Калиостро объявился в Лондоне, затем в Париже, говоря с каким-то неразличимым акцентом. Сверхъестественные способности. Агрессивный, одаренный, совершенно своеобразный. Обвинялся в том, что на самом деле был неким Джозефом Бальзамо, сицилийским преступником. Но это так и не было доказано. Роскошную жизнь в Европе восемнадцатого века Калиостро обеспечивал себе продажей алхимических порошков, любовных снадобий, элексиров молодости и других страшно полезных препаратов. Потеряв осторожность, этот человек в 1785 году попал в Бастилию, бежал, посетил многие страны, снова был арестован и умер в тюрьме в 1795 году. \"Мошенник? Самозванец? Путешественник во времени? Вполне возможно. Что угодно возможно, — грустно подумал Квеллен, — когда начинаешь доверять подобным свидетельствам\".

Каспар Хаузер. Шатаясь, появился на улицах Нюрнберга в Германии в один из майских дней 1828 года. На вид ему лет шестнадцать-семнадцать («Довольно молод, чтобы стать прыгуном, — подумал Квеллен. — Возможно, внешность обманчива»). Способен выговорить по-немецки только две фразы.

Когда ему дали перо и бумагу, написал имя «Каспар Хаузер». Было сделано допущение, что именно так его зовут. Этот мальчик не умел обращаться с самыми обыденными предметами и не имел опыта повседневной жизни среди людей. Попал в 1828 год, без сомнения, из-за неисправности машины времени.

Однако он быстро многому научился. После того как он отсидел некоторое время в тюрьме за бродяжничество, его передали школьному учителю, профессору Даумеру. Этот профессор обучил парня немецкому языку и тот написал автобиографическую повесть, в которой утверждал, что провел всю свою жизнь в небольшой темной камере, питаясь только хлебом и водой. Тем не менее задержавший его полицейский утверждал:


«У него был очень здоровый цвет лица. Он не был ни бледным, ни худым, что свойственно тем, кто провел какое-то время в заключении».


Много противоречий. Вся Европа очарована им. Все размышляли над таинственным происхождением Каспара Хаузера. Некоторые предполагали, что он был кронпринцем Бадена, похищенным в 1812 году агентами морганатической жены его предполагаемого отца, великого герцога. Это предположение, однако, вскоре было отвергнуто, но не опровергнуто. Другие говорили, что он лунатик, человек, потерявший память. 17 октября 1829 года Каспара Хаузера нашли с раной на лбу, которую, как предполагалось, нанес ему человек в черной маске. Для его охраны к нему приставили полицейских.

Затем он пережил еще несколько преднамеренных нападений. 14 декабря 1833 года Каспара Хаузера нашли умирающим в парке, с глубокой кинжальной раной в левой стороне груди. Утверждали, что ранение нанес какой-то незнакомец.

Оружие было не найдено, вокруг не обнаружено никаких следов, кроме отпечатков башмаков самого Хаузера. Было выдвинуто предположение, что рану он нанес себе сам. Каспар умер через несколько дней, воскликнув перед смертью: «Боже мой! Почему я должен умереть так позорно?» Квеллен вынул кассету. Свиньи, собаки, принцесса Карабу, Каспар Хаузер — все это было весьма занимательно. Это могло даже в какой-то мере подтвердить мнение о том, что путешественники во времени попадали не только в период с 1979 по 2106 год. Но все эти факты не помогли Квеллену решить непосредственные задачи. Правда, подборка свидетельствовала об аналитическом уме Брогга. Квеллен убрал кассету со стола.

Набрал номер Джудит. На экране появилось ее лицо, бледное, угрюмое, строгое. Она была далеко не красавица. У нее была слишком высокая переносица, покатый лоб, тонкие губы, выступающий подбородок. Глаза ее несколько косили, к тому же правый глаз был расположен чуть выше левого. И все же она была привлекательной. Квеллен не раз ради забавы подвергал себя искушению влюбиться в нее. Но он не мог себе позволить настолько ослабить свою психологическую защиту, чтобы рассказать ей о своем тайном прибежище в Африке. Он не хотел посвящать ее в свою тайну, так как она была добродетельной и запросто могла донести на него.

— Ты, кажется, прячешься от меня, Джо? — спросила женщина. — Я тебя давно не видела. Почему?

— Я был очень занят. Поглощен работой. Извини, Джудит, но я на самом деле был по горло занят.

— Пусть тебя не мучают угрызения совести. У меня все пока что хорошо.

Глава 60

— Я в этом не сомневаюсь. Как там твой Фруд?

Как трагически непредсказуема жизнь. Мы договорились с Денисом, что он прилетит ко мне, а затем мы вместе отправимся на побережье в Такаунг. На обратном пути мы собирались проверить его теорию и попробовать отследить с воздуха несколько слоновьих табунов где-нибудь в районе Вон и сообщить телеграммой его друзьям-охотникам. Было начало мая. Я сообщила Руте, что собираюсь улететь. А затем направилась к Тому — с тем же известием. Тома я нашла в ангаре «Вильсон Эйрвейс», он что-то быстро записывал в журнал рейсов.

— Доктор Галубер? О, он замечателен. Ему так хочется повстречаться с тобой, мой дорогой.

— Собираетесь лететь? — Он удивился. — У нас же завтра урок.

Квеллен ощетинился.

— А нельзя ли отложить?

— Я не нуждаюсь в услугах психотерапевта, Джудит. Извини.

Он посмотрел на меня, затем несколько секунд — в дверь ангара. Прозрачное голубое небо быстро заполнялось облаками.

— Сказав всего три фразы, ты уже дважды извинился.

— Не летите, хорошо?

— Изви… — начал было Квеллен, и они оба рассмеялись.

— А что? У вас какое-то мистическое предчувствие?

— Я бы хотела, — сказала Джудит, — чтобы ты встретился с доктором Галубером не как с врачом. Он будет на нашем следующем причастии.

— Возможно. Можно же выбрать и другой денек, правда?

— И когда же?

Мне совсем не хотелось отменять путешествие из-за какого-то туманного предчувствия, но Том был отличный наставник, он знал свое дело, и я доверяла ему. К тому же он редко обращался ко мне с просьбами. Так что я вернулась в свой коттедж в Мутейге, а Денис отправился в Вои один. Позднее я узнала, что он также приглашал Карен полететь с ним, еще до того, как обратился ко мне. Тем не менее утром его единственным пассажиром оказался его слуга, кикуйский юноша Камау.

— Сегодня вечером. Ты придешь?

— Ты же знаешь, что общая отрыжка никогда не приводила меня в большой восторг, Джудит.

Они стартовали в отличную погоду и перелетали с места на место в течение нескольких дней, пока не достигли деревни Мболо. Там у подножия холма жил друг Дениса Вернон Коул. Вернон был комиссаром округа. У него был сын Джон, который был без ума от Дениса и старался во всем подражать ему, и жена Хильда, ожидавшая второго ребенка. Вернон и его семья угостили Дениса вкусным обедом и с упоением слушали его рассказ о том, как ему удалось выследить слонов именно там, где он и подозревал.

Она очень холодно улыбнулась:

— Я их сразу нашел. Они паслись у реки, — сообщил он. — Сэкономил недели поиска. Всего несколько минут — и готово.

— Я знаю. Но тебе не мешало бы хоть немного выглянуть из своей скорлупы. Ты слишком увлекаешься жизнью для самого себя, Джо. Если хочешь оставаться холостяком, это твое личное дело, но при этом не обязательно быть и отшельником.

На следующее утро Денис и Камау снова поднялись в воздух, на этот раз направляясь домой. Хильда дала им с собой целый бушель толстокожих кенийских апельсинов. Камау держал связку фруктов на коленях, когда Денис включил мотор, пропеллер застрекотал, и «Мос» задрожал, но двинулся, побуждаемый волей Дениса, сжимающего дроссель. Денис поднял машину в воздух и дважды облетел ферму прежде, чем исчез из вида.

— Я могу бросить мелочь в психоаналитический аппарат и получить такой же прекрасный совет.



— Может быть. Так ты придешь на сегодняшнее причастие?

Я спала в коттедже, когда Рута разбудил меня, постучав в дверь.

— У тебя есть новости от бедара? — спросил он.

— Нет, — ответила я резко. — С чего вдруг?

Квеллен подумал о деле искреннего участника причастия, который подсунул псевдоживое стекло своим единоверцам и с интересом наблюдал, как они умирают в мучениях. Квеллен представил себя самого корчащимся от боли, прильнувшую к нему плачущую Джудит и попытался прочувствовать сопереживающую печаль от своих страданий, как призывал исповедуемый ею культ.

— Не знаю, — ответил он. Однако Рута явно догадывался. Чувствовал, как и Том.

Он тяжело вздохнул. Джудит права: он действительно последнее время живет только для самого себя. Ему надо встряхнуться, позабыть хоть ненадолго свои служебные обязанности.



— Да, — он кивнул головой. — Да, дорогая, я приду к причастию. Ты довольна?

Помахав ярко-желтыми крыльями, «Мос» скользнул вниз и исчез из вида. Денис назвал свою машину «нзиге», что на местном наречии обозначало «саранча», — быстрая, легкая, как ветер, и такая же невозмутимая. Казалась, такая чудесная машина должна летать вечно, — впрочем, как и Денис. Но уже через милю полета, по причине, так и оставшейся неизвестной, машина начала терять высоту. Возможно, он повредил основной трос или неправильно определил направление ветра. Может быть, сделал слишком резкий маневр и потерял контроль над несколькими системами. Как бы то ни было, но его машина врезалась почти вертикально в каменистую почву недалеко от холма Мвакангале и взорвалась. Пламя объяло самолет в считаные секунды. Когда, заметив дым, Коулы поспешили на помощь, они увидела на месте аварии только несколько обгорелых фрагментов. Тело Дениса сгорело практически полностью. От его слуги также практически ничего не осталось. «Мос» представлял собой груду обломков. И только горстка почерневших апельсинов на обугленной земле да тонкий томик стихов с обугленными страницами, выброшенный из кабины во время аварии, — вот все, что осталось.

Потрясенная Хильда Коул упала на колени, согнувшись пополам. Позднее у нее случился выкидыш — она потеряла ребенка. Так это страшное утро в Вои унесло не две, а сразу три жизни. Три души отправились в мир иной. По счастью, я избежала печальной участи.

9

Глава 61

У Стенли Брогга день получился очень трудным.

Карен похоронила Дениса на ферме — как он того и хотел. На вершине холма Ламвия, одного из самых высоких в Нгонской гряде. Склон был настолько крутой, что гроб с трудом доставили к месту захоронения. Карен шла впереди и во время церемонии стояла рядом с могильной ямой. Когда Дениса опускали, я заметила, что внутри глина столь ярко-красного цвета, что напоминает рваную рану. Я стояла в общей группе друзей, оцепенев от горя, так что едва могла говорить.

Ему как заместителю комиссара приходилось все время таскать из огня каштаны для Квеллена, но это его не смущало, так как он обладал колоссальной работоспособностью. В глубине души Брогг считал, что они со Спеннером вдвоем тянут работу всего управления. Они были два сапога пара, оба крупные мужчины, солидные и методичные, с достаточным запасом плоти, чтобы черпать запасы энергии во времена кризисов. Разумеется, Спеннер вел административную часть дела, а Брогг — рутинную будничную. У Спеннера был шестой разряд, у Брогга — девятый. И все же Брогг ощущал себя боевым соратником Спеннера.

День выдался на удивление яркий и светлый. Бросишь взгляд вниз с холма — красновато-золотистый склон, поблескивая, скатывался в желтеющую травой равнину. Дорога бледной паутинкой вилась вдалеке, уходя за горизонт, и терялась в облаках. Она напоминала извивающуюся тонкую змею, стремительно уползающую в сторону Килиманджаро. Вокруг могилы Дениса буйно росла трава. Пара горделивых орлов парила над нами, описывая круги. Их тени скользили по траве, рисуя причудливые фигуры.

Эти двое других, Колл и Квеллен, представляли собой излишества аппарата управления. Колл ненавидел всех и злился на весь мир просто потому что был мал ростом и некрасив. Он, разумеется, обладал способностями, но, как и всякий неврастеник, был опасным, а порой и просто ненужным. Если кого и нужно подвергнуть принудительной психотерапии, так это Колла. Брогг часто сравнивал его с римским императором Тиберием, злобным человеком, таящим опасность для окружающих, не безумным, но с искривленной психикой, и считал, что от таких людей лучше держаться подальше.

Попрощаться с Денисом приехали его друзья, знакомые, помощники со всех концов страны. Из Найроби и Джилджила, из Элдорета и с озера Найваша. Сомалийцы и аборигены-кикуйя, белые жители высокогорий, охотники, носильщики, странники, поэты. Все они любили Дениса и восхищались им. Он всегда оставался самим собой, и его уважали за это, как уважали орлов за то, что они — орлы, а траву за то, что она — трава.

Если Колл был Тиберием, то Квеллен — Клавдием: добродушным, умным и в общем-то слабым. Брогг презирал своего непосредственного начальника, видя в нем труса, непригодного для такой должности. Временами Квеллен брался за дела энергично и решительно, но это противоречило его натуре. Брогг выполнял за Квеллена будничную работу уже много лет. Иначе Управление давно бы признали недееспособным.

Отслужили короткую службу. Карен стояла неподвижно, низко опустив голову. Мне очень хотелось подойти к ней, ведь я была единственным человеком, кто ощущал потерю так же остро, как и она. А она была единственной, кто мог понять бездонную глубину моего горя. Однако теперь она считалась официальной вдовой Дениса, признанной всеми. Пока он был жив, превратности судьбы разлучили их, но после его смерти она вернула все, что утратила, с лихвой. Никто не смел усомниться в ее праве, все знали, как горячо она любила Дениса. Больше того, она имела все основания назвать его «мой Денис». Она, конечно, обессмертит его, написав о нем книгу, и на страницах повествования опишет все так, что скрепит себя с ним навеки нерасторжимыми узами. И в этом произведении никто не найдет упоминания обо мне.

И вот что было удивительным в Квеллене — он мог совершить преступление.

Так же как и Карен, я уже не могла больше плакать, у меня не осталось слез. Но горе, сжимавшее сердце, нашло неожиданный выход. Когда церемония закончилась и друзья Дениса начали спускаться с холма вниз, я задержалась, чтобы взять горсть красной глины с его могилы. Я сжала в руке осыпающийся комок — прохладный, липкий, похожий на сгусток крови. И очень, очень древний. А затем разжала пальцы. Что ж, пусть даже печаль Карен дает ей какие-то особые права на Дениса, пусть даже ее любовь к нему общепризнанна и возвеличена теперь его смертью — я вовсе не старалась ее превзойти. Я не соревновалась с ней — я вдруг неожиданно поняла это. Я и Денис — мы оба, подобно Икару, отважно устремлялись к солнцу и падали на землю, чувствуя на губах горьковатый вкус пыли, воска и разочарования. Денис не принадлежал ни ей, ни мне. Он никому не принадлежал и никогда принадлежать не будет.

Это в свое время поразило Брогга. Он как-то не думал, что этот человек на это способен. Чтобы получить участок земли в Африке, необходимо было тщательно подделать документы, добыть незаконное стасисное устройство для транспортировки из квартиры служащего седьмого разряда в бассейн реки Конго. Вести жизнь беззаботную и даже роскошную — это было столь чудовищно смелым, что Брогг до сих пор никак не мог понять, как все это удалось совершить такому человеку, как Квеллен. Если только не предположить, что Квеллену настолько отвратительна окружающая его жизнь, что он готов был рисковать головой, лишь бы хоть иногда отстраняться от нее. Даже трус от безумного страха мог подняться до того, что выглядело нравственным величием. Точно так же мягкий, слабохарактерный человек вроде императора Нерона мог превращаться в демона просто для того, чтобы сохранить в неприкосновенности свою слабохарактерность. Нерон, как считал Брогг, не был по натуре своей демонической личностью в духе Калигулы. Он стал чудовищем в результате длительной эволюции. Это не соответствовало его характеру точно так же, как удивительный по смелости поступок Квеллена дисгармонировал с образом человека, который создал для себя Брогг.

После похорон Дениса я вернулась в Найроби. В коттедж, где жила. В коттедж Дениса. Однако вся обстановка вокруг приводила меня в отчаяние. Его книги, его вещи. Мне было нестерпимо думать, что его блестящий ум, его интеллект — их просто больше не существует, они исчезли. Я никогда не услышу его смех, его сильные руки не коснутся моих. Я не увижу, как собираются морщинки вокруг его светло-карих глаз, когда он улыбается. Когда он упал с небес на землю, все, чем он был, чем мог бы стать, все, что было связано с ним, — все исчезло. Он унес с собой мое сердце — я знала это точно. Как мне вернуть его назад, как дальше жить?

Брогг обнаружил величайшую тайну Квеллена случайно, хотя тут была и некоторая доля вероломства. Он уже давно подозревал, что у Квеллена есть какая-то тайна, но не имел ни малейшего представления, что же это такое.

Возможно, незаконная религиозная деятельность. Может быть, Квеллен был приверженцем одного из запрещенных культов, группы, поклонявшейся хаосу, или членом одной из банд, о которой ходили слухи, что они собираются по темным углам и молятся поджигателю и убийце Флемингу Бессу.

Я не знала, куда деть себя, чем заняться. В конце концов я поехала в Эльбургон, в Мелелу. Отец удивился, что я вернулась, но вопросов задавать не стал. Но даже если бы он спросил о чем-то, я вряд ли бы ему ответила. Больше всего я желала остаться одна. Одиночество и лошади — вот что всегда помогало мне пережить беду, снова обрести веру в себя. Несколько недель подряд я вставала рано на рассвете и выезжала верхом, используя время прогулки, чтобы подумать. Окружающая природа была все также прекрасна. Высокие раскидистые кедры словно плыли в прохладном утреннем тумане, вдалеке вздымалась извилистая череда холмов — голубоватая дымчатая линия, уходящая в бесконечность. Все было великолепно, как прежде. Но меня не оставляло стойкое ощущение — все не так. Что-то исчезло, что-то неуловимое, но очень значимое. Мне казалось, что, несмотря на все великолепие, Мелела как будто насмехается надо мной. Еще совсем недавно я связывала с этим местом столько надежд. Я верила, что нам с Мэнсфилдом удастся возродить здесь ферму Грин Хиллс, изменить печальное прошлое, от которого саднило душу. В глубине души я страстно желала вернуть все, что было утрачено, затоптано, — мои прекрасные воспоминания о поре, когда я была совсем девчонкой. Ночные походы по лесу с арапом Майной, скачки наперегонки с Киби по высокой, выгоревшей на солнце траве. Эту милую привычку дождаться, пока стемнеет, и, выскользнув в окно с верным Буллером, бежать, сверкая пятками, во весь дух в лес и ничего, ничего не бояться. Я верила: все возродится в один прекрасный день.

Не зная подробностей, но унюхав постоянную обеспокоенность Квеллена, появившуюся не так давно, Брогг стал искать способ, как бы погреть на этом руки. У него были большие расходы. Брогг был человеком с претензиями на ученость; поглощенный изучением древних римлян, он окружил себя книгами, настоящими римскими монетами, историческими предметами той эпохи. Чтобы приобрести что-нибудь подлинное, требовались немалые деньги. Брогг теперь проживал без остатка все свое жалованье. И тут ему пришло в голову, что Квеллен вполне может стать дойной коровой, если прибегнуть к вымогательству.

Но все, чего мы с Мэнсфилдом добились, — так это дошли до полного разлада. Унижая друг друга скандалами и оправданиями, мы нанесли себе глубокие душевные раны. Джервис жил где-то в тысяче миль от меня. Случались минуты, когда мне становилось нестерпимо больно при мысли о нем, хотелось выть во весь голос. И то же самое я испытывала, размышляя о Денисе. Одна сокрушительная потеря наложилась на другую, точно две черные отметины в моей душе. Одна тень наплыла на другую, одна печаль соединилась с другой, пустота вытесняла пустоту, что можно было с этим сделать?

Сначала Брогг переговорил с соседом Квеллена по комнате Брюсом Мароком.

Я видела: отец переживал за меня. Но никто не мог мне помочь, никто не мог успокоить, пока однажды я не услышала знакомое потрескивание пропеллера над холмами — Том появился на своем «Мосе» в чистом, безоблачном небе над фермой. Используя наш загон в качестве аэродрома, он посадил машину легко — точно перышко упало.

Тогда еще Квеллену не был присвоен седьмой разряд, и он, как всякий неженатый мужчина своего разряда, должен был делить квартиру еще с кем-нибудь. Марок хотя и подтвердил, что происходит нечто странное, но толком ничего не знал. Затем Квеллен получил повышение, и Марок перестал интересовать Брогга.

— Ну и как ты тут? — спросил он, выключив мотор и спрыгнув с крыла на траву.

И тогда он прицепил «ухо» к своему боссу и затаился, прислушиваясь.

— Ну, знаешь… — Я чувствовала себя потерянной и не находила слов. Впрочем, мне не пришлось утруждаться. Том молча вручил мне летный шлем, и я уселась в кабину позади него. Когда мотор заработал, я вдруг испытала радостное волнение, почти забытое. Сиденье подо мной завибрировало, все вокруг дрожало, пока мы набирали скорость. Когда же мы взмыли над холмами и земля, стремительно удаляясь, осталась далеко внизу, я вдруг почувствовала, что сознание мое прояснилось. Впервые за последние недели. Холодный ветер дул мне в лицо и наполнял легкие. Здесь, наверху, мне было намного легче дышать, и даже постоянный шум винта и вой ветра не раздражали — напротив, эти звуки вносили умиротворение в мою израненную душу, давали надежду, которой так не хватало. Я вдруг вспомнила, как один масайский мальчишка спросил меня, а видела ли я Бога, когда летела там, за облаками. Том тогда стоял рядом, мы оба засмеялись и отрицательно покачали головами.

Правда открылась довольно скоро. Квеллен потворствовал тому, чтобы часть Африки была зарегистрирована на имя, которое будет вписано позже, и сделал так, чтобы стать кандидатом на это место. Почти вся территория Африки была оставлена в качестве личного резерва для членов Верховного Правления, в основном ее тропическая часть, которая почти полностью обезлюдела во время Бактериологической Войны полтораста лет тому назад.

— Ну, тогда вам надо слетать повыше, — констатировал мальчик.

Квеллен отхватил свой ломоть. Он устроил так, что там выстроили дом и установили незарегистрированный стасис-транспортер, который мог за одно мгновение перенести его через Атлантический океан. Разумеется, все это будет обнаружено при очередном размежевании. Но эта часть мира не подлежала размежеванию еще добрых полсотни лет, так что Квеллен довольно долго мог ничего не бояться.

Наш полет с Томом длился довольно долго. Мы описали широкий круг над равниной, долетев до Нджоро на востоке и до Моло на севере. Крыло самолета поблескивало на солнце, точно волшебная палочка мага. Глядя на нее, я вдруг снова слышала робкий шепот надежды, возрождавшейся в моей душе. Что-то вроде освобождения, возрождения происходило со мной. Нет, не Бога я встретила на высоте, я увидела мою родную рифтовую равнину внизу. Это она стала моим доктором. Она простиралась, точно карта моей жизни — точки на ней обозначали этапы моей судьбы. Вдалеке я видела холмы, где располагалась ферма Карен, озеро Накуру поблескивало зеркальной гладью. Высокие холмы теснились грядой, вздымая заостренные вершины. Белокрылые птицы и красная пыль. Словно вся моя жизнь развернулась подо мной, безмолвно раскрывая секреты и показывая шрамы. Вон там я училась охотиться, и прыгать, и скакать на лошади, опережая ветер. А вон там меня чуть не съел молодой лев. Вон там арап Майна вручил мне боевой лук и, указав на маленькую, с листочек клевера, мишень, спросил: «Скажи, что ты видишь, Лаквет?» Все это было… Эта долина внизу означала для меня больше, чем просто дом. Она жила в моем сердце, в моей душе.

Брогг провел несколько захватывающих дух недель, следя за Квелленом.

Только когда прибор показал, что у нас уже мало топлива, мы повернули назад, в Мелелу. Том остался пообедать у нас на ферме. На рассвете он собирался улетать, поэтому пошел спать рано. А мы с отцом еще долго сидели, потягивая горячий, горьковатый кофе. В комнате было очень тихо, приглушенный свет карабкался по стенам, рисуя тени, совсем как в моем детстве. Как-то само собой мне пришло на ум важное решение, и я сказала отцу, прервав долгую паузу:

Сперва он решил, что Квеллен, должно быть, берет с собой женщин в свое прибежище для участия в запрещенных религиозных обрядах, но скоро убедился, что был не прав. Квеллен просто искал покоя и уединения. В какой-то степени Брогг сочувствовал своему начальнику, но он не был сентиментальным, и когда настало время, он пошел к Квеллену.

— Я собираюсь вернуться в Найроби. Завтра утром я полечу с Томом. Хочу снова учиться летать.

— В следующий раз, когда отправитесь в Африку, — напрямик сказал он, подумайте обо мне. Я завидую вам, комиссар.

— Хотел бы я знать, какой в этом толк, — сказал отец.

У Квеллена от удивления отвалилась челюсть. Но он быстро пришел в себя:

Я и в самом деле удивила его. И хотя я не знала точно, что он подразумевает под словами «в этом» — аэропланы или мое желание покинуть Мелелу, я сказала уверенно:

— Африку? О чем это вы говорите, Брогг? Зачем это мне отправляться в Африку?

— Вот полети как-нибудь с Томом. Ты сам поймешь.

— Чтобы не видеть всего этого, — Брогг описал рукой полукруг. — Так?

Он неотрывно смотрел в черную «лошадиную» книгу, служившую ему вместо Библии многие годы. Затем закрыл ее и провел пальцами по обтрепавшемуся переплету. И покачал головой.

— Все ваши обвинения беспочвены! Понятно?

— Я знаю, где мне положено быть.

— У меня есть доказательства. Хотите услышать?

— Я тоже знаю, — ответила я, и в этот момент четко осознала, что в этом и состоит правда.

В конце концов они договорились. За щедрую плату наличными Брогг будет держать язык за зубами. Это случилось несколько месяцев назад, и Квеллен платил регулярно. Пока он это делал, Брогг соблюдал соглашение. Он нисколько не был заинтересован в том, чтобы донести на Квеллена, который был ему сейчас гораздо полезней как источник денег, чем как узник.

— А что мы будем делать с лошадьми?

Приобретая все необходимое для своих исследований за счет Квеллена, Брогг искренне надеялся, что никто больше не разоблачит его начальника, ибо тогда он потерял бы дополнительный доход и даже мог бы оказаться в тюрьме как сообщник. Все последнее время Брогг следил за Квелленом как ангел-хранитель, прикрывая его от любопытных взглядов.

— Пока не знаю. Они ведь принадлежат не только мне, но и Мэнсфилду. Наш развод может затянуться на годы. Но как бы все это ни разрешилось, я хочу жить самостоятельно, сама зарабатывать себе на жизнь. Мне просто необходимо знать, что я могу о себе позаботиться.

— И ты все это собираешься делать при помощи полетов? — Его вопрос прозвучал недоверчиво.

Брогг понимал, что Квеллен боится и ненавидит его, но это его не беспокоило. Он припрятал в различных местах записанные на пленку донесения о беззакониях, совершенных Квелленом, и все эти документы оказались бы в руках представителей Верховного Правления в случае внезапной смерти или исчезновения Брогга. Квеллен знал об этом и поэтому вынужден был бездействовать. Он ясно давал себе отчет в том, что в ту минуту, когда датчики в этих проклятых коробочках перестанут принимать альфа-ритм Стенли Брогга, из них автоматически высунутся ножки, и они зашагают в ближайшее правительственное учреждение, чтобы выложить обвинение. Поэтому и Квеллен, и Брогг ничего не предпринимали, заботясь об обоюдной выгоде.

— Вполне вероятно. Том говорит, что в будущем самолеты будут перевозить людей из одной точки в другую по всему свету, как сейчас пароходы. И я хочу быть частью этого процесса. Перевозить почту, посылки, ну, я не знаю что. У Дениса была идея проводить разведку для охотников. — Я впервые отважилась упомянуть его имя с того дня, как его опустили в землю. Но и сейчас голос мой дрогнул, а в горле встал комок. Дух Дениса словно на мгновение возник в комнате. Ведь это из-за него я решила начать летать.

И ни один из них не проговаривался в разговорах друг с другом. В Управлении работа шла своим чередом, хотя Брогг от случая к случаю позволял себе туманные намеки, чтобы Квеллен чувствовал себя неуютно. А вообще-то Брогг, как и раньше, получал распоряжения и выполнял их. Как, например, в деле с этими прыгунами.

— Но это же очень опасно. Не мне говорить тебе об этом. — Отец опустил голову, раздумывая. — Правда, ты ничего никогда не боялась, верно?

Последние несколько дней он провел, выслеживая Дональда Мортенсена, потенциального прыгуна, который должен был покинуть современность четвертого мая. Квеллен попросил Брогга отнестись к делу Мортенсена с величайшей осторожностью. Брогг понимал, почему. Он был достаточно умен, чтобы предвидеть последствия парадоксов времени, которые могли случиться, если б кто-нибудь помешал убыть прыгуну, который уже числился в официальных документах. Брогг сам просматривал все эти старинные архивы, составляя кассету для Квеллена, которую обозначил индексом «А». Не пустить такого человека в прошлое — и весь мир может перевернуться вверх тормашками! Несомненно, Квеллен тоже так думал. Что ж, весьма вероятно, что Клуфмана и Дантона может хватить инсульт, узнай они, что отдел Квеллена легкомысленно обращается с прошлым. Такое легкомыслие ставит под угрозу положение каждого в настоящем, и тех, кто может потерять наивысший статус — обладателей первого разряда — естественно, больше, чем других, тревожит предпринятое расследование.

— Боялась, — призналась я, сама удивляясь, какие сильные эмоции вдруг всколыхнулись внутри. — Очень боялась. Я только не позволяла себе остановиться.

Поэтому Брогг был осторожен. Он был совершенно уверен, что Верховное Правление тотчас же прикроет дело Мортенсена, как только до него дойдет о нем слух. Брогг запросто мог бы сделать жаркое из Квеллена, небрежно выполняя задание и спугнув Мортенсена, но у Брогга были серьезные мотивы не причинять Квеллену неприятностей.

Уже было поздно, мы оба устали. Я встала, поцеловала отца в лоб и пожелала ему спокойной ночи. Однако, улегшись в постель, я, несмотря на усталость, почувствовала, как внутри меня пульсирует энергия, казалось бы утраченная и потухшая. Мысли приходили одна за другой — ясные и четкие, как никогда. Мелела, увы, не надежное место. Скорее всего, она рано или поздно исчезнет, как исчезла наша ферма Грин Хиллс. Пегас умрет, как умер Буллер, — великие, прекрасные герои моей юности и детства. И отец уйдет — будет угасать от старости, а может быть, это случится внезапно. Ничто не вечно. Перемены грядут, сокрушительные перемены — от них никуда не денешься. И мне предстоит пережить их. Так в детстве я пережила расставание с матерью, когда она вдруг села на поезд и… превратилась в дым. Меня удочерило племя, они дали мне новое имя — Лаквет. Однако имя ничего не значит само по себе. Я сама создала Лаквет, выковала ее из собственной печали, научившись любить окружающий меня мир, вместо того чтобы бояться его. Восторженно вникать в премудрости охоты, углубляясь в природу, даже если она причиняет иногда боль, — вот что помогло мне пережить беду.

Он легко разыскал Мортенсена — худощавого светловолосого мужчину двадцати восьми лет со светло-голубыми глазами и с почти незаметными белесыми бровями. Прислонившись к нему при входе в вагон монорельсовой дороги, Брогг незаметно прицепил «ухо». Это была модель в виде занозы, впившейся без всякой боли в мозоль на ладони Мортенсена. Тот даже ничего не почувствовал. Через несколько дней она рассосется, но за это время передаст уйму информации. Брогг был большим специалистом по этой части.

Нынче же я оказалась на пороге перемен куда более значимых. Небо отняло у меня Дениса. Но я была уверена, моя жизнь связана с полетами. Там, в бесконечном пространстве, я находила все, что меня манило, все, что мне нравилось, все, для чего я была рождена, — бесконечная, ошеломительная свобода, невыразимая красота и грация, соединенные с постоянным риском и даже страхом. Авиация требовала даже больше мужества и веры, чем у меня на самом деле имелось в запасе. И мне еще надо было постараться, отдать себя полностью, чтобы небо приняло меня. Мне предстояло работать усердно и много, чтобы достичь успехов, и стать немного сумасшедшей, чтобы выделиться, совершить что-то заметное. Всему этому нужно было посвятить жизнь. И именно это я намеревалась сделать.

Сейчас он настроился на Мортенсена и включил запись происходящего.

На следующее утро я проснулась даже раньше Тома. Я быстро собрала вещи и вышла затемно, поджидая его. Когда он увидел меня, он улыбнулся. Он сразу догадался, какое решение я приняла и что сейчас произойдет.

Мортенсен каким-то образом был связан с человеком по имени Ланой. Вот что удалось подцепить Броггу:

Когда мы вернулись в Найроби, я как одержимая преследовала Тома, используя для занятий каждый свободный час, который он мог посвятить мне. Спустя четыре недели после гибели Дениса, почти день в день, мы с Томом завершили короткий учебный рейс и приземлились в аэропорту Найроби. Наш «Мос» прокатился по посадочной полосе, подняв облако красной пыли. Когда машина остановилась, Том не попросил меня, как обычно, выключить мотор, а выбрался из кабины на крыло и спрыгнул на землю.

«…на станции вместе с Ланоем в день совершения прыжка…» «…оплата Ланою — это задаток…» «…скажите Ланою, что я намерен отправиться в первых числах мая…» «… Да, у озера, на том месте, где я встречался с ним в последний раз…» Мортенсен был женат. Имел десятый разряд. Жена ему не нравилась. Прыжок давал ему возможность мгновенно развестись, весело заметил Брогг. «Ухо» не раз передавало ему визгливые жалобы Сидни Мортенсен, и он не мог не согласиться с тем, что прыжок был наилучшим выходом для Мортенсена. Брогг составил весьма обширное досье на потенциального прыгуна.

— А почему бы теперь тебе не попробовать одной, Берил? — прокричал он, перебивая шум пропеллера.

Затем поступило распоряжение от Клуфмана через Джакомина и Колла Квеллену, а от него Броггу:

— Сейчас? — Я остолбенела на мгновение. Сердце мое бешено заколотилось.

«Оставить Мортенсена в покое! Не вмешиваться в его дела. Приказ категоричен!» Брогг вопросительно посмотрел на Квеллена:

— Ну да, прямо сейчас. — Он кивнул. — Взлет и посадка. Подними машину футов на восемьсот, сделай один круг аккуратно и надежно.

— Что же мне делать? Мы можем очень многое узнать через Мортенсена.

— Прекратите слежку!

Да, легко сказать — аккуратно и надежно. У меня кровь в жилах почти кипела от адреналина. Голова кружилась. Смогу ли я вспомнить все, чему Том учил меня эти месяцы, смогу ли применить на практике знания? Удастся ли мне взять себя в руки, успокоить сумасшедший гвалт в голове и сосредоточиться. Иначе как удержать в поле зрения сотню различных деталей, за которыми необходимо следить? Одной такой упущенной детали хватило, чтобы жизнь Дениса прервалась. И это обстоятельство придавало ситуации еще больше драматизма.

— Мы могли бы рискнуть и потихоньку продолжать ее, — предложил Брогг. — Пока Мортенсен ни о чем не подозревает, мы можем получать информацию от него. Я не предлагаю по-настоящему вмешаться в его дела, но пока…

Стараясь унять дрожь, я показала Тому большой палец, подняв его вверх. Рута вышел из ангара и встал радом с Томом. Я помахала им обоим рукой и начала выруливать на край узкой полосы, предназначенной для взлета, стараясь поставить нос углом относительно ветра. «Помни, что надо двигаться быстро. Ты должна быстро набрать скорость, иначе в такую жару ты заглохнешь», — голос Тома звучал у меня в голове. Неотрывно глядя на меня, Рута вскинул руку. «Квахери». Доброго пути.

— Нет!

Машина сдвинулась. Я с грохотом покатилась по жесткой полосе. Сердце бешено колотилось, каждый нерв напряжен, в горле пересохло. Я выждала необходимый момент, чтобы оттянуть на себя штурвал, и… «Мос», слегка покачиваясь, оторвался от земли. Спустя еще несколько мгновений он выровнялся, сбалансировав центр тяжести. Где-то позади остались Том и Рута. И Денис — тоже. А впереди, расстилаясь под крыльями, открывался безбрежный мир.

«Трус, — подумал Брогг. — Боится, что Верховное Правление сдерет с него шкуру».

Я оторвалась от прошлого, ворвавшись в новую реальность.

Иногда в минуты анархического настроения Брогг представлял, как он преднамеренно уничтожает Дональда Мортенсена, спугнув его, несмотря на приказ Верховного Правления и тем самым, возможно, сокрушает все, как Самсон, навалившийся плечом на подпорки храма. Брогга весьма позабавило бы, если бы он узнал, что Квеллен, которого он считал мягкотелым, думает о том же. Было необъяснимо приятно сознавать, что ничтожный поступок мелкой сошки государственного аппарата может угрожать безопасности Верховного Правления. И все же Брогг подавил в себе этот порыв точно так же, как это сделал и Квеллен. Он послушно прекратил слежку за Мортенсеном. Мортенсен благополучно отправится в прошлое четвертого мая, и целостность континуума будет сохранена.

ЭПИЛОГ

И все же теперь Брогг нащупал новую нить к Ланою.

4 сентября 1936 года

Она появилась сегодня. Один пролетарий, некто Бранд, имевший четырнадцатый разряд, слишком сильно напился в общедоступной пивной.

Мне не известно, насколько низко мой самолет опустился к рычащей бездне Атлантики, но неожиданно мотор вдруг вздрогнул и… заработал вновь. Когда я услышала его дребезжание, этот звук показался мне слишком громким и раздражающим. Он словно разбудил меня от долгого сна — и, вполне возможно, так и было. Я выдвинула рычаг вперед на полную мощность, а затем ослабила его, стремясь удалиться от бушующих ледяных волн. Нос «Чайки» — наконец-то послушный мне! — приподнялся. Машина набирала высоту, упрямо пробиваясь сквозь шторм. Точно так же вместе с ней продиралась сквозь туман беспомощности и страха я сама, прочь из черной, беспроглядной бездны — только вперед и вверх.

Ливард, который сам зашел туда освежиться, услышал, как этот Бранд разглагольствовал о Ланое и его участии в переброске людей в прошлое, не пользуясь при этом современной техникой! Все это и рассказал Ливард Броггу.

Только когда я снова набрала высоту и выровняла машину, а дрожь в руках прекратилась, я позволила себе подумать над тем, сколько же времени молчал мотор. И заодно — насколько я готова была сорваться в пике и рухнуть в пучину. Страх смерти всегда живет в нас, но внутренний компас рациональности подавляет его, заталкивая в неведомые глубины подсознания. В тех же глубинах живет и мечта. Мечта о крыльях да и сами крылья — способность летать, подняться над реальностью. Мечта о том, чтобы одним махом пересечь океан, охватить бескрайнее небо. И какие бы препятствия, какие бы страдания ни вставали на пути, как бы дорого ни стоили столь чудесные дары, — как однажды заметила Карен, — мы готовы преодолевать все, пока мы живы, готовы платить.

— Давай допросим Бранда, — предложил Брогг, выслушав Ливарда. — Тащи его сюда. Хотя нет, погоди. Я сам пойду за ним. Ты посиди в конторе.

Густой, холодный дождь не прекращался несколько часов. Я отчаянно пробивалась сквозь окружающую темноту, почти бредя от усталости, в то же время я была сосредоточена и собранна, как никогда раньше. Наконец впереди забрезжил рассвет — слабые бледные проблески в бескрайней черноте. А может быть, это появилась земля? Стекло кабины подернул ледок, в глазах у меня все расплывалось от переутомления, но вскоре я поняла, что это не видения, не мои выдумки. Серо-черная безликая мгла сначала превратилась в водное пространство, затем я различила волны, а затем в просветах облаков — приближающийся скалистый берег. Я поняла — вот оно… Залив Святого Лаврентия и остров Ньюфаундленд. Я достигла берегов Северной Америки. С каждой минутой расплывающиеся пятна становились все яснее, обретая очертания. У меня уже не было сомнений — это то место, куда я стремилась.

Брогг вышел на разведку. Он отыскал пивную, увидел Бранда, взвесил все за и против. После некоторых колебаний он отозвал Бранда в сторону, представился государственным служащим и арестовал его, чтобы допросить.

Бранд перепугался.

По плану я должна была приземлиться в Сиднее, на мысе Бретон, произвести дозаправку. Стартовав оттуда, я собиралась направиться на юг — на этот раз над сушей, — до Нью-Брунсвика, а затем, захватив часть штата Мэн, — в Нью-Йорк. Однако на высоте пяти миль мотор опять начал давать сбои и трещать, а машина начала снова терять высоту. Датчики топлива показывали, что бак полон еще на три четверти, значит, единственное, что могло случиться, — это воздушная пробка. Как и прежде, я щелкаю тумблером, отключая двигатель и запуская его вновь, — но двигатель только хрипит в ответ. Машина стремительно несется вниз — похоже, моим надеждам не суждено исполниться. Разбиться теперь, когда позади три тысячи миль в полной темноте, теперь, когда финал так близок? Ужасная мысль — от нее все холодеет внутри. Снова и снова я включаю двигатель. «Чайка» кашляет, фыркает, пытается выправиться и подняться вверх, но снова проседает. Лопасти пропеллера вертятся, как ветряная мельница, рассекая воздух. Стекла запотели, зеркало, точно в насмешку, отражает золотистые блики восходящего солнца.

— Я ничего не сделал, — настаивал он. — Абсолютно ничего!

Еще десять или пятнадцать минут моя машина, подпрыгивая и вздрагивая из-за нехватки топлива, опускалась рывками вниз, и я уже понимала, что жесткая посадка неизбежна. Затем я различила какие-то замшелые валуны и болото, похожее на черный расплывшийся пудинг. Когда я в конце концов приземлилась, шасси утонуло в жиже, а нос машины, точно плуг, вспахал сырую почву. Меня сильно толкнуло вперед. Я разбила головой стекло кабины — из ссадины на лбу заструилась кровь. Выглянув наружу, я увидела, что села всего в трехстах ярдах от воды — и совсем не в Нью-Йорке. Однако я все-таки сделала это!

— Тогда вам нечего бояться, — успокоил его Брогг. — Мы просто хотим задать вам несколько вопросов.

Я так устала, что едва могла шевелиться. Но двигаться было необходимо. С трудом открыв тяжелую дверцу и опустила ноги. Ботинки тут же увязли в болоте. Меня засасывало вглубь, я почти ничего не видела, так как кровь заливала глаза. Вскоре я уже ползла, точно, проведя столько времени в облаках, разучилась ходить. Словно мне предстояло заново познать, куда я направляюсь и где — совершенно невероятно и невозможно — я только что была.

Когда Брогг вместе с пролетарием вошел в здание Управления, он узнал, что Квеллен отдал новое распряжение.

— Он хочет, чтобы подцепили «ухо» его зятю, — сказал Ливард.

Брогг ухмыльнулся:

— Предпочтение родне даже при расследовании преступлений? У него есть хоть капля стыда?

— Ничего не могу знать, — флегматично ответил Ливард. — Но он говорит, что его зять замышляет прыжок, и хочет, чтобы мы это проверили. Он приказал подвесить этому парню «ухо» и вести круглосуточную запись, прямо сейчас. Зовут этого прыгуна Норман Помрат. Я уже собрал кое-какие сведения о нем.

— Ладно. Придется заняться этим Помратом.

— Предполагается, что Помрат находится в контакте с Ланоем, так считает Квеллен.

— Похоже, все они в контакте с этим Ланоем, — буркнул Брогг. — Ты знаешь, даже к Квеллену подходили! — Брогг изобразил подобие улыбки. — Я не успел рассказать ему, что Мортенсен тоже имел дело с Ланоем, но думаю, что это его не удивило бы. И вот этот пролетарий, этот Бранд, которого ты раскопал — это еще одна нить к Ланою. Мы обязаны проследить хоть одного из них до источника.

— Ты хочешь, чтобы я навесил «ухо» Помрату? — спросил Ливард.

— Я сам, — ответил Брогг. — У меня на это особый дар. Тебе это должно быть известно.

У Брогга действительно был такой дар. Он мог двигаться очень изящно для человека такого телосложения и умел незаметно вводить «ухо» в самые невероятные места. Этот дар сослужил ему очень хорошую службу, когда он следил за Квелленом, столь же искусно он воспользовался им в деле Мортенсена. Теперь Помрат! Брогг спустился в лабораторию, чтобы подыскать наиболее совершенную из всех имевшихся в распоряжении моделей «уха».

— Вот прекрасный экземпляр, — с гордостью сказал специалист из лаборатории. — Мы только что закончили его. Как вы видите, нам удалось создать «ухо» на базе псевдоживого стекла. Результат превзошел все ожидания. Вот посмотрите сами.

Брогг протянул мясистую ладонь. Техник положил на нее крохотный металлический диск толщиной в несколько молекул, совершенно незаметный, но содержащий в себе блестящую бусинку из какого-то зеленого пластика.

— Как это действует? — спросил Брогг.

— Как обычное «ухо». Но как только «ухо» помещается на тело пациента, крупинка стекла активизируется и пробивает себе путь сквозь кожу. Видите ли, это что-то вроде искусственного паразита. Оно проникает внутрь и остается там, его невозможно извлечь никаким простым действием. Оно ведет передачу бесконечно долго. Чтобы перекрыть такой поток информации, необходимо хирургическое вмешательство.

Брогг был поражен. Существовало множество моделей «уха», предназначенных для внутреннего применения, но их нужно было вводить сквозь одно из внешних отверстий — рот, нос и так далее, что создавало для агента определенные трудности. Чаще всего его тайно подсовывали в пищу жертвы. Поскольку большинство людей старались не есть в присутствии посторонних, это требовало тщательной подготовки. В любом случае «ухо» в скором времени выводилось наружу вместе с экскрементами. Существовали, естественно, и другие отверстия в теле, и Броггу несколько раз удавалось помещать «ухо» в тела женщин, застигая их врасплох в трепетные мгновения оргазма, но это было очень ненадежным способом. Бесконечно проще было подцепить «ухо» снаружи, и пусть устройство само позаботится о том, чтобы проникнуть внутрь. Да. Этот новый способ был очень по душе Броггу.