Я засунул остальные фото в конверт. В одной руке я держал фотографию со свадьбы, второй снова протянул конверт бабушке. Она взяла его. Наши руки соприкоснулись. Её кожа была очень мягкой.

Глава 38. Огонь

Закат. Январь. Мёртвое сердце года. Скелеты чёрных деревьев тянутся к небу. Я закутался в куртку, развожу огонь.

Через деревья перед домом пробивается последний бледный свет с запада. Шипят резаные овощи на сковородке, доносится их сочный запах.

– Как работа сегодня? – спросил я, войдя в кухню.

– Нормально, – ответила бабушка, моя руки. Она не любила говорить о работе. – А у тебя как?

– Нормально.

Бабушка пустила меня к раковине, встала рядом. С её вытянутых рук капала вода, она мечтательно наклонила голову.

– О чём ты думаешь? – спросил я.

– Просто устала.

Она вышла из кухни, села на табурет около телефона под лестницей, сняла фиолетовые мартинсы и поднялась. Хлопнула дверь ванной. Она включила душ, пробудив ото сна бойлер. Она забыла свой чай. Я помешал овощи, поглядывая в окна.

Говорят, в сумерках можно не заметить волка даже стоя от него в десяти ярдах и глядя прямо на него.

Я закрыл сковородку крышкой, открыл заднюю дверь и прямо в носках вышел на край лужайки. С горы падала белая вода. Вода вытекала по трубе из ванной.

Эбби Гривз

Я засмотрел темноту до дыр.

На краю света

Ничего.

© Бялко А., перевод на русский язык, 2021

Я вернулся в кухню. По подъездной дорожке ехала машина. Я пошёл в гостиную чтобы посмотреть, кто это.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Это была чёрная машина Дэнни Скотта.

2018

Я отошёл от окна и поспешил к телефону под лестницей. Положил палец на девятку.

Мэри О’Коннор была частью пейзажа станции Илинг Бродвей. Зачастую ее не замечали и не ценили, так же как многие вещи, позабытые у дороги. Но на этом сходство заканчивалось. Мэри отнюдь не была потасканной и неопрятной – скорее, наоборот.

Полиция не успеет вовремя.

Ее волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок, а темные пряди отсвечивали каштановым блеском. Мэри много лет не была в парикмахерской, считая это незаслуженной роскошью, но благодаря хорошей генетике ее волосы все равно были в превосходном состоянии. Той же генетике она была обязана симметричными чертами лица, высокими скулами и четким орлиным носом. Даже без малейших следов косметики ее глаза казались огромными. Ищущими, заметил бы внимательный наблюдатель. Или загнанными.

На кухне, на разделочной доске лежал нож для овощей. Я вспомнил ночь ножа, оставил его на месте и вернулся в гостиную.

Каждый вечер Мэри отправлялась сюда прямо с работы, закончив наводить порядок на полках супермаркета в конце улицы. Идти домой переодеваться времени не было – ее смена кончалась в пять тридцать, и надо было спешить на станцию, чтобы не упустить ни минуты людского столпотворения. Она просто застегивала кофту поверх фирменной желтой майки, выданной на работе. Может, это не было модным, но красоту Мэри не могли испортить даже такие преступления против хорошего вкуса.

Машина всё ещё была там, низкая, чёрная, она урчала в темноте.

Едва Мэри вошла на станцию, ее тело само по себе перешло в режим автопилота. Она нашла себе место под бетонным навесом у входа, в нескольких метрах от билетного турникета, слева от киоска, торгующего кофе. Удовлетворившись выбором места, она достала табличку. Она всегда носила ее с собой, сложенную пополам и засунутую в задний карман рюкзака. Складка посередине с годами заметно истрепалась. И не только она, подумала Мэри, сжимая губы от резкого приступа боли под левой лопаткой. На прошлой неделе ей исполнилось сорок. Но эмоциональный груз последних лет заставлял Мэри ощущать себя старше по меньшей мере лет на двадцать.

Включились фары, осветили деревья. Двигатель рявкнул. Снова рявкнул.

Она была высокой, почти метр восемьдесят, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы выровнять табличку на уровне глаз среднего человека. Затем она развела ее углы в стороны, являя свое сообщение миру. Когда пальцы начинали цепенеть, она шевелила ими, но всегда делала это достаточно осторожно, чтобы не заслонить ни сантиметра надписи: «ДЖИМ, ВЕРНИСЬ ДОМОЙ». Каждое слово было важным, каждая буква – выбита в ее сердце.

– Кто это? – крикнула бабушка, спускаясь по лестнице в своём розовом халате. Её волосы были мокрыми после душа. Она прошла мимо меня.

– Джим? – спрашивала она у протискивающихся мимо прохожих, склонивших головы к телефонам или к страницам бесплатной местной газеты. В последние пару лет ей стало казаться, что число людей, отвечающих ей, пугающе возросло. Но на самом деле они говорили в свои наушники, крошечные белые «запятые» микрофончиков, которые были почти невидимы и не имели никаких проводов. Это сбивало с толку. Но все равно – это они смотрели на нее, как будто она была оторвана от реальности.

Я прикусил губу.

Машина рыла землю, как бык, готовящийся рвануться вперёд.

В удачный день один или, может, даже два человека могли остановиться и спросить про нее или про Джима. Обычно это были какие-нибудь озабоченные доброжелатели, считающие, что она нуждается (или что повредилась в уме), и с ней нужно пообщаться пару минут. Несмотря на ее аккуратный вид, пару раз в месяц люди пытались сунуть ей сколько-нибудь денег. Но как было объяснить им, что если ее и можно назвать бездомной, то лишь в том смысле, что она лишилась человека, который был ее домом? Они всегда уходили раньше, чем Мэри удавалось подыскать нужные слова.

– Ну, у него…

Зимой она покидала свой пост, когда ее руки так коченели, что табличка начинала выпадать из них – после примерно двух часов в тонких шерстяных перчатках. Это всегда вызывало в ней новый приступ вины. Что, если она ушла слишком рано? Что, если Джим пройдет как раз в ту минуту, когда она вставляет ключ в замок своей квартиры? После почти семи лет этой рутины, после шести полных циклов зима-весна-лето-осень, она почти примирилась с этим сосущим ощущением своей безответственности, всегда сопровождавшим ранний уход.

Я не слышал конца предложения, потому что машина снова взревела. Бабушка села на табуретку и начала натягивать мартинсы.

Но сейчас, в начале августа, она могла простоять до десяти вечера. Это даст ей лишний час, судя по серебряным часикам на тонкой цепочке, его драгоценному подарку. Мэри готова была выносить боль в ногах, плече и сердце, потому что ей все равно некуда было идти и не хотелось видеть квартиру, пустую, как мавзолей, удушающую своей тишиной.

– Бабушка!

Она подождет еще этот час, и даже тогда, она знала, ей будет хотеться остаться возле станции навсегда. Она будет ждать до тех пор, пока у нее не подогнутся колени. Она не двинется с места, не переступит, не бросит. Она не сдастся. Она будет ждать, ждать – и потом подождет еще немного. В конце концов, не это ли она обещала Джиму?

Она подошла к двери, подняла руку к щеколде.

На краю света или в Илинге. Всегда.

– Они тебя побьют!

– Кто?

– 1 –

Не было ничего даже близко настолько ужасного, как бабушкин взгляд.

2018

В конце концов, мне пришлось взглянуть ей в глаза.

Десять. Мэри повертела головой из стороны в сторону. В шее что-то щелкнуло, а потом как будто слегка зашуршало, как листья под ногами. Те, кто говорят, что стоять полезно для здоровья, явно не проводят на ногах двенадцать и более часов в день. Сложив табличку, Мэри засунула ее обратно в рюкзак и оглядела станцию в последний раз. Хотя она уже успела привыкнуть к разочарованию, вид перрона, где не было того единственного, желанного лица, причинял боль.

– Дэнни и Стив Скотт.

Поскольку был вторник, у Мэри не было времени зайти домой до ее ночной, с одиннадцати вечера до трех утра, смены в «НайтЛайне», местном кризисном кол-центре. Она работала в ту же смену еще и по четвергам, и работала бы больше, если бы Тед, начальник и старший наблюдатель, решительно не отказал ей из опасений, что она перенапряжется до истощения. Она и в самом деле была настолько измученной – и физически, и эмоционально, – что уже забыла, как бывает по-другому. Она надеялась, что пятнадцатиминутная прогулка от станции до начальной школы Святой Катарины, где располагался благотворительный кол-центр, взбодрит ее настолько, что сил хватит на ночное дежурство на телефоне.

Бабушка открыла дверь и уверенно вышла наружу.

Когда Мэри только начала работать в «НайтЛайне» – спустя три месяца после всего, что случилось с Джимом, ей, даже несмотря на то что она уже начала нести вахту на станции, все время казалось, что этого недостаточно. Потеря оставила в ее жизни такую пустоту, что этот разверзшийся кратер поглотил ее целиком. И даже притом что все это невозможно было заполнить, Мэри понимала, что она должна хотя бы пытаться делать что-то, чтобы удержаться за оставшиеся обрывки будущего.

Я схватил дубинку из корзины с тростями и поспешил за ней.

И поэтому, когда объявление о поиске новых волонтеров появилось на местной доске объявлений в самые первые дни ее работы в «СуперШопе», Мэри инстинктивно оторвала листочек и засунула в карман штанов. Первые пару дней он там и оставался. Всякий раз, когда она думала написать туда и навести справки, перед ней, не давая нажать на кнопку «Отправить», как марионетка, выскакивала одна из маминых любимых фраз: Ты не можешь никому помочь, пока не поможешь себе.

Без обуви я шёл медленно. Бабушка уверенно подошла к машине и постучала в окно.

В этом афоризме, как и во всех других, была своя логика, но если бы помощь другим предлагали только те, кто не нуждается в ней, благотворительных организаций наверняка бы не существовало? Кроме того, Мэри отвечала большинству требований для волонтеров – она была обязательной, надежной, хорошим слушателем. Она не до конца была уверена в своей способности «оставаться уверенной в кризисной ситуации», но сказала себе, что «НайтЛайн» ничуть не хуже других возможностей этому научиться.

Двигатель взревел, грязь полетела брызгами. Бабушка вскрикнула, когда машина сорвалась с места, слегка уйдя в занос и чуть не проехав по её ногам. Мне без обуви пришлось переступать канаву аккуратно. Машина затормозила, развернулась на углу и повернулась к нам. Летящая грязь, рёв двигателя. На секунду бабушкины халат и мартинсы светились ярче летнего дня в свете приближающихся фар. Я схватил бабушку и оттащил назад. Машина пронеслась мимо нас, ревя, как бензопила. Взметнулись мёртвые листья, бабушка упала на меня. Всё утихло, листья замерли. Мы слушали, как машина спускается по дороге, выворачивает на главную и исчезает.

Она никогда не получала столько информации в таком интенсивном режиме, как во время своих первых тренингов. Тед начал с выделения наиболее важных страниц в толстом учебнике, но скоро оставил это; возможно, он понял, что Мэри достаточно сознательна, чтобы самостоятельно выучить его от корки до корки. Столько чтения, но из всего этого Мэри в итоге приняла к сердцу единственную фразу, выделенную наверху страниц в качестве девиза всей организации, – «Место для разговора».

– Что происходит, Лукас?

Она опять подумала о Джиме, что не было ново само по себе, но ее мысли получили новое направление. Она провела столько времени, перебирая все их разговоры, какие только могла вспомнить. Но теперь она осознала, что, даже если вспомнить все до последней буквы, эти цепочки слов все равно не смогут передать всей истории. И Мэри пообещала себе, что будет предоставлять своим ночным собеседникам так много пространства, как только сможет.

Я не ответил.

Хотя ее самооценка за последние годы практически рухнула, она знала, что была хорошим волонтером. И, несмотря на свою тяжелую роль, начала понимать, что в эти дни в «НайтЛайне» чувствовала себя лучше, чем где угодно еще. Тут было ощущение собственной пользы, поддерживающее после всех перепадов дневной вахты. Тут была поддержка школьных стен. И тут была компания других волонтеров, к которым она по-настоящему привязалась.

– Мы не можем терпеть подобные угрозы.

Из всех них дольше других она знала Теда, хотя он, строго говоря, не был волонтером. С тех пор, как два года назад умерла его жена, он решил не отвечать на телефонные звонки, пока сам находится в горе. И работал только в режиме «управления» – составлял расписание, координировал, занимался скучной рутиной. Оба они были как корабли в ночи, проходящие друг мимо друга, пока в прошлом году, когда его младший сын уехал в университет, он не признался Мэри, что чувствует себя довольно одиноко.

Она пошла к дому.

– Бабушка! Что ты собираешься делать? – я робко пошёл за ней по гравию.

Нас таких двое, подумала Мэри, прежде чем раскрыться настолько, чтобы спросить, не хочет ли он иногда сходить на прогулку. И теперь прогулка воскресным утром вошла для них обоих в привычку. Несколько недель назад они вместе дошли до Кью, чтобы «отметить» его пятидесятилетие – если так можно назвать два кекса, съеденных в кафе.

Она влетела в дом.

– Добрый вечер, – поздоровалась Мэри, входя в класс.

– Пожалуйста, не надо!

Тед стоял к ней спиной. На нем была обычная майка поло и шорты цвета хаки. Он стоял под лампой, и его бритая голова сама светилась, как лампочка. Мэри увидела, что он наполняет заварочную чайную колбу. Та, однако, сопротивлялась. Барабан из нержавеющей стали покачивался на краешке стола.

Когда я вошёл, она уже поднялась по лестнице.

– Мэри!

– Бабушка!

Обрадовавшись ее приходу, Тед ослабил руку, державшую колбу, и та со звоном упала на пол. Оба вздрогнули.

Хлопнула дверь спальни.

– Эта штука просто кошмар какой-то, – сказал Тед. Барабан закатился под стол. Мэри всегда удивлялась, насколько нейтрально звучал его голос для ее ирландского слуха. Ни тени акцента, хотя у него были все признаки простого парня, состарившегося в Ист-Энде.

Я вернулся в гостиную и стал ждать, когда она спустится.

– Хорошо съездил? – спросила Мэри.

Я ходил по комнате, бабушка не возвращалась. Я сел на колени у камина. Почиркал тремя спичками, пытаясь разжечь камин. Загорелась бумага, потом растопка.

Тед кивнул, и Мэри заметила его загар. Он всегда был достаточно загорелым – одно из следствий работы садовником, – но теперь, после двух с половиной недель, проведенных в гостях у своих старых родителей в Дорсете, он стал просто бронзовым. И от этого помолодел лет на десять.

Я подошёл к окну, чтобы задёрнуть занавески, и замер. На лужайке стоял волк.

– Спасибо, да. Хотя так тяжело видеть, как они стареют.

Голова низко опущена, верхушка черепа и позвоночник слились в единую горизонтальную линию. Он смотрел на меня. Он смотрел на меня так, как животное смотрит на другое животное. Моё сердце яростно забилось. Стеклянная преграда между нами ни капли не успокаивала. Всё замерло, и я знал, что если я двинусь – случится что-то ужасное.

Мэри старалась не думать о своей собственной маме, сильно сдавшей в последнее время. Ее распухшие щиколотки как теннисные мячи нависали над домашними тапками. Примерная дочь, напомнила она себе, проводила бы вечера, стараясь помочь ей, а не торчала бы где-то на станции в тысяче километров. Но она задвинула эту мысль подальше.

Его ноздри расширялись и сужались. Миндалевидные глаза на огромной голове были неожиданно маленькими. И янтарными. В остальном он был серым с парой белых пятен на щеках и ногах. Вдруг огонь отразился в стекле между нами, а с ним книжные полки, мебель и я. Я стоял один, посреди комнаты, тонкий и бледный, встревоженный, будто очевидец ужасной катастрофы. Темнота снаружи скрылась за отражением огня. Газета прогорела, и теперь в камине полыхали низкие языки пламени. Отражение побледнело, я снова увидел сад. Он был пуст.

– Я пойду, – прорвался сквозь ее размышления голос Теда. Похоже, она промолчала дольше, чем ей казалось, потому что, сфокусировавшись на комнате, она увидела, что Тед колеблется, не обнять ли ее на прощание. Вместо этого Мэри изобразила ему самую убедительную улыбку.

Я рванулся вперёд, сложил руки на стекле и наклонился поближе, чтобы свет камина не мешал.

Когда он ушел, она села, наматывая на указательный палец телефонный шнур и ожидая прихода двух остальных дежурных волонтеров.

Ледяное стекло на моём лбу.

Вскоре она увидела в окно, как Кит и Олив переходят дорогу. Кит – двадцати с чем-то лет, с неисчерпаемой энергией школьника – рассказывал какой-то анекдот. Его светлые волосы падали на глаза, и Мэри могла представить, что Олив – хиропрактик на пенсии – с трудом удерживалась, чтобы не предложить ему резинку для хвостика. Кит был воплощением хорошенького лидера мальчишеской музыкальной группы, но с легким налетом неряшливости, отчего он всегда выглядел так, будто только что вернулся с какого-то фестиваля. Только подумать, что днем он работал в инвестиционном банке.

Тьма.

– Мне это кажется слегка натянутым… – проговорила Олив, войдя в комнату.

Холод.

Обернувшись, она помахала Мэри рукой и направилась к учительскому креслу на колесиках. Расстегнув липучки своих сандалий, она вытащила из них ноги. Олив была старой знакомой Теда и работала в «НайтЛайне» с самого его основания. Это отчасти объясняло, почему она считала это место своей вотчиной.

Ночь.

– Как дела, амиго?[1]

Последнее, что слышали все волонтеры, – Кит скачал себе приложение по изучению испанского. Теперь, похоже, этому не будет конца.

Глава 39. Месть

В наступившей тишине Мэри осознала, что он обращается к ней.

– Ты думаешь, я свихнулся, Малки?

– Это я?

Малки высморкался и пробормотал что-то неопределённое.

– Что новенького? – подтвердил Кит.

– Спасибо огромное, приятель.

– Да есть кое-что. – Точнее было бы сказать ничего. Но как объяснить Киту, что ее жизнь никогда не отклоняется от привычного курса – смена в супермаркете, вахта на станции и два вечера в неделю здесь, в «НайтЛайне»? Она могла только представлять себе его образ жизни в Сити, наполненный тяжелой работой и множеством развлечений. И последнее, в чем она нуждалась, – это жалость.

Мы прислонились к перилам балкона над проходной у стеклянного входа и смотрели на вестибюль. Мы не обращали внимания на подъём к парковке или кусочек Травяного Холма, торчавший из-за деревьев.

– Летний отдых на горизонте?

– Ну, ты ходишь к психиатру.

Прежде чем Мэри успела пройти через муки ответа, телефон возле Олив звякнул.

– К психологу.

– По местам! – рявкнула Олив на Кита. – Начинаем.

Малки мрачно осмотрел меня и снова опёрся на перила.

Скоро они начали по очереди отвечать на звонки, и комната погрузилась в молчание. Первый вызов Мэри оказался долгим, часа на два. Это был молодой человек, от которого ушла жена, забрав годовалых близнецов. Всегда нелегко выслушивать кого-то, кто не знает, ради чего ему имеет смысл просыпаться по утрам, и Мэри, без сомнения, могла разделить эти чувства лучше многих других. Конечно, она не говорила об этом. Волонтеры сохраняют анонимность и не должны давать даже намека на свою личную жизнь. Она обнаружила, что становиться пустым местом бывает утешительно. Для нее это стало более естественно, хотя она и понимала, что это нездорово.

– Ты же проводишь время за всякими выдумками, да? – спросил я. – Ну и какая разница между ними и моим волком?

Повесив трубку, Мэри сделала перерыв на пару минут. Съела шоколадку, оставленную ей Тедом, и налила новую чашку чая. Позже, оглядываясь назад, она думала, как самые экстраординарные события, кажется, всегда случаются в самые обыкновенные моменты. Но в данный момент она, проглотив остатки шоколадки, снова подняла трубку.

Малки свесился с перил и задумался. Снизу ходили люди. Малки выпрямился.

– Добрый вечер, вы позвонили в «НайтЛайн». Прежде чем начать разговор, я дол…

– Разница в том, что я знаю, что мои игры это фантазии. Но ты думаешь, что волк настоящий.

– Алло? – мужской голос на другом конце линии звучал сдавленно и хрипло, как будто микрофон закрывали рукой.

– Я его видел. Его даже в новостях показывают. О нём говорят люди.

– Алло, добрый вечер, это «НайтЛайн». Сначала я должна задать вам несколько вопросов…

Малки скривился и зажмурился.

– Я хотел сказать, что соскучился.

– Ну давай, – проворчал я, – Скажи мне правду, Малки.

Мэри не поверила своим ушам. А ведь она провела здесь достаточно времени и думала, что слышала все.

Он открыл глаза, его лицо стало спокойнее. Я думал, что без самовыродка мудрости не обойдётся. Малки потряс головой как вылезшая из воды собака.

– Ты еще тут? – спросил голос. Звук был приглушенным, слова звучали нечетко и смазанно.

– Да, да… – Мэри положила свободную руку на стол и увидела, что она дрожит, несмотря на напряженные мышцы. На секунду она попыталась сосредоточиться на текущем моменте. Но это было бесполезно; она уже уносилась по спирали времени назад, туда, где они только встретились. Ведь это же невозможно, правда?

– Ты слышала, что я сказал? – Слова словно бы падали одно за другим, без сомнения, в результате опустошения полбутылки, если не больше, виски. Ее пульс бился и гремел.

– Да. Слышала, спасибо. Ты… ээ… соскучился. – На последних словах она запнулась. То, что сначала пробежало по ее спине тонкой струйкой надежды, теперь захватило каждую клеточку тела.

– Я соскучился по тебе.

Мэри быстро взглянула через левое плечо, чтобы убедиться, что ни Кит, ни Олив не подслушивают. Она ощущала себя одновременно и защищающей добычу тигрицей, и той самой беззащитной жертвой, находящейся в нескольких сантиметрах от ее челюстей.

– Это был мой худший день за многие годы. Я так одинок, никто, никто не будет слушать меня. Так трудно найти силы, чтобы продолжать, когда не к кому обратиться. Кроме тебя. Ты всегда была здесь, со мной. Ты никогда не отступалась. Ты мое надежное…

На линии раздался треск. Мэри пропустила последнее слово, но сама произнесла те буквы, которые, как она знала, были там.

Место.

Прижав руку ко лбу, она обнаружила, что он был липким и теплым, как бывает, когда заболеваешь. Новый треск призвал ее лихорадочный разум к действию.

– Где ты? – сумела спросить Мэри. Даже если ей не удастся узнать место, координаты или хоть что-то прослеживаемое, сойдет даже и одно слово. Одно слово, ей больше не надо. Ладно. Потому что, если он все же позвонил, спустя столько времени, на это должна быть причина. Потому что, господи, а что, если он в опасности, или болен, или…

– Я не могу тебе сказать. Не теперь. Я хочу, чтобы ты услышала меня, Мэри.

У нее захватило дыхание.

– Что? – спросил я.

– Ты знаешь мое имя, – прошептала она, больше даже себе, чем кому-то еще.

– Ничего. Думал, что сейчас чихну. Так вот, ответ на твой вопрос: то, что об этом говорят люди, ещё не значит, что это правда. Люди говорят о пришельцах, но пришельцев же не существует, так?

– Что? – На другом конце линии снова раздался шорох, искажающий и прерывающий голос звуками невыключенного радио.

– Ну, никто не знает, существуют они или нет, так?

– Алло? Ты тут? Алло? – Мэри повысила голос, прорываясь сквозь ненадежную связь, пробивая помехи всей силой своего отчаяния. – Алло? – Ее снова охватило ужасное чувство, что она сказала что-то не то. Она больше не может потерять его. – Алло?

Он посмотрел на меня так, будто я и в самом деле сошёл с ума. Я покраснел. Малки вновь облокотился на перила.

Но прежде чем она смогла сказать еще хоть что-то, связь прервалась.

По дороге приближалась полицейская машина.

Спотыкаясь, Мэри поплелась к двери. Она с трудом смотрела перед собой и шла не глядя, перебирая в голове все возможные наихудшие сценарии. Почему? Почему именно сейчас? Она прижалась пылающим лбом к стеклянной панели, ручка больно воткнулась в мягкую плоть живота. Что все это значило?

Она подъехала ко входу и остановилась.

Она уставилась в зрачки собственного отражения, как будто там могла быть какая-то подсказка.

Открылась дверь. Из неё вышел констебль Стрэнг.

Но все, что она видела, был только Джим, в ту первую ночь, когда они были вместе: голос – шорох гравия, и лицо – дом.

Мы смотрели, как он входит в школу. Входит, осматривается и подходит к проходной. Обменивается парой слов с секретарём, пересекает вестибюль. Я не двигался. Стрэнг остановился прямо под нами. Я молился, чтобы он не посмотрел вверх. Он снял фуражку, мы с Малки увидели его макушку. Появилась секретарша директора, поздоровалась со Стрэнгом и они исчезли из поля зрения.

– Интересно, что ему нужно, – сказал Малки.

– 2 –

Я не ответил. Мне стало страшно, что Стрэнг пришёл отомстить мне.

2005

* * *

Мэри могла вспомнить во всех подробностях, где стояла в тот момент, когда впервые увидела Джеймса. Не потому, что это была судьба, укол стрелы Купидона или тому подобная чушь, на которую у нее не было ни времени, ни охоты. Нет, она помнила это потому, что это было то самое время и место, где она за секунду до того опрокинула на свою лучшую белую блузку полкастрюли кок-о-ван[2].

Звонок обозначил конец перемены. Малки в своей куртке-спальнике ушёл, я отправился на урок мисс Эндрюс, с ужасом ожидая констебля Стрэнга.

Худшего момента быть не могло. До момента приезда жениха с невестой оставалось не более получаса, и они заплатили за этот ужин более чем достаточно для того, чтобы главная официантка не была одета в главное блюдо. Ко всему прочему, соус был обжигающим. Обслуживать июльскую свадьбу в полной парадной форме было несладко даже и без того, чтобы добавлять в уравнение болезненный ожог.

Теперь, когда мы дочитали «Зов предков», мисс Эндрюс хотела устроить дискуссию. О чём бы она ни была, я не мог на ней сосредоточиться: я мог думать только о констебле Стрэнге. Я не обращал внимания даже на Стива Скотта.

Мэри оттянула хлопковую ткань от груди, чтобы охладить кожу, и поняла, что теперь примерно половина ее груди торчит наружу – на ней был один из этих абсурдно тоненьких лифчиков-балконетов, который ее заставила купить Мойра. Она огляделась, не видит ли ее кто-нибудь.

Если Стрэнг устроит мне неприятности, то мистер Бонд выгонит меня из школы, как он обещал. Служба помощи детям исполнит свою угрозу забрать меня от бабушки.

– Эй, вы там в порядке? – спросил мужчина, стоявший в дверях.

Я осознал, что в классе стало тихо, и осмотрелся, чтобы понять, почему. Почти все таращились на меня.

А это еще кто? Точно не один из кейтеров. Мэри бы удавилась, если бы кто-то из них выглядел словно модель на отдыхе. Один из свадебных гостей? Нет – было слишком рано, да к тому же он не был парадно одет, на нем были простые брюки и рубашка из тех, которые нарочно шьют без воротников. Кто бы подумал, что подиум мужской моды простирается до самого отеля «Стормонт» в Белфасте? Уж точно не Мэри.

– Лукас? – позвала мисс Эндрюс.

Один из помидорчиков черри, сорвавшись со своего временного пристанища на ее левой груди, с хлюпаньем шлепнулся на ковер.

Я моргнул.

Подавив смешок, мужчина высунул язык из уголка рта. На его лице была щетина, которую, как слышала Мэри в разговорах девочек на ресепшен, шепотом называли «дизайнерской», когда в отеле проходили холостяцкие вечеринки. Сама она никогда не видела такого – до этого момента.

– На случай, если ты не слушал, я повторю вопрос. Какая у автора точка зрения на общество?

– Чем я могу вам помочь? – спросила она. Да, ей было неловко, но ее возмущение подстегивалось страшным любопытством – что за незнакомец приближался к ней? Он ни на секунду не отводил от нее глаз.

Стив повернулся на своём стуле в мою сторону. Он двигался нарочито размашисто, будто бы сгорая от нетерпения услышать мой ответ.

– Мне?

– Как думаешь, он считает, что общество слабо? Что природа намного сильнее?

– Да, вам. Кто еще наблюдает за происходящим, не говоря ни слова?

Стив ехидно ухмылялся.

Он снова улыбнулся, на этот раз шире, с уверенностью, предполагающей, что ему и раньше приходилось видеть женщин в промокшей насквозь одежде.

– Я не знаю.

Но мисс Эндрюс ответ не удовлетворил.

– Ну давай, Лукас. Он предпочитает общество или природу?

– Я не имела в виду, чтобы вы помогли мне. – Мэри вдруг осознала, что переступила черту. В конце концов, кто она такая, чтобы просить гостей помочь ей убраться? – Я сама виновата.

Мой мозг заело. Я отвернулся и увидел гору.

– Ну, я просто рано пришел.

Автор считал, что природа тебя убьёт.

Еще и англичанин. Мэри подумала, не из тех ли он, кто будет писать жалобы управляющему, или же это было просто случайное замечание, какое сделал бы Да.

Или это сделает общество.

– На свадьбу? – кивнула Мэри головой в сторону плана рассадки, установленному на пюпитре в углу подсобки.

Одно из них тебя убьёт.

– Хорошо бы! Нет, я здесь на конференции. Хирургов-отоларингологов.

Открылась дверь. За ней стояла секретарша мистера Бонда.

Серьезно? Он казался чуть старше самой Мэри, которая в свои двадцать семь была уверена, что ее жизненный опыт позволяет достаточно точно определять возраст людей. Ему могло быть за тридцать, и то с натяжкой. Но это объясняло бы уверенность. Ну и еще этот понимающий взгляд, морщинки в уголках глаз. Он все еще смотрел на нее жадным взглядом. Практически пожирал глазами.

– Прошу прощения, мисс Эндрюс, – сказала она, – но директор вызывает вашего ученика.

– Боюсь, я ничего не знаю об этой… – Мэри запнулась. – Вы можете… э… справиться на ресепшен.

Во рту пересохло.

– Но мне нравится здешний вид.

– Стива Скотта.

Что он сейчас сказал? Мэри надеялась, что ей не послышалось. Только этого не хватало в довершение к туману того морока, что нашел на нее.

Все уставились на Стива.

Человек сделал еще пару шагов и остановился возле блюда с куриными ножками, в паре метров от Мэри. Ей давно не приходилось смотреть в глаза мужчины; большинство мужчин в Белфасте приходилось ей примерно по плечо. Она прикинула, что этот англичанин выше нее сантиметров на десять – прекрасный рост, чтобы застегивать ему верхнюю пуговицу, если бы она у него была.

Стив непринуждённо встал. Его волосы были залиты гелем до совершенства, не считая дурацких прядей над ушами. Он вышел, сверкая своей ухмылочкой.

– Вы уверены, что вам не нужна помощь?

Когда дверь закрылась, класс зажужжал. Мисс Эндрюс хлопнула по столу.

Мэри позволила себе на пару секунд посмотреть ему прямо в глаза – озера густого, теплого орехового цвета, как будто облизываешь измазанный шоколадом нож. В их выражении было нечто игривое. Над левой бровью под волосами скрывался шрам. Ей было страшно интересно, как он его получил.

– Тихо!

Ее руки под варежками для горячего задрожали.

Жужжание не прекращалось.

– Нет, я в полном порядке. Но все равно спасибо за беспокойство.

– Эй, вы, а ну молчать!

– Джеймс. Меня зовут Джеймс.

* * *

– Да, конечно, спасибо, Джеймс.

Следующий урок уже почти начался когда появился Стив Скотт. Он шёл на меня с каменным лицом. Я так усердно игнорировал его, что даже задрожал. Проходя мимо, он толкнул меня плечом. Когда я вошёл в класс, моё сердце стучало как пинбольный флиппер, чеканящий шарик.

– Ну, тогда я пойду.

Я не мог понять, что значило выражение на лице Стива.

Ради всего святого, вот зачем он это сказал? Мэри не хотелось, чтобы он исчез, и она бы его больше не увидела. Это было просто невозможно. Но какие у нее были варианты? Ей надо было сменить рубашку и подготовить прием.

Но что бы оно ни означало, это было не к добру.

Он сделал пару шагов. Но вместо того, чтобы уйти, схватил куриную ножку и вгрызся в нее с жадностью собаки, неделю проблуждавшей в лесах.

– Потрясающе.

Глава 40. Щенок

Мэри была так потрясена, что не шелохнулась, даже когда он направился к выходу. Она была настолько ошарашена, что, когда он, уже выйдя в коридор, обернулся и, сунув голову в дверной проем, спросил, как ее зовут, она ему ответила.

Бывает так, что у тебя есть проблема, но ты ничего с ней не делаешь. Это может быть дырка в ботинке, на которую ты не обращаешь внимания, хотя и стоило бы, потому что каждый раз, как идёт дождь, у тебя промокает носок. Или это может быть тот факт, что ты всю зиму ходишь в школу без дождевика. Или что в твоей жизни есть волк.

Свадьба прошла для Мэри как в тумане. Она отработала уже на таком количестве свадеб, что это не было ей в новинку. Но этот день был особенным: всякий раз, как она видела гостя с копной темных кудрей, у нее внутри все сжималось в надежде, что это окажется Джеймс; всякий раз, когда она поправляла на себе сменную рубашку, чтобы она не стягивала грудь, она не могла избавиться от обжигающего ощущения его взгляда.

– Сегодня ты много молчишь, – сказал Иэн.

Когда прием был окончен, она осталась, чтобы убраться. За это платили вдвое больше, а каждая копейка была в семье совсем не лишней, хоть мама всегда и причитала над деньгами Мэри. Мама хотела, чтобы она оставляла себе достаточно, чтобы «жить своей жизнью». Первые несколько лет это означало выпить пару бокалов водки с колой, когда Мэри ходила куда-нибудь с девочками с работы.

Мы сидели друг напротив друга в этой дурацкой комнате, в тех же дурацких креслах. Иэн ждал, я откусывал заусенец, радиатор мучился желудком. В небе ещё оставалось немного дневного света. Впервые за всё время, которое я сюда ходил.

– Ты о чём-то думаешь?

Но после окончания школы эти вечера случались все реже, и в конце концов из всей компании остались только Мэри и ее лучшая подруга Мойра. Все поразъехались по университетам или начали учиться на курсах бухгалтеров, косметологов или сварки, как Кьяра Кэмпбелл. В расставании со старой компанией был один плюс; было труднее сказать, как быстро все остальные изменили свою жизнь.

Мне было интересно, что Иэн подумает, если я расскажу ему про волка. Малки, похоже, думал, что я мог спятить. Бабушка в волка не верила. Шеридан Бенедикт верил, но хотел его убить. Дебс… Дебс видела его, но после этого она не хотела иметь со мной ничего общего.

Мэри собирала оставшиеся приборы, стараясь не думать о том, как обстоятельства заманили ее в ловушку работы, которую она считала лишь временной. Она провела в «Стормонте» уже одиннадцать лет, с тех пор как в шестнадцать окончила школу. Это легко, если ты знаешь, что скоро уйдешь; и гораздо труднее, если не понимаешь, что можно сделать. В свободное время она делала карты из лоскутков, но это было хобби, не больше. Мама вставила одну из них – карту Белфаста, самую лучшую – в рамку и повесила в коридоре, – но все равно она годилась лишь на то, чтобы напоминать Мэри о ее незадавшейся карьере художника. Жизнь с родителями тоже не способствовала развитию ее таланта: привычный комфорт никогда не вызывает желания расправить крылья.

– Вы видели в новостях про волка? – спросил я после долгого молчания.

Она начала собирать стаканы. Один казался треснутым, и она остановилась, подняв его к свету, чтобы рассмотреть, так ли это. В его отражении Мэри видела, что выглядит ненамного старше, чем была, когда только начала здесь работать. Это все из-за больших глаз, решила она. Она всегда знала, что красива в общепринятом смысле, но признавала это только про себя. И даже это было далеко от скромных воззрений, в которых ее воспитывали. Как говорила мама – красота не доведет до добра.

– Ты о каком волке?

– Мэри?

– О том, который убивает животных на холмах.

Ее глаза метнулись к дверям.

Иэн кивнул.

– Хорошая свадьба?

Я ничего не добавил.

– Не моя же.

– Тебя интересует этот сюжет? – спросил Иэн.

– Да, я догадался. – Он выглядел еще лучше, чем ей запомнилось. Он расстегнул пуговицу на своей дурацкой рубашке и закатал рукава, так что Мэри могла любоваться его запястьями. – А как теперь насчет помощи?

– Не особо, – сказал я.

Ну что ж, второй раунд.

– Нет, – подтвердил Иэн.

– Давайте, – сказала Мэри, когда ее сердце наконец вернулось на место из глотки. – Можете начать со скатертей. Их надо собирать в корзину для прачечной.

– Что вы о нём думаете? – спросил я.

Джеймс подчинился указанию, и Мэри пришлось заставить себя не смотреть на него, упиваясь самим фактом того, что он вернулся. Ей надо было знать – зачем, но как об этом спросить, без того чтобы не показаться ни отчаявшейся, ни слишком радостной? Она решила поступить решительно. В конце концов, он англичанин; с большой вероятностью она никогда больше его не увидит.

– Что ты о нём думаешь? – спросил Иэн.

– Так что же снова привело вас сюда? Вряд ли любовь к уборке.

Боже, как с ним было трудно.

– Вы.

– Нет, я первый у вас спросил. Что вы о нём думаете?

– Простите?

– В каком смысле?

– Вы меня слышали. – На сей раз Джеймс взглянул на нее. Снова эта улыбка. Она даже не представляла, что можно так легко и дружески чувствовать себя с незнакомцем, что можно ощущать себя настолько уютно. – Вы, – продолжал он. – В вас есть что-то… загадочное. Тихая, но резкая. Да, наверное, дело именно в этом. Ну, и красавица, это тоже способствует, но дело не в этом. Мне захотелось понять вас. Я соскучился за эти несколько часов.

– В смысле, что вы, блин, о нём думаете?

Мэри понятия не имела, что отвечать. Разве англичане не славятся своей молчаливостью? Или же это все чушь, из тех, что показывают в кино? В любом случае Мэри не знала никого настолько прямолинейного в мыслях и комплиментах. Ей надо было бы поблагодарить, но это было бы уж очень по-деловому. Лучше ничего не предпринимать, чтобы не разрушить атмосферу момента.

– В смысле, волнуют ли меня волки? Или то, что фермеры теряют скот? Или призыв убить то, что убивает скот?

Джеймс занялся скатертями.

– Если не волк убивает овец, то кто?

– Не хотите выпить? – она взяла два чистых бокала и наполовину полную бутылку вина.

– Я не знаю, – сказал Иэн. – Я не думал, что в Британии водятся дикие волки.