– Но где же ты есть?

– Кики…

– Ты не умеешь слушать. Остановись, замри и слушай!

– Ты верен!

Олег выслушивал тишину минут десять, улавливая каждый шорох, пока не убедился, что ни рядом, ни на лугу никого нет. И сразу же ощутил облегчение. Наверное, это были причуды акустики, обычные в горах…

– Я не смогу.

И потом еще часа полтора бродил по опушке леса, пока в котловине совсем не стемнело, хотя на горизонте еще сияли багровые заснеженные гольцы, и убеждал себя, что все услышанное – всего лишь собственные фантазии, безудержный разгул воображения, подстегнутого внезапным летним пейзажем среди ранней весны, запахом травы, тепла и тоскующей мужской души. И почти убежденный, нарвал большой сноп травы и пошел назад, чувствуя всю дорогу, что ему хочется оглянуться назад.

– Чего не сможешь? Скажи мне. Ты мне должен сказать.

У костра уже хозяйничал топограф.

– Я… я…

– Ты… ты… мудак, вот ты кто.

– Видал? – спросил Олег, сразу ощутив знобящий холод реки и снега. – Как в сказке…

– Возможно.

– Знаешь что? Не переживай, через какое-то время я буду той, кто протянет тебе руку помощи и соберет осколки разбитых чувств. Потому что безусловно что-то разобьется. Потом не говори мне, что я тебя не предупреждала.

Спутника трава заинтересовала лишь тем, что он отыскал в снопе и отложил отдельно подходящую для чая. И высыпая в котелок с водой пакет горохового супа, весело выругался.

Она подходит ко мне, звонко целует меня в губы и растворяется в ночи.

– А я думаю, что за преломление?.. Большая разность температур, восходящие теплые потоки! Весь и фокус! Утром атмосфера уравновесится, отстреляем точку…

После ужина Зимогор предложил пойти на ночевку в лето, на луг, однако топограф побоялся оставлять без присмотра свои приборы, а тащить с собой тяжеловато, нарубил кедровых веток, сделал постель и забрался в спальник у костра.

Анна и Жанна

– Знаешь, там потрясающая акустика, – осторожно попытался сманить его Зимогор. – Слышны какие-то голоса…

Я медленно прогуливаюсь по парку, чтобы скоротать время; я пришла раньше.

– Да это все специфика атмосферы, – сонно пробурчал топограф. – Ну и положение гольцов, разумеется…

Сегодня солнечно, и в парижском воздухе ощущается весна. Мое черное пальто притягивает лучи солнца, я чувствую его тепло.

Олег настелил лапник с другой стороны, завалил в огонь конец толстого кряжа и лег. Бесконечный шум весенней горной речки снимал все самые нелепые и буйные мысли, усмирял и убаюкивал фантазии, так что через четверть часа он уже начинал дремать, однако в костре громко треснула головешка, и забитая в сознание привычка проверить, не отскочил ли уголь на спальник, заставила его открыть глаза и приподняться.

В саду практически безлюдно, но кто-то позади меня идет с той же скоростью, что и я. Я слышу звук шагов, я чувствую на себе взгляд. Я чувствую, что за мной следят. Это всего лишь моя догадка, мое ощущение, но оно очень ясное.

У него в изголовье, протянув руки к огню, сидела женщина. Ярко освещенное лицо ее, чуть прищуренные от жара и дыма глаза, полузаплетенные в косу пепельные и огненные от пламени волосы, лежащие на плече, холстяное, длинное и очень широкое платье, стянутое шнуровкой по талии, у горла и возле запястий, так что образовывались светящиеся матерчатые фонари и в них просвечивало тонкое гибкое тело, – все это вначале показалось призраком, возникшим из переливчатого, гипнотизирующего слух речного шума.

Тонкие пальчики и ладони светились от огня и казались ярко-розовыми.

Я делаю вид, что ничего не происходит, и ускоряю шаг. Скорость шагов за моей спиной также увеличивается. Я замедляюсь, потом совсем останавливаюсь. Тишина. Шагов больше не слышно.

Я оборачиваюсь и вижу очень молоденькую девушку, она стоит неподвижно, одна, на пустой дорожке. Она оглядывается по сторонам, делая вид, что высматривает кого-то среди деревьев. Это выглядит нелепо и инфантильно. Я замечаю, что она наблюдает за мной краем глаза.

– Что же ты не услышал меня? – спросила она, по-прежнему глядя в костер. – Я тебя потом еще долго звала…

Она кажется совершенно безобидной, у нее живое и красивое лицо с красными щеками, белой кожей и длинными черными волосами, заплетенными в косу.

Зимогор покосился на взбугрившийся мешок топографа – спал без задних ног…

– Кто ты? – шепотом спросил он.

Я снова иду, она продолжает следовать за мной, я слышу ее шаги за спиной. Ускоряю шаг, она тоже. Снова останавливаюсь, оборачиваюсь и вижу, как она рассматривает дерево, первое попавшееся ее взгляду из многочисленных деревьев в парке. Она его так пристально разглядывает, как будто увидела на коре дерева что-то исключительное, необычное. Она не умеет притворяться. Я подхожу к ней ближе и вижу, что у нее горят щеки. Думаю, что ей стыдно, потому что я заметила ее слежку.

– Твоя жена, – проговорила женщина. – Ты помнишь меня?

– Почему ты следишь за мной?

– Нет… Почему я должен помнить? – Олег потянул замок спальника, высвобождая плечи, однако почудилось – видел! Знает ее! Неизвестно откуда, как, почему, но знает, и мало того, она близка, эта женщина! Он помнит ее руки, глаза, губы, волосы, помнит, как она улыбается, смеется и плачет. И даже имя мелькнуло в сознании, никогда не слышимое, странное – Лаксана. И будто он много-много раз произносил его когда-то, и это звучание, как и все остальное, узнается в ней, как в родном человеке!

Девушка резко поворачивается ко мне и выражает удивление, немного наигранно. Затем она оборачивается, давая мне понять, что она подумала, будто я обращаюсь к кому-то за ее спиной.

Однако это ощущение длилось секунду, не более. Потом оно пропало вместе с ощутимым толчком воздуха в лицо – словно сдул кто-то! – и перед ним очутилась та же самая женщина, но уже совершенно незнакомая.

– Вы ко мне обращаетесь?

Смущенный и подавленный собственными чувствами, он смотрел на нее и, должно быть, выглядел идиотом, потому что она вдруг улыбнулась чуть надменно и еще выше приподняла подбородок, глядя свысока.

– Да. Именно к тебе. Почему ты за мной следишь?

– Узнал меня? – спросила тихо, и опять на короткий миг он вспомнил этот голос, но опять было легкое дыхание в лицо, словно сдувшее память.

– Нет… я не слежу за вами.

– Ты слишком хорошо воспитана, не умеешь врать.

– Узнал, – помимо воли и с трудом произнес он, чувствуя полную заторможенность речи и мысли.

– Я вас не знаю.

– Не вижу, – высокомерная, горделивая улыбка все еще приподнимала и так высокие брови. – Неужели сильно изменилась?

– И слишком застенчива, чтобы быть той, кто любит женщин. Значит, есть другая причина в том, что ты следишь за мной. Я тебя узнаю – ты недавно была в «Ротонде».

– Нет, не изменилась, – механически выдавил Олег чужим голосом и совсем глупо спросил: – Тебя зовут Лаксана?

– Вы меня заметили?

Она беззвучно рассмеялась и сделала движение рукой, словно хотела прикоснуться к его руке.

– Да, потому что ты очень красива.

– Помнишь! Помнишь мое имя!.. Меня так звали тогда.

– Я хожу в заведения, где бывают художники. Вот и все.

– Я не знаю, кто ты…

Она показывает мне картонную папку.

Женщина сразу же погрустнела, опустила глаза и когда вновь подняла их – Зимогор увидел слезы.

– Не знаешь? Или не можешь узнать?..

– Ты художница?

– Не могу узнать… Все перемешалось.

– Я бы хотела ею стать.

– Я твоя жена, – печально проговорила она. – Ну, вспомнил?

Она поворачивается и уходит. Я вынуждена повысить голос:

Он не то чтобы совсем потерял дар речи, но не нашел слов, чтобы выразить смутные и растерзанные чувства, а в мозгу билась мысль, что он сейчас не женат…

– Или ты посещаешь заведения, куда приходят художники, потому что больше интересуешься художниками, чем живописью?

– Это хорошо, что ты один, – еще тише и доверительнее вымолвила она, смаргивая слезы. – Я знаю, ждал меня. Подожди еще немного. Скоро будет праздник Радения. Приходи и встань в хоровод. Там и найдешь меня… Тебя же сейчас зовут Олег?

Она останавливается.

Она встала, и Зимогор тоже вскочил и заметил, что на подол ее платья налипли хвоинки – деталь, несовместимая с призраком или бесплотным существом. И совершенно непроизвольно, словно подчеркивая свою реальность, она стряхнула их тыльными сторонами ладоней, отступила на три шага и спохватилась.

Ее щеки стали почти лиловыми. Она обращается ко мне агрессивно:

– А ты не забыл, когда бывает Радение? Нет?.. Смотри не забудь!

– А вы больше интересуетесь художниками, чем поэтами, несмотря на то, что вы замужем за поэтом.

Я поражена. Оказывается, эта девушка знает обо мне слишком много. Она застала меня врасплох – и я некоторое время собираюсь с мыслями, затем медленно пытаюсь объяснить ей то, что думаю.

Она пошла через луг, оставляя за собой вполне реальные следы – примятая ее босыми ногами трава медленно распрямлялась, – и теперь пламя костра, пробивая одежды, обрисовывало ее тело со спины…

– К сожалению, любовь – это грех, для которого нужен соучастник.

И спина эта вновь показалась ему невероятно знакомой…

Не владея собой, Олег крикнул:

Она вмиг отвечает мне – с уверенностью, но с тенью боли:

– Неправда. У меня есть этот грех, но при этом нет сообщников. Я люблю только одного мужчину.

– Лаксана!!!

Несложно догадаться кого. Она влюблена в Амедео.

Она отозвалась тем, что обернулась! И махнула рукой, но выражение лица ее он не разглядел из-за бьющего в глаза света.

– А он знает о том, что ты его любишь?

Казалось, она уходит в этот красный поток и медленно растворяется в нем, теперь и в самом деле обращаясь в призрак. Олег заслонился рукой, затем присел, чтобы получше разглядеть уходящую женщину, и разглядел! Она была далеко и вошла уже в тень, роняемую плотным высоким лесом…

Еще мгновение – и скрылась из виду…

– Конечно же нет.

Он догнал тигриными скачками, залетел вперед, взрывая землю.

Я чувствую себя спокойнее. Я беру ее под руку, улыбаясь и стараясь внушить ей доверие.

– Мы с тобой уже встречались!.. Правда, очень давно! Больше ничего не помню!

– А что ты о нем знаешь?

Этого не могло быть! Зимогор видел ее впервые. Он не был ловеласом или крутым бабником и не забывал женщин, встречавшихся ему на пути. Он помнил каждую, с кем жизнь связывала его так или иначе.

Она колеблется, но затем говорит так быстро, словно только и ждала возможности высказаться:

– Никогда не слышал даже такого имени, – признался он.

– Я знаю, что иногда он напивается, участвует в драках и оказывается в полиции, знаю, что иногда он плохо себя чувствует, что он беден и недоедает, что иногда он принимает наркотики и что многие женщины ему отдаются, но не любят его по-настоящему.

Она выпалила все это на одном дыхании, с воодушевлением ребенка. Я пытаюсь ее успокоить:

– Это мое прошлое имя… Нет, даже не имя – судьба… Прекрасное, правда? – чуть печально улыбнулась она. – Жаль, больше нет его… А ты так много раз повторял, шептал, звал меня… Но потом забыл меня. А я помнила все время, но смутно, как сон.

– Это не мой случай.

– А сейчас это не сон?

– Это я тоже знаю.

Лаксана негромко рассмеялась и посмотрела в сторону спящего топографа.

– Ты прямо все знаешь!

Я указываю ей на скамейку неподалеку.

– Хочешь, разбуди и спроси его? Если и он увидит меня, значит, это явь.

– Пойдем присядем и поговорим.

Она колеблется, но я по-дружески держу ее под руку и веду к скамейке. По пути я делюсь с ней своими мыслями:

– Я не хочу его будить…

– Я ни разу его не видела пьяным. Ни разу не видела его участником драки, он ни разу не показался мне агрессивным, страдающим или больным. В моем присутствии он ни разу не прикасался к наркотикам.

– И правильно, пусть отдыхает. Ему завтра на рассвете нужно делать привязку. У вас сегодня ничего же не получилось.

Мы присаживаемся, и она поворачивается всем телом ко мне. На ней юбка в цветочек и теплый бархатный жакет изумрудного цвета.

– Очевидно, с вами он делается лучше.

– Откуда тебе известно?

– Со мной? Я не думаю, что это моя заслуга, как и не была бы моя вина, если бы он вел себя не так образцово.

– Мне все известно… Знаешь, пойдем, я тебе что-то покажу.

– Любовь может изменить мужчину.

Подчиняясь какой-то глубокой внутренней раскрепощенности, граничащей с авантюризмом, Зимогор босой побежал за ней.

– Ты так считаешь?

– Конечно.

– Дай руку! – приказала она и повела его в гору, на борт впадины.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать… почти.

Уже на ходу Олег заметил, что она обута в легкомысленные туфельки, да и в тонком льняном платье разве что гулять там, на летнем лугу, но никак не по каменным развалам с глыбами тающего льда. Несмотря ни на что, Лаксана безбоязненно и ловко прыгала по курумнику и, удерживая за руку, вела Зимогора вверх. Они достигли альпийского луга – размокшего, слякотного, и тут проводница остановилась, не зная, куда ступить.

– Ты уверена?

– Возьми меня на руки! – вдруг приказала она.

Я ей улыбаюсь, побуждая ее быть честной.

– То есть… на самом деле…

С готовностью и виной, что не догадался сам, Олег подхватил ее с камня и прижал к груди. Лаксана показалась почти невесомой.

– На самом деле?

– Пятнадцать.

– Боже мой! – непроизвольно обронил он.

– Значит, тебе некуда спешить.

– Мне нужно поспешить.

– Что? Что?! – тревожно спросила она.

– Ты бы хотела, чтобы я исчезла из его жизни?

– Я бы хотела, чтобы исчезли все женщины.

– Или я стал богатырем, или здесь что-то с гравитацией…

– Все?

Она мгновенно потухла, стала опять печальной.

Меня разбирает смех, я не могу сдержаться. Она выглядит обиженной. Я пытаюсь исправиться.

– А не проще ли сделать так, чтобы он тебя заметил?

– Подумала, ты вспомнил меня… – Обняла за плечи. – Ну, давай неси вон туда!

– Иногда он говорит со мной, но потом забывает. Однажды в академии Коларосси он посмотрел на мой рисунок и сказал: «Смотри на предмет всего один раз; чтобы понять, достаточно одного взгляда. То, что осталось у тебя в памяти, – это и есть твоя манера и твое видение». И потом он ушел.

И указала тонким, изящным подбородком направление.

– И ты последовала его совету?

Зимогор почти бежал по наклонной плоскости луга, разрезая его вкось, а она будто тянула его дальше, дальше и становилась еще легче. Олег уже был уверен, что все это – сон, ибо в яви такого не может быть, потому что не может быть никогда.

– Я посмотрела на него – и он остался у меня в памяти; он и есть мое видение.

– Не влюбляйся так сильно, оставь что-то для себя, иначе со временем у тебя не останется ничего, чтобы отдавать, ничего нового.

– Стой! – внезапно приказала Лаксана. – Опусти на землю!

– Вы с ним еще увидитесь?

Он исполнил команду беспрекословно. Она же сделала три осторожных шажка вперед и ткнула пальчиком в расквашенную землю.

Я не могу быть с ней нечестной.

– Конечно, увижусь.

Она смотрит на меня, удивленная моей искренностью.

– Положи вот здесь что-нибудь.

– Зачем?

Ее вопрос настолько наивен, что приводит меня в замешательство.

– Зачем? – изумился он такому капризу.

– Почему я не могу это сделать? Он свободный мужчина.

– Но вы – не свободны.

Я порицаю ее так мягко, как только могу:

– Это точка, которую вы искали весь день, чтоб пробурить скважину. – Она по-прежнему оставалась печальной. – Завтра отстреляете ее инструментом и ты убедишься, что это был не сон.

– Это тебя не касается.

– Как вы можете так поступать? Вы же замужем.

Он уже верил, что все происходящее не сон, однако достал из кармана первое попавшееся под руку – складной нож американской морской пехоты, выбросил лезвие и вонзил в землю.

– Спасибо, что напомнила, но любовь невозможно удержать брачными клятвами.

– Вы оставите своего мужа?

– Ради итальянского художника? Нет, я русская и люблю свою страну.

И подумал: если он лунатик и все происходящее – плод затмения разума, то пропал ножик: отыскать его даже днем среди этих просторов будет невозможно…

То, что я ставлю Россию превыше Модильяни, для нее просто непостижимо.

– Я не понимаю.

– Ну вот, а теперь назад! – велела она.

– Париж – это лишь пауза… и свой долг я должна исполнять там, где я родилась. Ни один мужчина не сможет оторвать меня от моей земли и моего языка.

– А моя земля – та, что он топчет.

Олег вынес ее к каменным развалам, но прежде чем соскочить с его рук, Лаксана внезапно поцеловала его в губы и прильнула губами к уху.

Эта девушка – безмерно мягкая и хрупкая… Я пытаюсь дать ей понять, какому риску она подвергается:

– Главное, чтобы он не растоптал тебя.

– Теперь вспомнил?..

– Почему вы так говорите?

– Потому что влюбленные очень уязвимы.

– Нет, – ошалело признался он, чувствуя, как волна сильнейшего возбуждения охватывает плоть и руки уже вряд ли добровольно разомкнутся.

– Да, вы правы. Я уязвима, потому что влюблена в мужчину, которого желают все женщины.

– И все же он всегда окружен кольцом одиночества. Это выражается во всем. Драки, аресты, безудержность, пьянство… почему?

– Отпусти меня, – вдруг холодно вымолвила она и тем самым будто разорвала объятия.

– Потому что его талант не признан.

– Верно. Но когда он чувствует понимание и поддержку, он успокаивается и становится милым.

– Я бы хотела быть ему поддержкой.

Он поставил ее на камень, и она тотчас же побежала вниз. И ему ничего не оставалось делать, как, рискуя разбиться, лететь за ней, почти невидимой ночью, по замшелому и осклизлому курумнику.

– Рано или поздно ты ему скажешь об этом, не торопись. Просто однажды скажи ему. А еще – улыбнись и перестань делать такое трагичное выражение лица.

– Моя любовь – это ребенок, который жив, только если плачет.

Все-таки Зимогор думал, что Лаксана остановится возле угасающего костра, но она даже не замедлила бега, порскнула мимо и пропала во тьме кедровника. Он бежал за ней скорее по инерции и еще по какому-то смутному чувству, позволяющему угадывать путь ее движения. Он словно заранее знал, что стоит на мгновение отвлечься, и след ее потеряется, а значит, потеряется и она. Первый авантюрный толчок вдруг сменился на некую внутреннюю боль и нежелание расставаться, вернее, сильную внутреннюю потребность продлить эту сумасбродную встречу. Олег плохо помнил, как мчался сквозь густой и темный – хоть фотопленку заряжай, – к тому же завалеженный лес, где и днем спотыкаешься на каждом шагу. Тут же пролетел ни разу не запнувшись, и когда впереди замаячил просвет луга, увидел Лаксану, вернее, ее стремительную фигурку, угадываемую меж толстых древесных стволов.

Эта фраза чересчур отдает трагизмом, присущим лишь юности. Я пытаюсь успокоить ее:

Когда же вырвались на простор, Зимогор почти настиг ее и, повинуясь внутреннему позыву, хотел подхватить на руки, как там, на альпийском лугу, однако она ловко увернулась и, будто бы засмеявшись, внезапно повернула к темнеющему в ночи лесистому кургану. Олег успел ухватить лишь край ее широкого, развевающегося на ветру платья и, не выпуская его, как младенец, держащийся за материнский подол, взбежал следом за Лаксаной на высокий и темный от развесистых крон лесной остров.

– Однажды ты получишь то, что хочешь, я это знаю. И также знаю, что было бы лучше, если б этого не случилось.

И в полной тьме неожиданно словно наткнулся на нее, вернее, попал в объятия тонких и удивительно нежных рук. Платья уже не было, ощущалось лишь гладкое, невесомое, словно крылья бабочки, притягательное тело. Внутренне протестуя, душой желая продлить это сладкое, фантастическое, как сон, очарование, он набросился на нее со звериной, неуемной жадностью, и ощущение мира угасло в единый миг, как будто откуда-то сверху, с неба, пала мгла и не заслонила свет, но помутила рассудок…

– Почему?



– Он еще не нашел свой путь, но те усилия, которые он прикладывает для поиска, разрушают его – и тех, кто с ним рядом.

Он очнулся на рассвете, больной и растерзанный. Толстый хвойный подстил вокруг был перепахан, словно здесь прогулялось стадо кабанов.

– Однако с вами этого не происходит.

– Я здесь временно. Забудь обо мне, потому что мне предназначено быть им забытой.

Первое, что поразило его, рядом никого не было…

Я ей улыбаюсь и решаю закончить разговор, в том числе и потому, что она меня не слушает и не слышит, отказываясь следить за нитью моих рассуждений. Я собираюсь уходить – и внезапно осознаю, что не знаю ее имени.

– Как тебя зовут?

– Жанна…

Зимогор помнил все и одновременно пугался своей памяти, как чего-то невероятного, запредельного и притягательного.

– А меня – Анна.

– Лаксана! – позвал он и прислушался к шороху ветра в кронах гигантских сосен.

– Я знаю.

– Удачи тебе, Жанна.

Потом вскочил, подобрав одежду, лихорадочно натянул на себя и обнаружил, что нет ни одной пуговицы – ни на брюках, ни на куртке. Кое-как запахнулся и крикнул еще раз, уже безнадежно:

Я ухожу, не оборачиваясь.

– Лаксана!..



Монотонный сосновый шум над головой трезвил сознание.

Эта встреча зародила во мне некоторые мысли.

Тогда он встал на колени и пополз, рассматривая землю. Он искал следы, отлично помня ее туфельки, однако на лесной земле, покрытой павшей и еще не перепревшей хвоей, вряд ли что могло остаться…

Пожалуй, я должна верить тем, кто описывает его иначе, чем знаю его я. Я вижу только одну его сторону – лучезарную. Другая сторона, та, что в тени, мне не знакома, потому что он ее не проживает, когда я рядом.

Зимогор спустился с кургана и огляделся: ветер стелил ранние, высокие травы, с севера нагоняло тучи, и заря, встающая на еще чистом небе, казалась холодной. Он вдруг испугался, что все происшедшее ночью – плод его неведомой тайной болезни, сумеречного состояния – а иначе как бы он очутился здесь? Иначе откуда взялись бы эти воспоминания-грезы?

Эта пятнадцатилетняя девочка не так сильно отличается от меня. Могу ли я назвать себя женщиной? Мне немногим больше двадцати, Амедео тоже молод, ему нет еще и тридцати. Возможно, ни один из нас не понимает единственную правду: то, что мы переживаем, преувеличено молодостью.

Этот период – лишь предыстория настоящей жизни. Мы еще спим и мечтаем. Когда взойдет солнце, мы проснемся и заживем по-взрослому.

После этого он уже больше не кричал, не звал; запахнув куртку, побрел к лесу, наугад определяя направление. И хорошо, что его никто не видел в таком состоянии…

По дороге через лес он то и дело запинался о коряжник и тихо, по обыкновению, матерился про себя.

Гром

Мы встретились в соседнем квартале, на маленькой улице, вдали от нескромных взглядов. Мы долго целовались и стояли, обнявшись; немного прогулялись, выпили кофе.

Костер давно потух, и топографа вместе с инструментами не было на месте ночевки. Пустой спальник лежал на подстилке, как сброшенная змеиная шкура…

Когда мы пришли ко мне в студию, как обычно, – я замер от изумления: на полу были разбросаны семь красных роз.

Зимогор разворошил пепел и угли, раздул их, набросал сухих веток и распалил сначала маленький костерок, однако еще сильнее озяб возле него, поскольку вспомнил Лаксану, греющуюся у огня. Тогда он наломал сушняка, навалил приличный террикон на старом кострище и, когда пламя взметнулось до нижних ветвей кедрача, обжигая зелень хвои, наконец, согрелся.

– Откуда они?

Анна смотрит на меня, улыбаясь.

И снова потянуло искать следы Лаксаны…

– Это от меня.

Он обследовал территорию возле ночевки, постепенно расширяя круг, добрался до фирнового льда на каменном развале – там-то уж точно отпечатались бы каблучки! – и был захвачен топографом врасплох.

– От тебя?

– Ты не это ищешь, Олег Палыч? – спросил он, показывая нож американских морпехов.

– Красные розы. Тебе.

Олег на мгновение замер, после чего деланно рассмеялся, развел руками:

Они лежат на полу, образуя композицию, которая кажется заранее продуманной.

– Тебя не было дома, и я бросала их по одной в окно.

– Где нашел? Откуда?!

– Они слишком хорошо расположены, это не может быть случайностью.

– Амедео, ничто не случайно, даже сам случай. Ты должен это знать.

Топограф ничего не заподозрил и, кажется, был удовлетворен своей честностью: а ведь мог найти ножик и спрятать в карман…

Я смеюсь и обнимаю ее.

– Представляешь, где ты его потерял?

– Как же сложно любить поэтессу.

– Не представляю! – соврал Зимогор, хотя отлично помнил сон.

– Не называй меня поэтессой.

– Был воткнут в точку! Теория вероятности! Метод случайных чисел!.. Не поверишь! Но я дважды отстрелял – тика в тику!

– А как?

– Поэтом.

Зимогор сел на глыбу льда.

– Бывают чудеса…

– В мужском роде?

– Да, просто поэт. Поэзия не имеет пола.

Она была! Она существовала, и все, что с ним случилось этой ночью, не приснилось, не пригрезилось. Почти счастливый – еще мешал, еще терзал душу легкий испуг за собственное психическое здоровье – он вскинул руки к встающему солнцу и дурашливо заорал:

Я улыбаюсь и целую ее.

– Ура!!

– Высокая, стройная, тонкие руки и ноги, лицо, освещенное такими прекрасными глазами. Анна, как я могу называть поэтом такую девушку?

– Вместо ножа забил репер! – Топограф понял его импульс радости по-своему. – И еще четыре выносных сделал. Мало ли что, выдернет кто-нибудь… Ну что, легкий завтрак и в дорогу?

– Чувственность – женская характеристика, признаю, но поэзия приходит по вдохновению, независимо от пола. Поэтому называй меня поэтом.

– Ни одна женщина не сравнится с тобой. Анна, ты особенная.

Он засуетился возле костра, вешая котелок с остатками вчерашнего супа и чайник над огнем, после чего раскинул вкладыш спальника и принялся выметывать продукты из рюкзака. Зимогор молча достал бутылку водки «Кремлевская» и пластмассовый набор стопок.

Я наклоняюсь, собираю розы и ставлю их в вазу.

– Выпить хочется… За точку!

– С тех пор как появилась ты, я не выпил ни капли алкоголя.

– Так ведь за руль, – теперь посожалел топограф. – Надо было бы вчера…

– Очевидно, тебе достаточно меня, чтобы опьянеть.

– Вчера мы не нашли точку! Вчера у нас не было привязки!

– Да, до исступления.

– А сегодня будет ГАИ…

– Хотя ты врешь. Как только ты остаешься один, ты пьешь со своим другом Утрилло.