Пробираюсь через пьяцца Саннадзаро, машины виляют туда-сюда, как слаломщики. Неожиданно облака опускаются до третьего этажа домов. Как будто мы высоко в горах. Порывистый ветер с моря носит промасленную бумагу из-под аранчини[44] и гоняет миллионы банок из-под кока-колы и фанты – позже фанта сойдет с дистанции, а пока ее изобретатель плещется в джакузи. Не думайте, что это техасский миллиардер. Фанту изобрел неаполитанец. Я с ним однажды виделся, он пригласил меня спеть на крестинах сына. На столе стояли другие напитки – дорогущие, я таких и не пробовал. У него дома все деньгами набито, наверное, даже биде. А свой напиток он придумал после войны и назвал «Фантазия». Потом его перекупили американцы и превратили в «Фанту». Ему-то плевать, что теперь название другое. Он придумал рецепт, запатентовал и гребет деньги лопатой – как неломающийся музыкальный автомат. Ну да ладно.

Все кружится. Ветер разбудил оцепеневшие от лени деревья, которые сейчас пляшут, как артисты балета, в воздухе разливается запах зимы, перебивающий выхлопные газы. Меня окутывают смог и пыльца. Мир снова становится ближе – таким я его не знал. Что бы со мной ни происходило, мне это нравится. Клянусь Альбертино, клянусь дочкой, клянусь кем угодно: я медленно иду, чувствуя ветер и запахи деревьев – похоже, начинается дождь, – и ясно понимаю, что на меня сверху льется новый смысл жизни. Озарение. Буря, после которой все становится просто, – вот что мне было нужно. Как моя мама. Еще одно озарение. Держите меня крепче. Я знаю: вспоминая маму, я вновь превращаюсь в ее раба. Держите меня, если я начну нести обычную чепуху, расчувствуюсь, как кисейная барышня.

Ни от чего я не защищен. Знаю. Потому что мама… Ведь мама – снова и снова. В общем, певцы и барды не выдумали любовь. С ловкостью коммерсантов они перенесли это чувство на мужчину и женщину, потому что это приносило больший доход, помогало найти новых клиентов, но пели они о другом. В своих песнях они пели о мамах, обо всех наших мамах. О единственной любви, которую помнишь, которую испытываешь всем телом, потому что твое тело целиком вмещалось в мамин живот. Любовь вмещающая. Единственная любовь, в которой невозможна замена. Вот так. Вот такая любовь.

Когда же это случилось? Когда между нами окончательно пролегла пропасть? Больше нельзя делать вид, будто все в порядке, и не задавать себе этот вопрос. Ведь произошло нечто страшное и болезненное. Потому что, пересматривая семь маминых фотографий, я до смерти по ней скучаю – хочется умереть, по-настоящему умереть и ни о чем больше не думать. Передо мной семь маминых фотографий, на которых нет меня. Сразу предупрежу: это не обычная тоска по умершей матери. Дело не в том, что мне не хватает маминой любви. Не в сентиментальных упреках сына, который наконец-то заговорил. Вовсе не в этом. А в другом. Меня волнует то, что на них изображено. Как волнует и вас, потому что и у вас есть такие же фотографии, хотя они выглядят по-другому. Я-то знаю, в чем дело. Знаю, почему я всегда, беспрерывно плачу, даже когда хожу за сигаретами или притворяюсь, будто смеюсь над шутками какого-нибудь приятеля. Знаю. На этих фотографиях сохранилось то, чего у нас уже не было. Простота. В этих чертовых фотографиях во всем ощущается простота жизни, которую мы утратили. Наша жизнь превратилась в запутанный клубок, и какой только дряни в ней нет, какой только дряни…

Глядя на фотографии наших матерей, чувствуешь неподдельное, искреннее наслаждение жизнью. Умение радоваться каждый миг. Простота помогает принимать жизнь. А когда мы ее принимаем, мы счастливы. Потому что простота не равна примитивности. Что вы, разве можно путать два настолько далеких понятия? Почему-то, попав в ловушку, которую мы сами же и расставили, мы вдруг решили, что простой и примитивный – одно и то же. Разрушив за несколько мгновений образ жизни, приносящий достоинство и благоденствие.

Мы сами себе вредим – так, что слов не хватит об этом рассказать.

Сначала квартет «Четра» твердил нам об этом в дурацких припевах своих песенок, а мы посылали их куда подальше, не верили, высмеивали за преждевременный старческий маразм. Потом мы не поверили «Рикки э Повери», которые распевали о том, как прекрасно есть, пить и веселиться, – мы их не слышали, смеялись, оплевывали, издевались над их рифмами и биографиями, беззлобно похлопывали их вертлявые задницы и лишь спустя много десятилетий признали, что правы были они – те, кто в то время казался нам идиотами.

Для нас они не были авторитетом, мы замечали только их белоснежные улыбки. Как на рекламе.

Надо верить телерекламе, а мы сами себе запудрили мозги, мучаясь от неудовлетворенности, возомнив себя мыслителями, а еще, упрямые и неутомимые, как пчелки, мы хотели во что бы то ни стало заниматься своим делом, толком не разобрав, в чем же оно заключается. Сваливая все в одну кучу, готовя из того, что оказалось под рукой, жалкое подобие соуса по рецепту знаменитого повара. Вот дураки… Но ведь нас убеждали, что у нас все получится. Огромная ложь, породившая толпы токсикоманов и сотни мечтателей сколотить миллиард. Мечтавших разбогатеть, чтобы наслаждаться жизнью, а в итоге превративших жизнь в одну большую тюрьму. Что за идиоты… Зараза одиночества крепко засела в их мозгах, а потом заполнила некогда крепкие головы. А ведь они знали секрет – те, кто для нас не был авторитетом. Но людям нравится подсмеиваться над другими. Мы сами себе усложняем жизнь, не веря, что все происходит просто и без усилий. Когда, почему мы совершили грубейшую ошибку, неправильно оценив ситуацию? Интересно, почему? – спрашиваю я себя и не нахожу желаемого простого ответа. Сложные рассуждения не помогают. Объяснить все может простой ответ, которого пока не нашли. Когда простые люди умерли, появились мы – мрачные, суровые, напускающие на себя загадочный вид, мол, нам-то известна тайна жизни. Мы тешили себя надеждой, что сумели стать сложными людьми, а на самом деле стали людьми со сложностями. А это совсем другая, печальная история. Прежде мы умели смеяться, как наши матери, которые соревновались, устраивая бег в мешках, но потом мы вылезли из мешков и полезли кто куда. В ночные клубы и университеты, на первые яхты и фабрики. В зависимости от происхождения, круга знакомств, пронырливости и удачи. И все равно мы ничего не добились, мы чувствуем себя потерянными, ненужными, совершившими страшную ошибку. Мысль об этом не дает покоя. Постоянно гудит в ушах. Вот как вышло. Но теперь хватит. Возьму и брошу все. Клянусь младенцем, лежащим в яслях перед волом и ослом.



С засевшей у меня в голове пустой тумбочкой я боролся все воскресенье. Теперь меня переполняет простота. Я как ребенок, шагающий в воскресенье по виа Караччоло между мамой и папой. Можно просто смотреть на море, вдыхать его резкий запах и жевать теплую баранку. Об остальном позаботятся родители, и вообще, у них не так много забот. Выпить кофейку, зайти в скромную тратторию – и жизнь удалась. Да, малышу – макароны с соусом. Еще принесите домашнее вино. На десерт бисквит или что-нибудь экзотическое, непонятное – крем-карамель.

– Это еще что такое? – интересуется отец почти раздраженно, напуганный тем, что сейчас узнает правду.

– Крем-карамель? – переспрашивает, старательно произнося название на французский манер, горделивый официант с перекинутой через руку салфеткой и в разбитых ботинках, в которых он прошагал по траттории пару тысяч километров. – Это настоящая революция.

Тогда считалось, что все французское непременно связано с революцией. И правда: разве упадок в нашей жизни не начался с этой чертовой крем-карамели? Мы опускались все ниже, готовя ризотто в шампанском, глотая «перышки» с водкой и домашнюю лапшу с ароматом роз, смирившись с очевидным, стремительным разложением. Мир меняется вместе с меню, а мы не обращаем на это внимания. Впрочем, отец спас меня в тот день, как выполнивший боковой удар футболист. Его не убедили.

– Мой сын будет бисквит, – заявил он с самоуверенностью южноамериканского диктатора.

Хотя меня от бисквита выворачивало и я бы охотно попробовал на зубок революцию.

После обеда мы пошли смотреть на две шлюпки, привязанные у раздолбанного деревянного причала. Отец не был завистлив, но тоже мечтал о собственной лодке. Тем летом он арендовал лодку на пару дней. Потому что боготворил рыбалку, хотя ничегошеньки в ней не понимал. К вечеру он поймал пару радужников. Не рыба, а ерунда, сгодится разве что на уху. Но отец достойно пережил разочарование и даже сумел отнестись к нему с юмором. Такой была жизнь, которую мы опрометчиво, совершая чудовищную ошибку, ни с того ни с сего приняли за смерть. Какими же мы были дураками! Что тут скажешь… Круглыми дураками. Но теперь, клянусь Мадонной, я верну все обратно. Легко. Мне достаточно самолета, пляжа, хибары и какой-нибудь отсталой страны. Я буду забрасывать сеть и не успокоюсь, пока она не вернется ко мне пустой. Есть, пить и веселиться. Я хочу того, к чему всегда призывали «Рикки э Повери». Хочу жить, как участники квартета «Четра». Хочу задернуть на окнах занавески. Выпить для успокоения ромашки и забыть обо всем, что бушует вокруг. И все. Хочу, чтобы меня чмокали в шею сзади, а еще заниматься любовью, почти стыдясь. Хочу, чтобы дни опять тянулись долго-долго. А на закате плакать, как Риккардо Коччанте. Хочу, чтобы опять было много нежности – прежде я ее стеснялся, потому что считал, что нежность равносильна слабости. Хочу научиться отметать все трудности одной рукой, а не нырять в их бездну стойким оловянным солдатиком. Хочу надеть очки и спокойно смотреть, как приближается старость.

Смотреть, как приближается старость.



Вот почему, вставляя ключ в дверной замок, я был спокоен, как Будда. Моя жена Мария сразу поняла, что перед ней уже не прежний псих. А вот она, к сожалению, была прежней. Застывшей, как кардинал.

Теперь, пролив шесть бутылок слез, она восседает с неподкупным видом на краешке дивана, у хрустального столика. И явно намерена продолжить с того места, на котором мы остановились. Хочет, чтобы я, как обычно, начал с ней ссориться, иначе ей кажется, что она не живет полной жизнью. Но вместо этого она наталкивается на целый грузовик спокойствия и молчания. Земля уходит у нее из-под ног. Она меня не узнает, и это в день, когда я наконец-то узнаю себя сам. Современные женщины, даже самые покорные, упорно не хотят заканчивать ссору. Современная женщина – как клоп. Медленно карабкается вверх по телу, попивая твою кровушку. Потом спускается вниз и начинает сначала – тем временем старые ранки зажили. Бесконечная ссора доставляет ей такое неимоверное удовольствие, что отказаться от него она не способна. Ни за что. Никогда. Она, как стервятник, впивается когтями в спор, которому не видно конца. Твердо уверенная, что скандал – путь к решению проблемы. Но поскольку она считает, что решение не может быть простым, то и ссора по определению должна быть долгой и изматывающей. Знайте: если женщина воздерживается от столкновения, это просто рекламная пауза. Стратегия, позволяющая дороже продать ссору. Глоток воздуха, чтобы начать все сначала. С новыми силами. Я же устроен иначе: чтобы предотвратить ссору, я готов ходить по квартирам и торговать энциклопедиями. Но потом кровь приливает к голове, начинает бурлить, я разражаюсь криками и ругательствами. Но сейчас этого не случится. Сейчас я занят другим. Сейчас, после двадцатипятилетнего перерыва, я снова настроился на простую жизнь.

Мария, играющая на одной струне, начинает не с той ноты. Она шипит, как из загробного мира:

– Я хочу развестись.

Начинает с того, на чем остановилась.

Полагая, что подсказала мне первую строчку для воинственной поэмы, от которой потолок часа четыре будет ходить ходуном. На самом деле, хотя ей это неизвестно, она нашла кратчайшее решение задачки, потому что я отвечаю спокойно, искренне, как не говорил с ней с тех пор, когда мы были женихом и невестой:

– Согласен.

Я гляжу на Марию. Она замерла, окаменела. Так бывает, когда падаешь в грязь: летишь, не понимая, куда летишь, и долю секунды не знаешь, куда и как упадешь. Паника.

Но, видимо, Мария упала, но не ушиблась: она подхватывает нить разговора и дает задний ход, заявляя с пафосом:

– А о дочери ты подумал?

– Конечно, подумал, но она уже взрослая, поймет. Ей пора жить собственной жизнью. Настоящая жизнь часто начинается с большого горя.

Я умудрился выдать столько здравых мыслей, что Мария пялится на меня удивленно, как кальмар, наклонив голову на пятнадцать градусов. Она в изумлении от услышанного, глаза ее распахиваются, будто она внезапно увидела Сикстинскую капеллу.

Мария хлопает ресницами, издавая странные звуки.

Раскрывает рот. Только сейчас, благодаря изменчивости человеческого тела, я готов признать, что у нее очень красивый рот. Давно эта мысль не посещала меня.

Обезоруженная и обессиленная, Мария встает с дивана. Я приближаюсь и обнимаю ее с нежностью и заботливостью, которых за собой не знал. Потом говорю:

– Сейчас я соберу чемодан и уйду.

В мгновение, когда я с ней расстаюсь, она неожиданно обретает мужчину, о котором всегда мечтала. Ласкового. Понимающего. Спокойного.

А еще надежного.

Мир рушится. И она это понимает. Она отправилась бы за мной на край света. Как раз туда я и собираюсь. Но без нее. Слишком часто наши жизни не пересекаются, и из-за этого мы страдаем, как дети в Центральной Африке, у которых нет ни еды, ни воды. Вот и все. Но если проблему Африки, проявив добрую волю, все же можно решить, в нашем случае уже ничего не поделать. Так-то.

Наши страдания гуманитарной помощью не заглушить.

У Марии дрожат коленки, губы превращаются в тонкие белесые полоски, зрачки закатываются, она без чувств падает на ковер. Ей нужно было взять рекламную паузу. Вот она, сама того не желая, и взяла. Тело пересилило мозг. Она рухнула на пол, не стукнувшись головой. Это хорошо, потому что я могу складывать чемодан, а не вызывать неотложку и испытывать чувство вины. Но я не рад. Я холоден. Сам того не желая, я поступаю с ней дурно. Просто потому, что я мужчина. Как поступают остальные мужчины.

В спальне я, словно Тарзан на пенсии, шарю по самым высоким полкам. Все так просто и ясно, как будто я сам выдумал этот мир. Костюмчик сшит на меня. Поэтому я швыряю вниз только летние рубашки и мягкие льняные штаны. Складываю небольшую сумку, с кухни доносятся душераздирающие, горестные стоны. Мария пришла в себя и решила, что кухня станет местом ее упокоения.

Хватаю фотографию дочки, снятую, когда ей было два годика, и застегиваю молнию сумки. Прохожу через коридор, словно сквозь горячую вату. Я готов попрощаться просто, без лишних слов. Я стал другим.

– Я поступлю как порядочный человек. Оставлю тебе все – дом, машину, все, возьму только несколько миллионов на первое время. Вы больше обо мне не услышите, но не беспокойтесь: считайте, что я жив и у меня все в порядке. Вы получите весточку, только когда я умру. Но не волнуйтесь, я сам позабочусь о похоронах. А теперь хватит плакать, Мария. Ты плачешь, потому что считаешь, что на земле можно прожить одну жизнь. А это не так. Можно прожить три и даже четыре жизни. Запомни мои слова. Потому что отныне это единственная ценная мысль, с которой будет легче жить и тебе, и мне.

Мария меня не слышит. Пока что ей хочется плакать. Но она не раз вспомнит эти слова, сказанные от самого сердца.

И они ее утешат.

Я поворачиваюсь и ухожу, больше ничего не сказав, не взглянув на дом, на город, не попрощавшись с Самантой, с маэстро Миммо Репетто, ни с кем. Не надо вдыхать эти запахи, не то повеет ностальгией, которая свяжет по рукам и ногам. Еще одно незначительное усилие – и я расстанусь с этим загнивающим мирком. И с человеком, которым я был еще полчаса назад.



Пока я ехал на такси в аэропорт, этот человек попытался меня остановить. В очередной раз чувствую: водитель разглядывает меня в зеркало заднего вида и умирает от любопытства. Потом набирается смелости, преодолевает неловкость – все-таки он давно не ребенок – и спрашивает:

– Это вы? Вы же певец?

Мы катим по окружной: за окном мелькает незнакомый город, в котором я живу с рождения. Я не поворачиваюсь к водителю. Не шевелюсь, глаза впиваются в лес антенн, обезобразивший чудесные крыши, а потом я отвечаю устало и глухо:

– Нет, вы обознались.

Он не верит. Но он не первый день живет на свете и понимает: мне не нужно лишних проблем. Он опять смотрит вперед, но проезд по платной дороге оплачивает сам.

А потом мне приходит в голову простая мысль: он навсегда останется здесь, а я навсегда уеду. Новая жизнь уже не кажется такой новой. Но это ощущение быстро проходит. Перед всяким путешествием бывает страшновато. Что уж говорить о путешествии в один конец.

Когда я снова оборачиваюсь взглянуть на город, его больше нет. Он исчез. Есть только забор, отделяющий проезжую часть, и дикие растения. То, что спешно, кое-как спроектировали при строительстве. Город исчез, исчезла и тоска, сопровождавшая меня весь вечер. Лишь теперь я понимаю, что одинок. И что я всегда был одинок.

Но теперь чуть больше, чем прежде.

11

Тем серым утром они открыли дверь и в полной тишине ушли, оставив лишь два тела на постели[45]. ДЖИНО ПАОЛИ
А потом я уже был не одинок.

Нас таких миллион.

Потому что я подхватил лобковых вшей. Это Бразилия, детка.

Чтобы не страдать от одиночества, лобковые вши обмениваются информацией с приятелями. С обычными вшами. Так что я вдобавок подхватил обычных вшей.

Что хуже зуда? Другой зуд. Непроходящий. Изматывающий. Неутолимый.

Я смотрел на бутылочку с зеленым крестом и чувствовал, что растроган. Воображал себе химика в очках, который изобрел это лекарство, и понимал, что готов его расцеловать. Обнять. Засыпать цветами. Нобелевка – фарс в интересах коррумпированных мажоров. Как так вышло, что такому гению ее не дали? Мы даже не знаем, как его зовут. А потом еще говорят, что у успеха есть свои правила. Ну да, есть. Только все они полное фуфло. Мы знаем имя участника викторины о сырах, которые делают в Альто-Адидже, и не знаем, как звали гения, придумавшего, как избавиться от невыносимых, адских мучений под названием «зуд». И после этого мы считаем себя серьезными людьми? Дайте мне какое-нибудь захолустное государство, и я сделаю изобретателя этого снадобья почетным сенатором, пожизненным министром здравоохранения. К тому же такое название, черт возьми! Cruz verde. «Зеленый крест». Коктейль-афродизиак, зелье, воскрешающее мертвецов, изобретение искусных барменов: Cruz verde – это аргентинская поэзия! Знаменитая на Кубе певица! Многоопытная шлюха из Панамы!

Прежде чем поэзия подействовала, я чуть не окочурился. Прежде чем кубинская певица перебила все отложенные яички размером с атом, я усвоил одну важную вещь: две руки – это вообще ничего. Их не хватает, когда одновременно чешутся голова и яйца, локти и подмышки. Приходится определять приоритеты. По очереди успокаивать каждый сантиметр тела, жаждущий, чтобы его поскребли ногтем. Ночью мне снились дрессированные коты, царапающие меня, чтобы мне полегчало. Я просто сходил с ума. Уставившись широко открытыми глазами на вентилятор, я мечтал о том, что сейчас появится гепард: сначала он меня загрызет, а потом вопьется в мой труп острыми когтями, и тогда зуд утихнет. Все что угодно, даже страшная смерть, лишь бы я прекратил бесстыдно раздирать свое тело.

Я скупал «Зеленый крест» тоннами. В Рио мне его доставляли в гостиницу в больших упаковках – по шесть бутылок, как пиво.

Вечером, в театре «Линдо», когда мы с ребятами выступали, это был просто кошмар. Посмотрел бы я на вас: вам предстоит спеть двенадцать номеров публике, которая жаждет вас видеть, вы стоите на сцене, рвете глотку, а в голове крутится единственная, назойливая мысль – как бы почесаться.

Краем глаза – конечно, я все замечал – я видел, что эти дебилы Джино, Титта, Лелло и Рино смеются себе в усы, хотя усов у них нет. Они еле сдерживались, наблюдая, как я извиваюсь, что твой мангуст в клетке. В душе эти педики все время ржали. Зато мой менеджер Дженни Афродите, бдительно следящий за нами с первого ряда, не засмеялся бы даже случайно. Он мне сострадал. Напряженный, встревоженный, он вел себя так, что было понятно: он меня понимает. Потому что Дженни (но это только мое подозрение, чужая душа – потемки) похож на человека, который познал человеческое страдание во всей его полноте, заглянул в самые темные углы. Ему известно, где прячется боль. Словом, хотя ему недавно стукнуло тридцать, он мудрый. У боли есть авторитет, перед которым бледнеют ученые и главы государств.



А виноват во всем сон. То есть я сам виноват. В первый вечер из-за разницы часовых поясов мне не спалось. Тогда я безмятежно спустился на гостиничный пляж и преспокойно улегся на покрывавшую лежак старую тряпку – мою убийцу. Пока я так валялся, ни о чем не подозревая, пока выкурил одиннадцать сигарет, лобковые и обычные вши, взявшись за руки, как школьники на экскурсии, завладели моим разнежившимся вялым телом. Приняли меня за автобус. Потом разница во времени перестала меня мучить, я все-таки уснул прямо на лежаке, вокруг опустилась тихая ночь, и эти твари принялись спариваться и откладывать яйца – я плохо себе представляю, как занимаются сексом все, кроме людей. А меня они превратили в свое жилище. Вот как все произошло.



Сейчас – голый, еле держась на ногах, – я извиваюсь, как уж на сковородке, в гостиничном номере, вооруженный «Зеленым крестом» и бритвой. Я сбрил все, что мог. Теперь я похож на самого уродливого в мире ребенка. Но я готов на все, лишь бы победить этих хватающихся за жизнь тварей. Как просто умереть человеку и как трудно сдохнуть твари размером полмиллиметра, не наделенной сознанием… Интересно, о чем думал наш создатель, когда приступал к воплощению своего амбициозного замысла. Ясно одно: вселенная была для него велика, он с ней не справился, натворил невесть что, запутался в бумажках, как неопытный чиновник, а человек много веков неловко пытается все исправить. Мы только и делаем, что пытаемся все исправить, придумываем, как преодолеть последствия столкновений и смертельных аварий, которые он устраивал и продолжает устраивать каждый день. Господи, а уж насколько был самоуверенным Иисус Христос! Сколько терпения пришлось проявить с ним людям. Словами не описать, сколько терпения вмещается в человеческое тело. Неисчерпаемые запасы – хватит на всю жизнь, да еще и на прободную язву.

В общем, я кое-как выступил в «Линдо» восемь дней подряд. Но больше меня ни на что не хватало. Я пел и чесался, пел и чесался. Никакого кокаина, никаких ресторанов, никаких бразильянок с круглыми попками и бедрами, которые творят чудеса. Ничего. Я был монахом в миру, соскребавшим с себя всю мерзкую грязь, накопившуюся за десятилетия, а не только поселившихся на мне вшей. Вот кем я был. Для такого, как я, искупление – это не только горячая ванна и изменение сознания. Нужно другое. Вроде конторы, занимающейся дезинсекцией. Пришлось убрать с себя все. Зуд следовал за мной неотступно, как сборщик налогов в кантоне Тичино. Я все с себя счесал. Мощными ногтями я соскреб один за другим все образы, которые воплощал. В окно мне было видно моих уродов-музыкантов, валяющихся у бассейна в шезлонгах, ржущих так, что закипает мозг, упившихся кайпириньями. Ржали они над тем, что я чесался.

Они впервые поняли, что я уязвим.

Неизвестно почему, это привело их в безудержное, яростное веселье. Впрочем, последние дни у меня в голове с удивительной настойчивостью крутится слово «прощение». Откуда его занесло… Когда меняешься по-настоящему, в тебе собираются все противоположности. Бесконечная процессия. Так что я не строю планы мести и даже не завидую им. Я вижу, как мои так называемые музыканты – разжиревшие, кожа лежит глубокими, словно каньоны, складками – тусуются со стайкой девятнадцатилетних шлюшек редкой красоты, особенно заметной по контрасту с моими ребятами, – так вот, мне на это плевать. Мои ребята носят девиц на руках, как трофеи или котлеты, которыми не обожжешься, беспрерывно лапают, словно их обуяло болезненное желание щупать все вокруг, а у меня нет желания к ним присоединиться и даже не закрадывается мысль, что отказ от секса равен тому, что я гомик. Я так больше не думаю.

Я реформирую себя самого, превращаюсь в современное государство.

Я выбросил из головы всю бюрократию и только теперь констатирую – ошеломленный, подскакивая от блаженства, – что уже восемь дней не нюхаю кокаин, мне даже не хочется. Никакого напряга. Такого со мной не бывало, если не считать школьные годы и раннее детство. Но потом баронесса Фонсека произвела меня на свет, с тех пор я нюхаю без остановки.

Наверное, за это тот, кто управляет людьми, послал мне достойную награду: «Зеленый крест» наконец-то начинает действовать, пока я стою, впившись глазами в океан, зуд проходит. Я возвращаюсь к жизни: жаркие стоны из соседней комнаты дразнят мое любопытство. Прижимаюсь ухом к стене, тем временем стоны сменяются голосами: ясно, что он – взрослый немец, а она – бразильская девчонка не старше двенадцати лет. Сквозь картонные стены доносится непристойный шорох купюр, потом соседи что-то смущенно бормочут. Секс по необходимости, которому нет оправдания. Нет оправдания сексу, когда в него не подливают топлива легкости и иронии.

Теперь я сам во всем убедился. Я не самый плохой человек. Ну уж нет. И никогда им не был. У меня еще есть шанс, впереди долгое будущее. Мне еще многое нужно сказать и доказать. Я заново появился на свет, и жизнь не намерена меня разочаровывать. Если я не прогнусь под изменчивый мир, однажды он прогнется под меня. Приблизительно так говорил один мой коллега, имени которого я сейчас не припомню.



Гастроли закончились, пора возвращаться в Италию. Я гладко выбрит и свеж. Новый человек. В третий терминал аэропорта Рио я прибываю бодрый, улыбающийся, радующийся всему на свете, сияющий как медный таз. Но не из-за этого мои музыканты и мой менеджер вздрогнули, когда увидели, что я подхожу на регистрацию. Их смутил мой вольный наряд. На мне костюм в цветочек, белое канотье и шлепанцы. Багаж отсутствует. Обливаясь потом, они разглядывают меня из-за тележек, нагруженных чемоданами и музыкальными инструментами, и не понимают. Лишь Дженни Афродите все видит. Он уже обо всем догадался. Афродите у нас умный.

Приближаясь, я читаю по их губам. Дженни скорбно говорит ребятам, без намека на иронию:

– С сегодняшнего дня вы безработные.

Да, Дженни Афродите все правильно понял.

Потому что я ни за что не вернусь к прошлой жизни. Ни за что не буду петь, набрасываться на все проходящие мимо юбки, выискивать граммы кокаина в грязных притонах по всему земному шару. Ни за что не буду мужем, отцом, любовником, женихом, другом. Ничего мне больше не надо. Я хочу задернуть занавески на окнах. Дженни это понимает – ему хочется того же самого, поэтому он знает, как я поступлю. Знает в теории, а теперь еще и на практике – на моем примере. Правда, от меня он такого не ожидал. Меня считали избалованным и поверхностным человеком, который уже не изменится. Не догадываясь, что, когда ты избавляешься от дурной привычки жить так, как я жил, в тебе остается нечто поверхностное, но оно обогащает, а не обедняет. Ребята засыпают меня вопросами – хаотично, перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое, никак не уймутся. Им не верится. Потому что их сердца мало что видят. Меня они по-настоящему так и не знают.

На все их вопросы я даю один исчерпывающий ответ:

– Ребята, я устал. А усталость – лучшая подруга свободы. Живешь всю жизнь и думаешь, что воля, упорство, старание приблизят тебя к свободе. Ни фига. Только усталость приведет в знаменитую комнату без стен под названием свобода. Только когда ты от всего устанешь, можно сказать: я не пойду. Не стану в этом участвовать. Нет, нет и еще раз нет. Свобода – это на все отвечать «нет».

Вот что я сказал, полагая, что ответ был исчерпывающим, но глаза Титты наполнились слезами. Он так расстроился, что не сумел скрыть, насколько я ему дорог, а меня почти зашатало: я ждал от жизни чего угодно, но не думал, что Титта испытывает ко мне искренние чувства.

Человек похож на кока-колу, это всем известно. Встряхнешь его – и во все стороны брызги летят. Кровь и чувства. Тепло и переживания. Все вылетает наружу.

Срывающимся голосом, с подрагивающей нижней губой, Титта, не скрывая рыданий, начинает умолять:

– Какого хрена ты будешь торчать один в Бразилии до конца жизни, Тони?

У меня есть ответ. А вы что думали? Есть ответ, я не вру.

– Я сделаю все, что не успел сделать до сегодняшнего дня, Титта.

– А именно?

– Расслаблюсь, – говорю я с расслабленным видом.

Они мне верят. Гонят прочь сомнения, скептицизм, подозрительность, надежду, что я шучу, и все остальное.

Я объясняю:

– Ребята, я мечтал об этом всю жизнь. Мечтал расслабиться, хотя сам этого не понимал. Когда те, кого ты любишь, рано уходят, они не успевают научить тебя многим важным вещам. Например, умению расслабиться. И мне этому еще учиться и учиться.

Но Рино Паппалардо никак не сдается. Он тоже плачет. Надо же, все меня любят, а я и не знал. Рино в смятении твердит:

– Даем тебе полгода. Нагуляешься и вернешься к нам.

– Посмотрим, – отвечаю я. Но отвечаю так спокойно, не споря, так расслабленно, что они убеждаются: я не шучу. И тут Дженни отделяется от ребят, первый раз в жизни подходит ко мне близко-близко и делает то, чего я никогда не забуду: медленно, нежно целует меня в бритый лоб.

А потом, впервые изменив своей легендарной манере выражаться туманно, он говорит так прочувствованно, что становится страшно:

– Тони, ты мой кумир.

– Я просто никто, – возражаю я.

– Верно, но ты мой кумир.

– Дженни, только, пожалуйста, скажи мне честно, раз все уже кончено. Мы с ребятами умираем от любопытства. Годами места себе не находим.

– Говори.

– Дженни, ты сидишь на героине?

На что Дженни расплывается в искренней улыбке.

И отвечает так просто, как мы от него не ожидали:

– Ребята, вы могли и раньше спросить. Я бы сразу ответил. Конечно, я употребляю героин, и знаете, почему?

– Нет, Дженни, откуда нам знать. У нашего поколения этого не было, – честно говорю я.

– Потому что жить настоящей жизнью очень трудно, – отвечает Тони и улыбается, как дитя.

Ну что? Да, я не ошибался, когда говорил, что Дженни Афродите мудрец. Он тонкокожий и уж точно немало пережил.

Аэропорт Рио умолкает на пару секунд. Я не вру. Иногда так бывает, надо только прислушаться. Находишься в самом шумном месте в мире, и вдруг ни с того ни с сего на какие-то доли секунды внезапно воцаряется тишина. Хотя это кажется невероятным. Вот и сейчас так.

Я тоже долго целую Дженни Афродите в лоб, но у меня нет готового ответа. Я же не интеллектуал.

Я целую их всех по очереди, потом поворачиваюсь и ухожу, шаркая шлепанцами по сверкающему полу аэропорта, как завсегдатай сауны. Не оборачиваюсь, потому что знаю: увижу слезы. Выхожу из терминала и окунаюсь в вечную тропическую жару, с которой больше не расстанусь. Раз, два, три – и проблемы с кровообращением исчезают как по волшебству после долгих лет монашеского смирения. Жара – мой новый друг с тех пор, как, избавившись от вшей, я остался один. Один, зато в Бразилии. Где все возможно и невозможно – и в этом нет ни противоречия, ни логики.



Не думайте только, что все так просто. Не стоит слепо верить всему, что я вам наболтал. На самом деле все не совсем так. Жизнь течет себе потихоньку. Новая жизнь. Старая жизнь. Порой наступает время подвести черту, но не настолько резко, окончательно, бесповоротно, как нас пытаются убедить или как мы сами себя убеждаем, размышляя о жизни. Да, бывает, что раз – и принял решение, но потом все как-то складывается само собой, а ты просто живешь, плывешь по течению. Как-то само и вышло, что я прожил в Бразилии двадцать лет. Мне бы очень хотелось сказать, что я оставался тверд и непоколебим, что я не отказывался от своих намерений. Но так получилось, что иногда я позволял себе вольности. Пару раз сходил в бар, пару раз купил порошка, пару раз подцепил местную красулю. Спокойно, не зацикливаясь. Почти нехотя. Словно для того, чтоб не забыть, как жил прежде. Но искра во мне пропала. Я ненадолго возвращался к прежней жизни так, словно слышал о ней от кого-то другого, но больше не чувствовал во рту вкуса зубной пасты. Ее живительного аромата. Двадцать лет – это много, чтобы твердо идти к поставленной цели, нужно быть очень упорным, а находить рациональные доводы в пользу упорства непросто. За эти годы я расслабился, я, скажем так, жил нормальной жизнью. Но одного я все же не делал: я ни разу не спел. Даже стоя в душе, даже отменно подрочив. Ни разу. Теперь песни – вообще не мое. Окончательно и бесповоротно. А еще, чтобы не накатила тоска по дому, я ни разу, слышите, ни разу не звонил в Италию. Только поддерживал необременительную почтовую связь с Дженни Афродите, чтобы получать деньги за права и существовать на скромные отчисления. Бразилия – красивая и милая страна, окна закрыты занавесочками, жизнь здесь спокойная и размеренная, но иногда от этого на стенку лезешь. Но я понимал, что усталость не прошла и что, позвони я приятелю, жене или дочке, весь выстроенный мной прекрасный замок рухнет. Накатят сомнения, а вскоре я буду сидеть в самолете, чтобы начать все сначала. Удерживал меня призрак усталости от Европы. Лучше так, лучше растянуть удовольствие жить, спрятавшись от всех. За эти двадцать лет в Италии так и не узнали, куда я пропал. Официально я исчез. Не знаю даже, вспоминали ли обо мне, потому что я больше не смотрел итальянское телевидение и не покупал итальянских газет.

Да, поначалу тяжело приходилось. Ноги сами несли к газетному киоску. Я покупал какую-нибудь итальянскую газетенку. Не мог побороть искушение. Какое-то время. Но итальянцы вечно ломают одну и ту же комедию, а для меня в ней больше не было роли. Звучат новые имена, а пейзаж за окном не меняется. Итальянцы – большие мастера устраивать бурю в стакане воды. Они вечно путают кофе с героином. Взрыв бомбы с громким чавканьем. Так что мне вскоре расхотелось покупать газеты. Я решил, что это выкинутые деньги, отжившая привычка.

Когда понимаешь, что новости тебя больше не касаются, ощущаешь собственное величие. В мире может происходить что угодно, но ты не изменишься. Словно ты не человек, а статуя.

Впрочем, я так и не бросил курить, потому что в дальнем углу прекрасной страны, где человеческая жизнь кажется ясной и определенной – мы тешим себя надеждой туда пробраться, а это место недоступнее швейцарского банка, – затаилась боль и не позволяет стать по-настоящему новым, очиститься. Я был полным придурком, теперь этот придурок угомонился, но я знаю, я чувствую, что окончательно он не исчез. Он стоит у дверей, словно вышибала, и, когда вечер окончится, последние гости уйдут, вполне способен пробраться внутрь и все разгромить. Конечно, люди меняются, но всему есть предел.

Измениться – вопрос времени, только если смерть не явится за тобой до срока.



Первые два года в Бразилии я провел на пляже – просто сидел в воде. А еще я бесконечно назначал свидания воспоминаниям. Раньше я жил на такой скорости, что в памяти ничего не укладывалось. Когда всю жизнь нервно дергаешься, хочется остановиться. Моя остановка называлась Натал – красивое местечко у темных, коварных вод, населенных несъедобной атлантической рыбой. Всю жизнь я мечтал о домике у моря, и теперь, когда это стоило пригоршню крузейро, сделал себе подарок. За две комнаты и выходящую на океан террасу я заплатил как за подержанный скутер.

В другой стране можно стать богачом, не надо бояться переездов.

Женщины приближались ко мне с той же беззастенчивостью, с какой в Рио действовали вши, но я наслаждался тем, что напускал на себя загадочность и отвергал бесплатный секс. Домыслы о гомосексуальности я тоже развеял, отвергая авансы со стороны ребят, а этого добра в нищих странах всегда хватает. Они не догадывались, что я просто стал вялым. Весь мир виделся мне размытым. За пару месяцев я завоевал славу таинственного человека, аскета. Тот, кто отказывается от удовольствия, находясь в Бразилии, настоящем рае для искателей удовольствий, либо сумасшедший, либо аскет. А раз я не вел себя как сумасшедший, меня автоматически стали считать кем-то вроде итальянского далай-ламы. Тем, кому можно полностью доверять. Дело дошло до того, что спустя четыре месяца ко мне стали приближаться всякие опасные типы, просившие об одном: дать им совет, как избавиться от страданий. Как легко порой обмануть людей. Даже таких пройдох, как бразильцы. Держись неприступно и строго – и все попадутся на крючок. Я был не похож на других, и из-за этого они воспринимали меня в мистическом свете.

Чисто математический расчет. Если ни с кем не разговаривать и не суетиться, скоро они сами начнут подходить, вот увидите, – так опадает перезревший виноград. Движимые единственным желанием – водрузить вас на пьедестал. Быть подданным куда удобнее, чем принимать решения, хотя и скучнее, с этим не поспоришь.

Я мог соврать, что предсказываю будущее, – они бы поверили. Так появляются маги, шарлатаны и «хирурги», копающиеся у больных в животе. Они врут, а люди верят, потому что им больше нечего терять. Люди – сложно устроенные существа, они вечно воображают, будто движутся по краю обрыва и что путь назад закрыт, хотя они просто проживают жизнь. Путают однообразие с катастрофой. Распространенное заблуждение. Рано или поздно в это болото попадают и тибетский монах, и успешный плейбой. Откажись от общения, и все изгои земли соберутся вокруг тебя, как много лет назад люди собирались вокруг костров на пляже в Форте-деи-Марми.

Ты отказываешься от удовольствий, а им хочется знать, как это у тебя получается, – не потому, что сами они от чего-то намерены отказаться, еще чего! Им просто хочется, хочется, страшно хочется. Хочется детей, которых они не могут иметь, хочется денег, которые они не способны заработать, хочется мужчин и женщин, которых они не умеют соблазнять, хочется, чтобы отступили болезни, которые они не умеют лечить, хочется, чтобы в пятьдесят шесть лет тело, поврежденное акушерскими щипцами при появлении на свет, стало как новенькое, хочется, чтобы у них появились удивительные, меняющие все вокруг способности, хочется, чтобы их жизнь превратилась в череду сенсаций, в центре которых они сами, хочется любой ценой стать другими, заполучить то, что есть у других. Если бы не это неослабевающее, словно отлитое из чугуна желание обезьянничать, люди бы сдулись, как валяющиеся на полках футбольные мячи. Им все время хочется карабкаться вверх, мысль о том, что там, где они сейчас, тоже неплохо, заранее с ужасом отвергается. Голова у них забита глупыми фантазиями. Ничего не поделать. Мы ведем себя сами с собой как снобы. Нервно перелистывающие глянцевые журналы. Из-за этого люди ставят себе цели, придумывают проекты. Из-за этого они совершенно невыносимые. Напыщенные. Старые мешки с костями, строящие воинственные планы вернуться в мир, словно впереди у них целая жизнь, и забывающие прихватить с собой катетер. Со слезящимися от надежды глазами они вглядываются в будущее так, словно оно маячит на горизонте, а оно, это будущее, давно обосновалось в столовой. Юнцы, недооценивающие очевидные и необратимые последствия физического упадка и считающие, что они-то никогда не заржавеют. Годы идут, а они обижаются. Когда им понадобится на четырнадцать секунд больше, чтобы выйти из автомобиля, они поймут. Привет, радикулит, мой навязчивый приятель. Тут они, как волынщики, спускаются с гор на землю, вооруженные неоплаченными счетами от армии мускулистых остеопатов и жизнерадостных физиотерапевтов. От сегодняшних знахарей. Которые наболтают с три короба, и никто, даже Господь Бог не разберет, правда это или вымысел. Но, чтобы не терять надежду, приходится верить. Надо как-то жить дальше, даже если болячки поймали тебя в свои сети.

Среди менее странных случаев помню женщину, которая умоляла помочь ее собаке, страдавшей от сильной головной боли. Как ей удалось догадаться, что у собаки болит голова, – вот загадка. Впрочем, каких только бед мы не воображаем себе в малейших подробностях, когда свободное время несется под откос, отпустив ручной тормоз. Никто больше не верит в то, что у него все благополучно, если благополучие не выряжается как шлю-ха и не выкрикивает лозунги в громкоговоритель. Нужно, чтобы нам о нашем благополучии орали в лицо, как орут проходящие военную службу идиоты, выстроившись на плацу, иначе мы не поверим. Нам кажется обманом, глупой шуткой, когда уставшая шлюха уходит спать и ты остаешься один, а потом утром выпиваешь стакан воды и понимаешь: у тебя все в порядке.

Нет, нам не верится.

Всем кажется, что сначала нужно запустить над морем фейерверк, потом долго трахаться, как в порнофильме, и только потом можно сказать: о да, у меня все в порядке. Распространенное заблуждение. Все, чему нас учила улица, одноклассники, вбитая в голову дурь, заводит нас не туда. Чтобы хоть что-то понять, нужно ждать, пока станешь умирающим старикашкой с изношенной простатой. В итоге слабый свет может увидеть только сердечник, диабетик или человек, переживший инфаркт. Поэтому мы и стоим, раскрыв рот, выуживая советы. С этим тоже ничего не поделать. Пока ты здоров, вынашиваешь нездоровые надежды. Несоразмерные. Нужно, чтобы тебя хорошенько стукнули по голове. Или по яйцам. Чтобы ты успокоился.

Постепенно я стал это понимать, и поэтому в моей новой жизни приключения в обычном смысле закончились. Но я не жалел. Вернее, были новые приключения – новая, неизвестная доселе рутина, пьянящая повторяемость действий, расширившееся пространство, которое на самом деле примиряло меня со вселенной и со всем, что меня окружало, – в Бразилии тебя мало что окружает, и это прекрасно. Не отвлекаешься на пустяки, не чувствуешь себя отсталым, никуда не надо бежать. Да пребудет с вами покой, как пребывал со мной, пока я находился в Бразилии. В одиннадцать – баиньки, я сразу же засыпал, как счастливый младенец. Рано утром меня ждал щедрый, как в гостинице, завтрак. Спокойная жизнь невероятно притягательна, можно позволить себе завернуться в одеяло повседневности и тихо дремать. Спокойная жизнь – как дорогое датское пуховое одеяло. Отодвигаешь занавеску и в очередной раз говоришь «доброе утро»: запахи бьют в лицо, но не больно. Пойду прогуляюсь, а после поем кальмаров. То, что останется, доем вечером. Сам на себя любуешься, хотя ничегошеньки не происходит. Готовишь кофе и смотришь, как он поднимается в кофейнике, до последней капельки, все равно нечем заняться. Придумываешь повседневные ритуалы. Медленно моешься, разглядывая в зеркало увядающее тело – некогда прекрасный храм. Умерли все архитекторы, умевшие ремонтировать наши тела, когда те переставали выполнять акробатические трюки, как в молодости. У тела существует предел возможностей, вернее, у меня нет денег, чтобы расширить эти пределы. Влюбиться в собственные морщины и неровности кожи, обнаружить забытые бородавки и родинки, мечтать, что сможешь родить, как рожают женщины, чтобы не быть одному. Впрочем, и одиночество – друг, «спутник», как представляют своих женихов всякие цацы в модных, таящих опасность миланских гостиных. Я этот Милан хорошо знал, возьмись я бегло описывать самые невероятные миланские приключения, воспоминаний хватит на семь романов.

Готовить, словно революцию, поход в магазин с единственной целью: купить лупу, чтобы разглядывать свои волоски. Вот что я вам скажу: когда дни текут медленно, ты снова обретаешь связь с телом, которое прежде просто использовал, а теперь бережешь. Дотронуться до собственной руки и сказать удивленно: это рука, а не инструмент, чтобы щупать, хватать, пихать. Обыкновенная рука. Чудо, которым хочется любоваться.

А еще ценить как наивысшую радость, если поднимается температура. Прежде лихорадка была досадным препятствием, мешавшим жить на всю катушку, теперь она подчеркивает твои слабые и сильные стороны. Когда ты один, из-за лихорадки можно поплакать – слезы принесут облегчение, помогут быстрее аспирина.

Чувствовать себя как коты, ведущие блаженную жизнь, потому что им на всех наплевать, им важно найти идеальную, удобную позу. Поэтому я котов ненавижу. Они решили проблему, даже не поняв, в чем она заключается. Люди на такое не способны.

Часами наблюдать прохожих за окном. Бразильцам неведомо, что такое «спешить». Это типично для стран с высокой безработицей. В этом бразильцев никто не обскачет. Вглядываться в неспешные движения людей так, чтобы эти движения стали твоими. Развалиться в шезлонге и смотреть, как парни заигрывают с девчонками, а девчонки с парнями. Тихо посмеиваясь с видом много всего повидавшего человека. У них в голове один секс, и это правильно. Но они, занимаясь самым популярным в мире видом гимнастики, мечтают влюбиться, получать удовольствие, смеяться, не быть одинокими. Поразительно, сколько надежд люди связывают с сексом. Кажется, что он панацея от всех бед, а все дело в адреналине, который в течение семи минут зашкаливает – забываешь, что простужен, – но потом все будет как раньше и даже хуже, потому что нельзя сразу же снова прокатиться на этой карусели.

Впрочем, и пляж, если к нему привыкнуть, действует как анестезия, нагоняет скуку. Вначале ты наслаждаешься, потом шум волн начинает казаться однообразным, превращается в колыбельную, из-за которой трудно дышать, особенно когда терзает бессонница. Наблюдать за двенадцатилетними пареньками – теми, кто от природы мастерски владеет мячом, а потом в Европе будет принимать допинг, – поначалу здорово, потом все превращается в грустный цирк. Я набивал пузо морскими гадами – вкуснейшими, огромными, размером с арбуз. Но всякий шикарный обед когда-нибудь заканчивается. Невозможно прожить всю жизнь, сидя перед морем. Лоредана[46], можно сколько угодно обманывать ближнего, распевая про штормящее зимнее море и огромные волны, заставляющие примириться с жестокими силами природы, но потом смотришь на улицу и понимаешь: погода плохая. Зимой с моря дует такой ветрила, что ноет душа и одновременно ноет все тело. Что тут поделаешь. Ни один зонт не выдерживает льющегося горизонтально дождя. Плохая погода в Бразилии хуже плохой погоды в Исландии. Песок висит в воздухе, не позволяя открыть глаза и превращая тебя в сфинкса росточком метр семьдесят. Забивается под ногти и под волоски на руках. Зимой на море не лучше, чем высоко в горах. Океан пробуждает первобытный страх. Превращается во врага, которого невозможно победить, никогда, ни за что. Если долго смотреть, понимаешь, что в море пусто. Прелестный вид становится в тягость. Красоты природы тешат до известного предела. Мне, если честно, больше нравится там, где умирают и трудятся люди. Или трудятся и умирают. Но дело не в этом. Дело в том, что я совсем недолго могу жить оседлой жизнью. Бродяжничество у меня в крови. На самом деле мы меняемся ради того, чтобы меняться. Вряд ли стоит беспокоить Господа Бога мелкими людскими поступками.



Так я переехал в Манаус, огромный город в самом сердце Амазонии. Кстати, что немаловажно, самые мерзкие в мире итальянские чартеры туда еще не добрались, в то время как Натал уже превращался в филиал Кастель-Вольтурно или Беллария-Иджеа-Марина.

Впрочем, приехав в Манаус, я сразу понял одну простую вещь: зачем-то я усложнил себе жизнь.

Люди здесь испокон веков мирно уживаются с тараканами. Огромными и вонючими. Похожими на патинированных собак. Блестящими, как черный бильярдный шар. Пугающе молчаливыми, ведь тараканы не лают. Переходя улицу, они сначала смотрят направо, а потом налево, чтобы не попасть под колеса. У них много дел, они торопятся. Носятся по всем районам города со скоростью олимпийцев, привыкнуть к их присутствию невозможно.

Я боялся их, когда приехал, и так же боялся до последнего дня восемнадцатого года пребывания в Бразилии.

Они живут у тебя за кроватью и моются в твоей раковине. Смотрят на ДДТ и ехидно смеются, как вожаки каморры. Тараканам Манауса плевать на ДДТ. Они поглощают его вместо аперитива круглые сутки, не заедая орешками. Война с ними заранее проиграна – впрочем, против них воевал я один, потому что местные – за что я их невероятно уважаю – к тараканам совершенно равнодушны. Они их не замечают и сохраняют превосходство, которое предписывает вести себя величественно, как люди из высшего общества, и не обращать на тараканов внимания. Так жители Монако не замечают бедняков.

Потом, спустя несколько недель, я поспрашивал местных, и мне посоветовали поставить ножки кровати в тазики с водой, чтобы тараканы не пробрались туда, где я сплю. Но тараканам на это было плевать. Холодные и рациональные, как снаряженная всем необходимым команда скорой помощи из Хьюстона, они изучали проблемы, анализировали и решали их. Тратя на размышления две-три секунды. И ни секундой больше. Нечто невероятное, оставалось лить горькие слезы, признавая собственное поражение и бессилие. Можно было бы разинуть рот от удивления, но вряд ли стоило это делать – не дай бог таракан запрыгнет в рот, как попкорн.

Они ныряли в воду, задерживали дыхание, плавали в тазике без маски и трубки, а потом деловито карабкались по ножке кровати. Тренированные, мощные и упорные, как морпехи. Тараканы умеют все. Им подвластны все виды спорта и все способы ведения войны. Да кто же они такие? У меня нет слов. Чемпионы по десятиборью. В день, когда их пригласят участвовать в олимпиаде, темнокожих чемпионов охватит паника.

Таракан умеет все. Таракан из Манауса – бог. Я не преувеличиваю.

Но, если честно, что больше всего удивляет, вводит в ступор и поражает, как будто ты увидел летающую тарелку, – это размер тараканов. Тараканы Манауса воистину монументальны. Они не попадают под определение насекомых – по размерам они ближе к кошачьим. Чем внушительнее их размеры, тем большее мазохистское наслаждение ты испытываешь – ты словно встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь. Все равно что всю жизнь прожить в зоопарке. Нельзя привыкнуть к жирафу, никак нельзя. Жираф – это живое чудо, причем и для самого жирафа тоже. И тараканы такие. Все время удивляешься одному и тому же. Их быстрота поражает, как мировой рекорд на стометровке. И так каждый день, каждый час.

Порой ночью случается фатальная встреча: таракан оказывается на тебе. Но не успеваешь ты соскочить с постели – он уже на плинтусе. Стремительный, как гепард, и даже быстрее. Потешается над тобой и каждое мгновение напоминает, что победить его невозможно. Битву против скорости не выиграть. Лежа во тьме, мокрый от пота, радуешься, что не умер от разрыва сердца, а он, стремительно, как падающая звезда, уже умчался к даме с нижнего этажа. Ищешь повсюду этого доисторического мерзавца, а его и след простыл. В конце концов в ужасе, почти против воли, шепчешь древние жалобные молитвы, которые мама напевала, не вкладывая в них серьезного смысла: «Явитесь, спасители, сгиньте, мучители».

Половину времени, прожитого в Манаусе, я был занят одной неотступной мыслью: куда же заполз таракан?

Иногда кого-нибудь из них удается убить, но особого удовлетворения не испытываешь: тебе прекрасно известно, что проблема не решена. Убьешь одного – придет сотня. Здесь, в Амазонии, маоизм не выживет. Выживут только древние чудовищные звери да вьющиеся растения, которые хлещут по плечам. Спишь и видишь кошмары, бредишь: чудится, будто тараканы окончательно победили, ты видишь, как они сидят в баре, пьют пиво, поздравляют таракана, который взял в лизинг машину у другого таракана, как они флиртуют друг с другом в ресторане, как поднимают бокалы с «Вдовой Клико», как заправляют машины бензином, а люди неуклюже ползают на четырех лапах, и никто над ними не смеется, даже тараканы – суровые, осознающее свое превосходство хозяева мира.

Это тараканы терпят тебя в Манаусе. А не наоборот.

Деятельные, как пчелы, стремительные, как гепарды, хитрые, как лисы, осторожные, как муравьи, голодные, как стервятники, благоразумные, как белки, а еще они никогда не спят. Никогда. Клянусь. Ни разу не видел спящего таракана. Им некогда, им надо захватить мир, и они решили, что начнут с места, где сейчас проживаю я. С квартиры на четвертом этаже в безликом районе не в самом центре Манауса, ближе к окраине. Здесь у них генеральный штаб, где они готовят серию государственных переворотов по всему миру. Тараканы решили войти в историю, не поднимая шума в газетах и не теша самолюбие появлением в телевизоре. Как масонская ложа. Тараканы не тщеславны, они как гиены или шакалы. Когда вся твоя жизнь подчинена единственному, грандиозному проекту, для тщеславия места не остается.

Тщеславие – ненужная мишура.

Другое, что, как мишура, мешает жить в Манаусе, – это влажность.

Если в какой-нибудь забегаловке вы упомянете ветерок, на вас посмотрят так, будто вы рассказали сказку без конца. Как на инопланетянина. Который еще не врубился. В Манаусе никогда, даже по чистой случайности ветер не дует: вокруг, в Амазонии, возвышаются миллиарды деревьев высотой тридцать пять метров. Кислород словно попал в старую лужу, застыл на ее поверхности, ты дышишь кислородом, произведенным миллиарды лет назад, всегда одним и тем же. Вдыхаешь то, чем дышали динозавры и лишайники. Здесь есть три вещи: влажность, тараканы и красивейшие женщины на земле. Много лет назад орды немцев, искавших здесь каучук, заодно искали общества бразильянок, которым они дарили дочек-мулаток с голубыми глазами. Сегодня эти женщины живут в Манаусе. Здесь больше всего в мире метисов. Однако только наивный и неискушенный человек может подумать, что женщины приносят радость и облегчение в награду за жизнь, где есть одни тараканы и липкая жара. Ничего подобного. Достаточно посмотреть на этих спустившихся на землю богинь секунды три, и у тебя сразу возникает комплекс неполноценности. Не догадываясь о своей красоте, эти женщины в огромном количестве бродят по городу. Успешный бродвейский спектакль, который показывают круглые сутки. Их можно встретить даже глубокой ночью – влажность и тараканы не дают уснуть. Если в мире есть совершенство, оно обрело пристанище здесь, среди женщин Манауса. Похороненных заживо среди умирающих, непроходимых лесов. Увидишь таких женщин – и задохнешься от восторга, они настолько красивы, что подавляют всякое желание. Неслыханная по своей мощи красота просто парализует. Никто не мечтает перепихнуться с «Венерой» Кранаха. На нее можно только смотреть, не веря, что с этой дамой можно и роман закрутить. Так и эти создания. Смотришь на них – и все. А если они дают понять, что готовы сблизиться, ты оказываешься не готов. Ведь тебе хочется смотреть и смотреть. Нельзя изнасиловать произведение искусства, нельзя совокупиться с картиной Караваджо. Нет, так не делают. Совершенство руками не трогают, никогда. Иначе дойдешь до самоубийства. Вот что я думаю. А вы и не ожидали. Только дураки могли решить, что упорное нежелание ходить в музеи и повышать культурный уровень означает, что я не знаю и не люблю «Венеру» Кранаха. Каждый человек способен чем-нибудь удивить. А я – больше других. Фонсека многому научила меня и Димитрия Великолепного.

И все-таки в Манаусе надо быть осторожным и с женщинами, и с тараканами: здесь, выйдя на улицу, не отправляются в уютную тратторию, куда там, здесь повсюду пираньи и анаконды, черные вдовы и не описанные учеными насекомые. Рыгнут на тебя – и на всю жизнь отравят.

Окрестности Манауса – поле битвы бога и человека. Дуэль без начала и конца. Меня об этом предупреждал один друг, он сразу мне объяснил, что, если бы нам было суждено умереть, мы бы погибли здесь, в Амазонии. Ударит хвостом крокодил – и можно спокойно ложиться в подобранный по размерчику гроб.

Главное – чтобы гроб не забыли закрыть, иначе кое-кто составит вам компанию и после смерти. Вы наверняка уже догадались. Ну конечно! Они, кто же еще. Мерзкие черные какашки на ножках.

Поскольку в этом совершенно ни на что не похожем городе было так много враждебного, я сразу решил найти себе настоящего друга, ни на кого не похожего друга. Поверьте, когда из-за тараканов не можешь спать, из-за влажности не можешь дышать, из-за женщин утрачиваешь желание и постоянно помнишь, что ты урод, нужно, чтобы кто-нибудь бескорыстно утешил.

Мое утешение явилось в облике Альберто. Итальянца из Ангри, самой глухой провинции, который жил здесь уже долгое время и который в отличие от меня рискнул жизнью и женился на одной из местных богинь ростом метр семьдесят семь. И это Альберто, по сравнению с которым Аминторе Фанфани[47] красавчик. У Альберто не ноги – буксиры. Такие легко сдвинут дом.

А вот как я с ним познакомился. Я сидел в баре и пил кофе: за столиком я был один вместе с шестью тараканами, явившимися без приглашения. Как вдруг какой-то человек – невысокий и полноватый, но вместе с тем плотный, как железобетонная плита, – увидел меня и заорал, как орали зрители на концертах:

– Надо же, Тони П.!

Отлично. Признаюсь, приятно быть настолько знаменитым, что тебя узнают даже в джунглях.

Он повернулся ко всем находившимся в баре бразильцам и стал вопить, словно в него вселился бес:

– Вы только поглядите, мои темнокожие друзья! Вы знаете, кто он такой? Это бог. Когда он поет, деревья падают. Поняли, дурачье?

Местные смотрели на него как на пустое место. Им было вообще плевать. Но он не унимался, не замечал, что всем вокруг неинтересно, схватил за руку одного парня и приказал ему с жесткостью, которая, как я обнаружил позже, была ему свойственна:

– Иди поздоровайся с ним, с этим чудаковатым богом, который поет лучше Синатры.

Бразильца это окончательно достало, и со скоростью, которой можно научиться только у тараканов, он выхватил нож и приставил его к волосатому круглому пузу Альберто.

Потом я вам все подробнее объясню, а пока скажу, что у Альберто не хватает четырех пальцев – трех на правой и одного на левой руке, потому что одно время он водил туристов по лесам Амазонии, а там, если опыта маловато и плохо знаком с местным зверьем, нередко приходится жертвовать пальцами.

Тем не менее ладонью правой руки, не обращая внимания на нож, Альберто залепил парню такую пощечину, что бедняга рухнул прямо к моим ногам, – он летел, как лыжник на крутом склоне, когда тот падает и не может остановиться. Так и этот парень пролетел мимо меня и очутился в заснеженном лесу. То бишь прокатился по полу, скользкому от разлитого вчера пива, и брякнулся о плинтус, как самолет падает на землю. Правда, он принес некоторую пользу и, возможно, установил мировой рекорд, укокошив за полсекунды шестнадцать мирно пасшихся здоровенных тараканов. А нож оказался в руке у Альбертино. Тут из-за ржавых железных столиков повскакивали четырнадцать красавцев-бразильцев, встретиться с которыми я никому не пожелаю. Приятели лыжника из Манауса. Не пожелаю никому с ними встретиться, потому что они привыкли орудовать мачете, как мы с вами привыкли орудовать вилкой и ложкой. И все уставились на Альберто с выражением, которое можно было понять по-разному, но только не как симпатию. А тот швырнул на пол нож почти с отвращением. Так он показал, что уверен в себе: я один, вас четырнадцать, неужели я не справлюсь без ножа? Легко.

Альберто Ратто можно упрекать во всем, чем угодно, но только не в трусости.

Потом он поднял руки и, располагая всего шестью пальцами, сказал с уверенностью, которой я не встречал у самых крутых мафиозных боссов:

– Сейчас я вам задницу надеру – всем четырнадцати.

Я не верил своим ушам и своим глазам. Именно в тот момент, соединив несколько нейронов, я произвел следующую мысль: «Надо непременно подружиться с этим парнем».

И я закурил «Ротманс лайт», надеясь насладиться шоу, в ходе которого бар будет разрушен.

Потому что даже дураку понятно: сейчас начнется драка, которая войдет в историю. Драка драк.

Нечего морщить носики, мои образованные друзья, не надо идти против природы и строить из себя культурных людей, не надо пересказывать пару-тройку скучных и скверно изданных книжонок, которые вы прочитали, драка – это прекрасно, это даже лучше, чем трахнуть Раффаэллу Карра, когда та была на пике сексуальной доступности и предлагала себя всем подряд – «от Триеста до юга страны»[48]. Кто о драке противоположного мнения – жертвы психоанализа и прогресса, такие не пойдут далеко. Даже если их лечит по страховке сам Фрейд.

Драка – это прекрасно. Драка – как наркотик. Драка – это драка.

Не без удивления отмечаю: услышав угрозы Альберто, эти четырнадцать, несмотря на количественное преимущество, вздрогнули. Наверняка они подумали: лучше не связываться с парнем, который спокойно, не без удовольствия ожидает возможности схватиться с противником, явно превосходящим его числом. Эта мысль пришла им одновременно, арифметика их не убеждала, но было поздно. Когда зашел слишком далеко, трудно вернуться назад, если только не боишься показать себя последним козлом, а современный бразилец, надо признать, не хочет выглядеть последним козлом. Поэтому все четырнадцать выстроились в узеньком проходе, надежно перекрытом стальными заграждениями.

Я сказал себе: не может быть, что все так просто. Или этот Альберто прячет в трусах автомат, или через пару секунд появятся пятьдесят шесть его дружков.

Я ошибался. Он был один. Один с шестью пальцами.

И с твердым, непоколебимым намерением отправить всех четырнадцать парней туда, куда он уже отправил истребителя тараканов. Альберто не остановился бы ни перед стеной, ни перед Господом Богом, ни перед бумагой, на которой написано, что ему грозит каторга. Альберто никому не остановить. Потому что ему нечего терять. А мне очень нравятся люди, которым нечего терять. Когда я таких встречаю, мне словно вводят сто граммов кокаина. Я закипаю. Благодаря таким, как он, я сажусь за игровой стол и наслаждаюсь жизнью. Я так растроган, что готов смеяться и плакать.

Такие они, нынешние дети: чтобы поиграть лишние полчаса, продадут мать родную.

Люди, которым нечего терять, ненасытны. Жрут, пока не начнет тошнить. Но разница между мной и всеми остальными в том, что мне, когда меня тошнит, очень даже нормально. Для меня это не проблема. Поэтому я не приспособлен к жизни. Поэтому я один. Теперь я наконец-то нашел того, кто не отстает от меня. И даже больше: идет на шаг впереди. Этот демон – Альберто Ратто, уроженец Ангри. Селения, соответствующего тонкому, доселе неизвестному науке звену цепочки, которая соединяет шимпанзе и человека, края, где появились на свет многие подобные Альберто. Пусть жители Ангри не обижаются. Для меня это достоинство, а не недостаток.

А потом, словно по волшебству, как в самой прекрасной сказке, началась драка драк. Спроси меня по ее окончании, готов ли я заплатить десять тысяч долларов за то, чтобы увидеть то, что я увидел бесплатно, я бы не раздумывая согласился. Влез бы в долги, лишь бы увидеть в деле Альберто Ратто.

То, как люди проявляют себя в деле, не перестает удивлять тех, кто рядом, да-да.

Следить за игрой величайшего в мире футболиста, читать величайшего в мире писателя, изучать безошибочные, точные до миллиметра движения величайшего в мире плотника, слушать с восторгом величайших в мире певцов – от этого на глаза наворачиваются слезы. Те же слезы сейчас, спустя целую вечность после той драки, стоят у меня в глазах, потому что я твердо знаю: передо мной, чтобы доставить мне удовольствие, выступил величайший боец всех времен. А если вспомнить о физическом недостатке, который мешал ему хватать противника за ворот, нос, волосы и руки, вы сами поймете, насколько ему было трудно. Но в тот день у Альберто Ратто трудностей не возникло. Он был в своей тарелке. Чего не скажешь о четырнадцати бразильцах. Которым требовался важнейший ресурс – время. А его никто и никогда не подарит. Особенно Альберто Ратто. Ну уж нет, Альберто прекрасно известно, что время дарить нельзя, иначе не справиться с количественным превосходством. Этим четырнадцати еще бы пару секунд, чтобы выстроить оборону, но фигушки.

А теперь представьте, как здоровый, тяжелый мяч начинает носиться по бару, словно отскакивая от стен, с неслыханной скоростью, с безжалостной силой сметая все на своем пути, кроме меня – я схоронился под столиком в привычной компании семнадцати тараканов.

Вы уже догадались: мяч – это Альберто Ратто.

Беспорядочно, непредсказуемо, действуя почти наобум, Ратто носится и крушит все подряд, не разбирая, люди перед ним или предметы. Он уничтожает все, что ему попадается, бросаясь всем телом на посетителей, кофейные чашечки, пивные бутылки, настенные календари, официантов, бестелесную кассиршу, хозяина заведения, тараканов, транзистор, старый кассовый аппарат, мелкие монеты, ведра для мытья пола, бутылки с кашасой, железные стулья, витрины, стаканы, перегоревшие лампочки и вентилятор, годами тщетно боровшийся с влажностью. На все, все, все.

Наш Ратто – ураган, превосходящий мощью обычные ураганы.

Наш Ратто – горизонтально летящая бомба.

За восемнадцать минут он уничтожает все, буквально все. Все и всех, кроме меня – своего нового друга. Трудно об этом рассказывать, особенно если вспомнить, что Ратто – пятьдесят лет, а не двадцать пять. И что смертельный ураган носится в полном, абсолютном молчании. Ни оскорбления, ни крика, не слышно даже напряженного дыхания. Сейчас он серьезен, хотя обычно весел и любит шутить. Максимально сосредоточен, хотя в жизни много на что отвлекается и много чем увлекается. Но не сейчас, не в это мгновение. Он как дорожный каток, за рулем которого настоящий профессионал, и у того мало времени. Поэтому он делает все как надо. Чтобы ничего не осталось, чтобы все, что находилось в этом баре, было разрушено. Дело принципа. Он хочет, чтобы этот бар навеки запомнил: жизнь поделилась на две части – до Ратто и после Ратто. По сути, каждый мечтает вписать свою страницу в историю человечества. Альбертино из Ангри сделал этот бар главой книги, в которой школьник прочитает о новом герое.

Когда наконец Альберто Ратто замирает, выясняется, что никому и ничему не удалось сохранить вертикального положения. Все и всё, вещи и люди валяются на полу. Бар кажется намного просторнее. Визуально он выиграл. Так бывает, когда покупаешь пустую квартиру, а заставишь ее всякой дурацкой мебелью – и она кажется малюсенькой, тесной. Здесь же произошло обратное. Если взглянуть на Альбертино, можно прочесть в его глазах, что он доволен. Он все сделал как надо, хотя сам в крови: пока он носился, сметая все на своем пути, в его тело, с головы до ног, вонзались осколки стекла, он похож на любителя радикального иглоукалывания.

Ему на капающую кровь наплевать, хотя я бы на его месте испугался до обморока. Куда там! Он опять насмешлив и весел. Улыбается. Все ясно. Работа сделана, впереди куча свободного времени. Самое малое, что я могу сделать, – отвести его к врачу, чтобы остановить кровотечение. И тут знаете, как поступает наш Альберто, словно мальчишка, которому после школы разрешили зайти к приятелю?

Он говорит с нежной улыбкой, которую я никогда не забуду: