— Вроде того. Часть поля. Поставили деревянные кресты с номерами.
Я бы хотел, чтобы она представила себе спокойную зеленую могилку, наподобие этой, и веющий над ней ветерок.
— Когда-нибудь я съезжу навестить его, — говорит Фелиция.
Я ничего не говорю. Да и не нужно. Еще достаточно времени для всех открытий, которые она совершит за грядущие годы. Я не верю, что она уедет — ни в Кембридж, ни во Францию. Джинни вырастет здесь, как и мы.
— Думаю, ты сделал правильно, что выполнил волю Мэри, — хмурясь, говорит Фелиция.
— Правильно или неправильно, дело сделано.
— Гляди, Джинни, кролик!
Я хочу запустить в него камнем, но не на глазах у Фелиции и Джинни. Кролики весь мир обглодают дочиста, только дай им волю. Он сидит и слегка подрагивает. Джинни с криком поднимает кулачок, и кролик исчезает.
— Вы с Фредериком раньше ловили кроликов.
Да, и сдирали с них шкуру, через голову, как будто свитер стягивали, пока они были еще теплые. Нужна была сноровка. Я приносил кролика домой, моя мать разделывала его и готовила в горшке.
— Дэниел, я думаю, тебе нужно уехать отсюда.
Я ошибался: она все понимает.
— Куда же мне ехать?
— В Лондон.
— Что мне делать в Лондоне?
— Ты там будешь в безопасности.
— Я и здесь в достаточной безопасности. Мне ничто не угрожает.
— Доктор Сандерс поедет в Морвен. Или пошлет кого-нибудь.
— Я знаю. Скажу, что перепутал. Что, наверное, ее сестра живет в каком-нибудь другом месте.
— Тебе не поверят. А если и поверят, то ненадолго. Посмотри, какого цвета трава на могиле. Не такого, как остальная. Они придут сюда и всё увидят.
Она смотрит вокруг, на широко раскинувшуюся землю, которая выглядит совсем пустой. Но мы оба знаем, что это не так.
— Люди все замечают…
— Я знаю.
— Фредерик хотел бы, чтобы ты взял деньги. Ты сможешь оставаться в Лондоне сколько захочешь. Тебе будет по средствам снять жилье. Можешь даже уехать за границу.
— Имеешь в виду, во Францию? Я останусь здесь, Фелиция. Не будем больше об этом.
— Хорошо. Скажи тогда, о чем с тобой вообще можно говорить.
— Не злись.
— Я злюсь не на тебя. Я злюсь из-за того, что ты натворил. Теперь никто тебе не поверит. Посмотри на меня, Дэниел. Я вдова. Мне еще нет двадцати, и я вдова, а у Джинни нет отца. Как будто в книжке, да? Но книжку можно прочесть и закрыть, и вернуться в свою собственную жизнь. Я не помню лица Гарри. Пытаюсь воспроизвести его в памяти, глядя на Джинни.
Я убеждал себя, что Фелиция вышла за него только из-за войны. Ни на миг не допускал, чтобы она могла его любить. Он желал ее, я это понимал. Но мысль, что и Фелиция его желала, невыносима. Приходится менять мнение о ней, и это мучительно.
— Он надеялся, что у нас будет ребенок.
Я не в силах отвечать. Джинни свернулась калачиком среди травы, словно заяц, и прижимается к материным ботинкам.
— Хотел, потому что сознавал — возможно, это единственное, что после него останется. А потом так и не увидел ее. Фредерик тоже сгинул, и ты был далеко. Мне даже некому было ее показать. Они заберут тебя, Дэнни.
Она нагибается, приподнимает внезапно раскричавшуюся Джинни, сажает ее себе на бедро и раскачивает, туда-сюда, туда-сюда, успокаивая ее, успокаивая себя. Она выглядит такой постаревшей и безутешной, что я и не знаю, как быть дальше. А Джинни все равно вопит и вопит.
- Твой два арба? - враждебно спросил сириец. - Мой караван прибыть Дамаск! Сто верблюд! Месяц дурога!
- Но ведь я заказывал и задаток оставлял... По десять дирхем, а всего - триста!..
Они сидят за моим столом, Фелиция и Джинни у нее на коленях, а я подаю им размятую картошку, посыпанную мелко нарезанными листьями одуванчика, а сверху яйца пашот. Фелиция спрашивает, что это за зелень, и я отвечаю, что одуванчики очищают кровь. Джинни съедает все, а Фелиция проглатывает лишь пару ложек. Говорит, что устала. Она погружена в себя, и за Джинни ухаживает машинально. Я завариваю ей чай и кладу в него последние остатки сахара, чтобы у нее были силы на обратную дорогу. К их следующему приходу я куплю еще чаю и сахару. Куплю печенья для Джинни и плитку шоколада. Я даже не стану садиться с ними за стол. Достаточно, что они будут в моем доме.
Торговец обратился к сирийцу:
— Ты ведь уедешь, Дэниел? — произносит Фелиция. — Ради меня?
- Если господин купит по двадцать пять за один, я верну задаток этому господину...
Не получается у нее подольщаться. Я прямо отвечаю, что она застанет меня здесь в любое время. Джинни обещаю, что припасу для нее что-нибудь вкусненькое, но она только таращится на меня. Жаль, что здесь нет собаки, чтобы девочке было с кем поиграть. Я так устал, что готов положить голову на стол и уснуть.
- Я плачу по двадцать шесть! - выкрикнул албан.
— Это та самая кровать? — спрашивает Фелиция, оглядываясь назад. Имея в виду: «на которой она умерла».
- Я двасать семь! - отозвался сириец.
— Сама знаешь.
Возле спорящих появился маленький человечек в низко надвинутом войлочном колпаке, из-под которого блестели внимательные глаза. Это был осведомитель филаншаха Урсуф. На поясе его халата висели нож и рог. Геро не стал смотреть, что будет дальше. У него в кармане было три медных дирхема, которые ему дал вчера отец. Он почувствовал, что проголодался, и отправился искать продавца сладостей.
— А вещи ее в сундуке? Ты его открывал?
— Не открывал, — говорю я, не ожидая, что она поверит, хотя это правда.
В западной галерее торговали украшениями, благовониями, мазями, различными натираниями. Здесь толпились знатные женщины из верхнего города - каждую сопровождал евнух. Геро равнодушно скользнул взглядом по бронзовым зеркалам, стеклянным флакончикам, серебряным кувшинам для омовений, шелковым подушечкам с прикрепленными к ним кольцами, перстнями, браслетами, бусами.
Тут же, у лавок западной галереи, толкался продавец сладостей. Купив за три дирхема кусок шербета, Геро по пути отломил часть сласти мальчишке, жадно глядевшему на лакомство, потом прошел в распахнутые ворота и двинулся в сторону общего двора ессеев (или, как они себя называли, эссенов), притулившегося у Южной стены.
— Любопытно, что у нее в сундуке. Помнишь, что про нее рассказывали, когда мы были маленькими? Будто она ведьма. Может быть, мне открыть его?
Не доходя до общего двора, Геро свернул на белесую, утоптанную тропку, ведущую в закоулок между стеной и каменной оградой сада ессеев. За редкими деревьями сада проглядывали низкие, сложенные из желтого камня строения...
— Не надо.
В тупике росло ореховое дерево, а под ним между толстых корней пробивался студеный родничок, по глиняному желобу, по канавке убегающей под ограду сада. Люди не стали огораживать закоулок, чтобы каждый желающий мог напиться воды и отдохнуть в тени ореха, где трава была особенно густой и манящей.
Фредерик в сундуке или сундук во Фредерике? Я знаю, он не придет, пока Фелиция здесь. Мне ненавистна мысль, что он будет приходить снова и снова, весь в засохшей грязи, как будто для него война не закончилась. И при этом хочу, чтобы он приходил, потому что только так я могу его увидеть.
На камне возле родника сидел человек. Он был закутан в ветхий порыжелый плащ, босые ноги его утопали в траве, на икрах были заметны вздувшиеся жилы. Он сидел, опустив голову, и чертил палочкой в пыли, покрывающей тропинку, непонятные знаки. Длинные каштановые волосы, упав, завесью закрывали лицо. Покой и тишина царили здесь, лишь журчал родничок и в кроне ореха перекликались птицы.
— Помнишь вигвам? — спрашивает Фелиция.
Услышав шаги, человек поднял голову. Взгляд его был спокоен и кроток. Мягко курчавились бородка и усы, а в темных глазах его застыла печаль, как у человека, повидавшего слишком много земных скорбей. Это был Эа-Шеми.
— Который мы построили?
Геро вспомнил, что часто замечал в толпе это бледное лицо с курчавой бородкой, как бы случайно брошенный на него внимательный взгляд, а иногда проплывал мимо него в темном переулке ветхий плащ одинокого прохожего, и на бегу пронзительно вглядывались в Геро глаза Эа.
По обычаю, встретив незнакомого человека, нельзя пройти мимо, не поинтересовавшись его здоровьем и не спросив, в чем он нуждается.
— Вы с Фредериком не пускали меня внутрь. Я попыталась сделать свой вигвам, но он получился так себе, просто груда веток, сквозь которую проникал дождь. А ты сказал Фредерику: «Пусть заходит».
- Благодарю тебя, Геро, у меня все хорошо, - ответил Эа.
— Да? — спрашиваю я, как будто начисто позабыл.
- Откуда ты знаешь мое имя? - удивился юноша.
— Да. Наверное, тебе стало меня жалко.
- Кто в Дербенте не знает воина Мариона, тот равнодушен к прошлому, а кто безразличен к его сыну, того не интересует будущее.
— Мне никогда не было тебя жалко.
Недавно отец сказал Геро, что простому смертному не дано провидеть будущее, равно как участнику большой битвы не дано определить, на чью сторону склонится победа. Пророчества доступны только вершителям судеб. Но ведь тогда выходит, что Эа один из вершителей - не появись он в Дербенте, не было бы ессеев.
— Фредерик хотел, чтобы я ушла, но ты подвинулся и освободил мне место. Я сидела не шелохнувшись. Не думаю, что мы чем-то занимались, просто сидели втроем и слушали, как дождь стучит по листьям гуннеры. У тебя был лакричный шнур, и мы откусывали по очереди, пока он не закончился.
- Будущее, Геро, в желаниях людей, но вести за собой, быть пастырем дано немногим... А ты скоро будешь великим воином, - словно угадав, о чем подумал юноша, произнес Эа. Геро смутился. Как Эа догадался об этом, испепеляющем душу Геро желании?
Не помню про лакрицу.
- Отец послал меня к тебе...
— Нас звали, — продолжает Фелиция, — но Фредерик сказал: «Пускай себе зовут. Здесь нас нипочем не отыщут». И не отыскали.
- Он хотел, чтобы я поговорил с тобой?
- Да.
- Тогда я спрошу тебя, а ты не удивляйся вопросу, каким бы странным он тебе не показался. - Эа говорил тихим голосом, опустив голову, вычерчивая палочкой в пыли волнистую линию. - Я хочу спросить тебя: был ли ты хоть раз на полянке, что находится в зарослях возле дороги, ведущей к морю? Там тоже есть родник и много цветов... Об этой поляне мало кто знает. Даже мальчишки - слишком неприступны заросли. Так был ли ты на той полянке?
— В конце концов отыскали.
- Если ты имеешь в виду место, где растут дикие мальвы, то был. Кажется, два раза.
- Как ты попал туда в первый раз?
Нас набился целый поезд, парней и мужчин, с ферм, с рыболовецких судов, из угольных шахт. Вижу нас яснее ясного. Фальшивые зубы из апельсиновой кожуры и разговоры о девчонках. Мы еще не бывали за пределами Корнуолла. Это напоминает фотокарточку. Могу увидеть, но не могу пощупать. Возможно, поэтому я многого не могу припомнить. Мы не были добровольцами: нас призвали. Выковыряли из наших раковин.
- Случайно.
— Жаль, что у Джинни нет братика, — говорит Фелиция. — Ей нужна компания. Хотя ей нравится Долли. Они всегда смеются — хохочут и хохочут на кухне. Никогда бы не подумала, что они подружатся.
Я трясу головой. Если кого-нибудь интересует мое мнение, то Долли Квик — просто гадюка. Фредерик однажды рассказал мне, что древние греки держали ручных змей. Может быть, Долли Квик — ручная змея Фелиции?
- А второй?
— Почему ты улыбаешься?
— Фредерик однажды кое-что мне сказал.
- Тоже случайно... И больше я там не был. Правда, однажды я возвращался домой после купания и свернул на тропинку, что ведет к той поляне... Но я вернулся.
Фелиция смотрит на Джинни.
— Она клюет носом.
- На ту поляну не ведет тропинка, Геро, - медленно сказал Эа, не поднимая головы.
— Можем уложить ее в кровать.
- Тогда как я попал туда два раза? - Геро напрягся: уж не заподозрил ли Эа его во лжи? Впрочем, что можно ждать от сумасшедшего? Хоть отец и говорил об этом ессее хорошие слова, но разве нормальный человек станет спрашивать о какой-то забытой всеми поляне, где растут дикие мальвы? Да, Геро был на той поляне. Но и в первый и во второй раз он напился ледяной воды и тотчас убежал. Ему там показалось скучно и одиноко. Разве это плохо? Когда Геро выбрался из зарослей и, отбежав, оглянулся, он действительно не обнаружил тропинку, по которой ушел с поляны: везде стеной стояли колючие заросли, оплетенные ежевикой и еще какой-то дрянью, название которой он забыл. Может, этот странный ессей и прав, что туда нет тропинки. О, Уркацилла, сегодня какой-то непонятный и путаный день! Но отчего так печален Эа?
— Она не тяжелая. И что он сказал?
Эа зябко закутался в плащ, голос его донесся как бы из отдаления:
— Про древних греков.
- Туда, Геро, тебя вела память души. Ее или хранят или утрачивают... В каждом ребенке две искры, вспыхнувшие от могучих светильников!.. Два пути перед каждым, два пути! Но желания плоти рождаются и умирают с плотью. Желания разума рождены вселенной и стремятся к вселенной. Потому бесконечны. Великое совершенство ожидает человека на втором пути, ибо только здесь он обнаружит в себе бога! - Эа вначале говорил медленно, неохотно, но потом речь его стала быстрее, возбужденнее. Он поднял голову, в глазах сверкнул огонь. Ессей глядел поверх головы Геро и продолжал как бы в забытьи: - Поколения будут сменять поколения... И брат пойдет против брата, сказавшего: \"Это мое и это мое!\" - ибо не захочет уступить! Ибо каждый скажет: \"Я лучший из вас! И мой дом, и дети мои, и скот мой, и все, что именуется жизнью моей, - все лучшее!\" - Великого могущества достигнет человек на пути соперничества, создаст орудия, сокрушающие материки, иссушающие моря! Будут вздыбливаться горы и проваливаться земля от ветра безумия, ибо люди впадут в отчаяние, перестав верить в разум свой, и необузданность станет мерилом ценности, а сила не найдет узду! Надежда возрождается лишь в детях... - Эа-Шеми замолчал и вновь опустил голову.
— Только не это.
Прошло время. Эа, задумавшись, чертил палочкой знаки: кружочки, прямые и волнистые линии. Густая пыль медленно засыпала их. Геро, решив, что ессей забыл о нем, напился воды, поднялся. Эа сказал:
— В чем дело?
— Девочки не могут изучать греческий. У них на это не хватает мозгов, а тем девочкам, которые пытаются походить на мальчиков, удается только потерять женственность. — Ее глаза раздраженно вспыхивают. Я слышу голос мистер Денниса, звучный и самодовольный. Фелиция хорошо передразнивает.
- Скоро я уйду из Дербента...
— «Воспой, о богиня, — говорю я, — гнев Ахилла, Пелеева сына, навлекший на ахеян бесчисленные бедствия. Многие храбрые души отправил он в Аид, и многих героев отдал на поживу псам и стервятникам».
— Что это, Дэн?
- Если отец спросит куда, что ему сказать?
— Гомер, начало «Илиады».
- Я пойду берегом моря... Впрочем, перед уходом я увижусь с ним... Прощай, сын Мариона! Мы еще встретимся... Правда, это случится не скоро. И передай отцу: понять - значит простить.
— Ты же не знаешь греческого, Дэн?
Как разобраться в ворохе разноцветных дневных впечатлений уму, не привычному и не искушенному в поисках сходства в разных внешне вещах и отличий - в сходных? Геро понял, что отец задал ему трудную задачу, посылая в город смотреть и слушать, явно не для развлечений, а чтобы в чем-то убедить. Но в чем? Понять - значит простить - что это означает? Эа говорил: измените жизнь, и греховность исчезнет. Ессеи живут безгреховно. Геро не хочет такой жизни. Если бы ему сейчас сказали: \"Будь таким, как все, не превозноси себя перед другими, не пользуйся большим, чем другие, и ты обретешь счастье!\" - он с возмущением отверг бы это предложение. Но к тому, к чему стремился Геро, стремятся многие, равно как другие к богатству, и только время покажет, чье желание исполнится. Это понять можно. Даже можно и простить. Но не уступить!
— Это перевод Сэмюела Батлера,
[28] из библиотеки твоего отца. Тебе понравится, Фелиция: Сэмюел Батлер считал, что «Одиссею» сочинила женщина.
— Правда?
12. ВСТРЕТИТЬ БЫ ТОГО ХАЗАРИНА
«Многие храбрые души отправил он в Аид…» Я уже много лет не задумывался над этими строками. Они всегда пробирали меня насквозь, а вот теперь — навряд ли. Отправились в Аид — как будто гнались за лондонским омнибусом.
Самые дорогие воспоминания, которые хранит и лелеет человек на чужбине, - воспоминания детства. Поэтому Микаэль всегда с удовольствием рассказывал Геро о своей юности. Однажды, когда сын Мариона был еще мальчиком, он поведал, как на родине, подражая взрослым, он и другие подростки делали из камышинок трубочки и сидели под водой, дыша через полую камышинку. Марион, слушавший друга, воскликнул:
— Твой отец думал, что математика тоже не для девочек?
— Никогда не спрашивала. Помнишь тьютора, которого наняли Фредерику на летние каникулы?
- Да ведь это военная хитрость! Геро, запомни ее, она может пригодиться: неизвестно в каких краях придется тебе побывать. А тебя, Микаэль, прошу: покажи сыну, как это делается... Жаль, поблизости нет озера или реки...
— Да.
- Но зато есть море, - возразил Микаэль. - А тростник растет в ущелье по ту сторону Южной горы. Пусть Геро срежет охапку, и я непременно испытаю мальчика...
Я никогда не видел стервятников, разве что на картинках в «Нэшнл Джиогрэфик» у Деннисов. А вживую — только ворон и сарычей, которые лениво парили по небу и клонились с крыла на крыло, глядя вниз, на землю. И крыс.
На следующий день Геро принес несколько трубок. Выдолбил их он на площадке, где позже убил волка, и две штуки на всякий случай припрятал в расселине скалы. В тот же день Микаэль и Геро отправились на берег моря. Через несколько дней Геро мог уже плавать под водой, лежа на спине и высунув из воды лишь кончик камышинки. Воистину пути судьбы неисповедимы: разве мог славянин Микаэль в юности предположить, что пройдет время - и он будет обучать албанского юношу славянской хитрости. Да и сам Геро, спустя годы, не раз поблагодарит благосклонного Уркациллу, давшему ему в наставники чужестранца. Впрочем, славянская хитрость пригодилась ему гораздо раньше.
— Ну и что там про тьютора?
— Я однажды видела, как он плакал в комнате для занятий, положив голову на стол. Просто плакал без умолку.
Купив Микаэля за большие деньги, прежний филаншах дальновидно не превратил Микаэля в раба, понимая, что раба хоть и можно заставить работать и даже изготовить то же количество изделий, что способен изготовить свободный, но никогда господин не сможет заставить раба сделать добротную, а тем более прекрасную вещь, ибо рабство и вдохновение несовместимы. Оставив славянина свободным, прежний филаншах проявлял к нему всяческое благоволение и даже приказал шихвану оружейников построить для славянина дом в Верхнем городе, намереваясь женить его. Но вскоре филаншах погиб на охоте. Микаэль так и остался жить в пристройке к мастерской и теперь уже сам не захотел жениться, объяснив однажды Мариону, что не следует заводить семью, когда не знаешь, что ждет тебя завтра (он тогда еще не был христианином). Его уважали за ум. Геро а разговоре с отцом о Бусснаре, сказав, что у него не два языка, лишь повторил фразу Микаэля, ставшую поговоркой в Дербенте. Однажды славянин заметил Обадию: \"У тебя во рту два языка: один для бога, другой для ближнего\". Его ценили за мастерство, так как не было в Дербенте мужчины, который бы собственную безопасность не ставил в зависимость от прочности кольчуг и крепости мечей. Случалось, на торговой площади устраивались даже перекупные торги на оружие Микаэля, когда приобрести его желали многие. Доходы от продажи оружия шли в казну и филаншаху, а потому за торгами следил преданный филаншаху осведомитель Урсуф. Иногда Микаэлю платили за услуги, которые он оказывал горожанам в ремонте изделий из железа, эти деньги Микаэль тратил на гостинцы детям Мариона, к семье которого он успел привязаться.
— Что ты сделала?
— Тихонько отошла. Думаю, он меня не услышал. Я испугалась.
Геро обрадовался, когда на второй день, идя в город, случайно встретил Микаэля возле ковроткацкой мастерской. Микаэль был чем-то озабочен и шел стремительно. Он бы не заметил юношу, если бы тот не окликнул:
— Рассказала кому-нибудь?
- Мира и благополучия, домисто! Куда направляешься?
— Только Фредерику. Он засмеялся, а потом сказал, что это, наверное, из-за того случая, который произошел в комнате для занятий.
Под легким навесом мастерской стояло несколько вертикально укрепленных станов с натянутыми на каждом основами из разноцветных нитей. По две женщины возле каждого стана проворно вплетали челноками в основу толстые шерстяные нити.
— Из-за какого?
- Кузнец Оскар прислал ко мне сына - мол, изготовил повозку, приходи посмотреть, - объяснил Микаэль, когда они от ковроткацкой мастерской свернули направо и дорога пошла мимо длинного ряда серых глинобитных гончарен. Возле ближней несколько рабов месили голыми ногами глину, с трудом двигаясь в вязком тесте.
Фелиция смущается и опускает глаза.
— Тьютор положил руку ему на…
Геро повозки не интересовали, но он отправился вместе с Микаэлем, печальный вид которого несколько встревожил юношу. Не решаясь сразу заговорить о том, что его обеспокоило, Геро спросил:
Я живо представляю себе это.
- Домисто, почему ты стал христианином? Почему ты не выбрал покровителем нашего Уркациллу, ведь тебе к этому не было бы препятствий...
— И что сделал Фредерик?
- Лучшего бы я и не желал, - вздохнул Микаэль, - но Уркацилла, пусть будет он чтим вами во веки веков, покровительствует только тому, чьи предки захоронены на этой земле...
— Ничего. Сказал, что в школе такое случалось постоянно.
- Ах, да... Я не подумал об этом... Но почему ты не стал огнепоклонником?
— Наверное, тьютор боялся, что он расскажет отцу.
— Не знаю.
Фредерик наверняка позабыл об этом на следующий день. «В школе такое случалось постоянно».
- Разве я не рассказывал тебе, что у меня на родине есть обычай сжигать трупы умерших и погибших [в \"Повести временных лет\" сохранилось описание вятичного погребального обряда, распространенного у восточнославянских племен: \"...и аще кто умряше, творяху тризну над ним, и посемь творяху краду великую и вьзложахуть й на краду, мертвеца сожьжаху, и посемь собраше кости, вложаху в судину малу, и поставляху на столпе на путех...\"]. И мне неприятна даже мысль, что когда я умру...
— Тьютор должен был заниматься с Фредериком греческим, — говорит Фелиция. — Но после того случая мы гуляли, сколько хотели.
- Живи, пока светят солнце и луна! - привычно произнес Геро пожелание долголетия.
Я напряженно вглядывался в страницы учебника Фредерика по греческому, но вскоре бросил это дело. В греческом мне разобраться было не под силу. Зато я прочитал «Илиаду» по-английски, а потом и «Одиссею». Мне было пятнадцать, и я не знал, как произносить греческие имена; и до сих пор не знаю. Но когда все происходит у тебя в голове, разницы нет. Слова врывались в мою голову. Я чувствовал, как они отпечатываются в моей памяти, будто следы.
- Благодарю тебя, так вот, я не хочу, чтобы мой труп после смерти бросили в \"башню молчания\" как падаль...
Я смотрю, как Джинни приникает к Фелиции, и выдаю следующие строки.
- Но ведь христиане зарывают умерших в землю.
— «Первой вижу я тень спутника моего Ельпенора, ибо не был он еще предан земле. Тело его оставили мы неоплаканным и непогребенным в доме Цирцеи, ибо занимали нас иные дела. При виде его опечалился я и восплакал. „Ельпенор, — сказал я. — Как явился ты сюда, в туманный сумрак? Пеший добрался ты быстрее, чем я на корабле“».
- Я не договорил, Геро...
— Ельпенор погиб в битве?
- Прости, домисто! - юноша ласково коснулся натруженной руки Микаэля. - Я хотел спросить - отчего ты сейчас печален? Прости и на этот раз, если любопытство мое неприятно тебе...
— Нет. Напился пьяный, упал с крыши дома и сломал шею.
Мастер некоторое время шел молча, погруженный в свои мысли. Молчал и Геро, боясь показаться назойливым. Когда они вошли в переулок, ведущий к кузнице, славянин задумчиво проговорил:
Фелиция смешливо фыркает.
- Сегодня я увидел сон, Геро, который давно уже не посещал меня. Как будто я вернулся к себе на родину. Отнесла меня туда птица Самург и опустила возле избушки на поляне в ельнике. Эту избушку я поставил, когда на болотах собирал железную руду. И вот смотрю - в домике свет горит... Захожу, а там мой покойный отец на лавочке меня поджидает, в белой рубахе, седой... И говорит мне: долго же ты не возвращался! Я вот все жду, когда ты по мне тризну справишь! - Голос славянина дрогнул. - Я виноват перед родителем, Геро!.. Он остался непогребенным...
— А потом Одиссей повстречал тень своей матери и хотел ее обнять, но не сумел, потому что мертвые сделаны из иного вещества, чем мы. Всякий раз, когда он пытался ее ухватить, она обращалась в ничто. Чтобы вызывать мертвых, ставили чашу с кровью.
- Но ведь тебя захватили в плен!
— Откуда ты столько всего знаешь, Дэн?
- Да, в плен!.. Но душа родителя, видно, тоскует, ждет...
— Это всего лишь отрывки из обрывков. Чтобы собрать их воедино, нужно образование.
- Домисто! Тебе надо вернуться на родину!
— Ты можешь получить образование.
- У меня нет большего желания, Геро, но...
— Слишком поздно.
- Я отправлюсь с тобой!
- Какими бы мы ни были богатырями, но пройти через земли хазар, буртасов, алан, торков...
Я бы хотел, чтобы мы сидели за этим столом вечно. Мэри Паско укрыта травой, как и хотела. На этот маленький клочок земли словно бы проглядывает солнце, хотя остальное небо облегли такие тяжелые тучи, что все окрестности покрыты мраком. Свет сияет даже здесь, в кухне. Я не шевелюсь, и Фелиция не шевелится, и Джинни присмирела на руках у матери — стало быть, мы в безопасности.
- Мы наймемся в охрану торгового каравана!
— Я уеду в Лондон, — говорю я.
Микаэль только тяжело вздохнул. Геро остановился, придержал Микаэля и, глядя на разгорающееся солнце, воскликнул:
— Правда? — Ее исхудалое лицо светлеет. — Я очень рада!
- Клянусь Уркациллой всевидящим и его супругой Весшной, я отправлюсь с тобой на твою родину!
— Но сначала мы проведем день вместе. Ты можешь завтра оставить Джинни с Долли Квик и прийти сюда? Мы вместе прогуляемся до Тростникового мыса.
В это время славянина окликнули:
— Слишком далеко идти пешком.
- Микаэль! Микаэль!
— Я приведу для тебя пони из Вентон-Ауэна. Не говори Долли, что идешь со мной.
Выбежав из-под столбчатого черепичного навеса, кузнец махал им рукой. Он был бритоголов, чумаз, в прожженном во многих местах дерюжном фартуке.
— Мы ведь вернемся до темноты?
- Мира и благополучия вам! Вон моя повозка! - Аскар указал под навес, где толпились люди. - Я только что закончил и выволок на обозрение. Повозку одобрили, Микаэль!
Я вспоминаю, как багровеют грозовые тучи на горизонте, над морем. Пора домой, говорю я. От Тростникового мыса возвращаться долго. Надо успеть до дождя. Фредерик не хочет уходить, но я настаиваю. Помню, как я все время оглядывался назад, и казалось, что непогода вот-вот настигнет нас. Но этого не произошло, и наконец Фредерик промолвил с разочарованием: «Могли бы и остаться».
Простодушное бахвальство прозвучало в его голосе, и Аскар, чтобы скрыть детскую радость, осветившую его выпачканное сажей лицо, провел по нему широкой ладонью, запачкав еще больше.
— Конечно, вернемся, — отвечаю я Фелиции.
- Это моя двадцать пятая! Вон на том столбе я всегда делаю зарубку после очередной, но эта - особенная!
Он радовался как мальчишка, чуть не приплясывал. А ведь год назад у него умерла жена, а вскоре и сын, и кузнец едва не умер с горя. Эа-Шеми однажды сказал: \"Станут люди как дети! И велика будет у них радость, а обиды легки!\"
17
Толпившиеся под навесом уважительно расступились перед мастером. Повозка действительно оказалась особенной, такой в Дербенте еще не изготавливали.
Повозки в Дербенте были грубы и прочны: рамы и оси вытесаны из тонкомерных бревен, короба сколочены из толстых досок, огромные колеса выпилены из дерева - сплошной деревянный круг, окованный для прочности железным обручем. Чем прочней, тем надежней. А прочность - в массивности. Ведь недаром и среди людей самые массивные - самые сильные.
Эта же до умопомрачения хрупка. Это была даже не повозка, а что-то новое, чему на первый взгляд нельзя было подобрать сравнения. Она напоминала тонкую осу, если прежние сравнить с неуклюжим жуком. Колеса были похожи на кольца и впору были бы на палец какому-нибудь одноглазому великану. По окружности колес - тонкие железные спицы, одним концом упирающиеся в желобочный обод, другим - в барабан ступицы. Верх повозки напоминал длинное кресло со спинкой в виде двух поднятых крыл. Впереди кресла - круглое сиденье для возницы, обтянутое светло-желтой кожей. Обычная повозка - пять локтей ширины, не менее десяти длиной. А у хазар, говорят, еще громаднее. Эта же была гораздо уже и вдвое короче. Словом, игрушка. Люди, ожидая, что скажет Микаэль, негромко переговаривались:
Офицеры и рядовые, отбираемые для участия в операции, по возможности должны быть добровольцами. За неделю до проведения операции рядовых следует расквартировать вместе в хороших условиях. Им необходимо выучить ряд немецких выражений, таких как «руки вверх», «выходи».
- Хороша, но бесполезна.
Той ночью я не сплю. Ложусь дважды, но оба раза приходится вставать, потому что сердце чересчур колотится. Все равно, перевернусь ли я на левый бок или на правый, стану ли считать до ста или глубоко дышать. Оно бьется слишком сильно, как будто после бега. Надо встать, говорю я себе, у меня много дел, но едва я вылезаю из постели, оказывается, что делать нечего, разве только дожидаться утра. Достаю деньги из жестянки из-под табака и пересчитываю. Переставляю жестянку с полки над очагом, где она обычно стоит, в другое место, потом ставлю обратно. Понимаю, что зажигать свечи ни к чему, но не могу сидеть в темноте. Нужно купить еще лампового масла.
- Зато легка.
Я не боюсь, хотя можно подумать иное. Биение моего сердца не связано со страхом. Это что-то новое, неведомое для меня. Может быть, воодушевление. Веселье. Может быть, я никогда больше не засну. Похоже, я вступаю в новую жизнь, которая не имеет ничего общего со старой.
- Но прочна ли?
- Для груза не годится. Баловство.
Я жду, когда наступит день. Жду, когда придет Фелиция. Я уже представляю ее приход. Темные глаза на бледном лице широко раскрыты. Она не очень похожа на Фредерика, однако подобна ему во всем. С первыми лучами я схожу в Вентон-Ауэн за пони. Мне не откажут. Возьму денег и заплачу им. Я пойду пешком, а Фелиция поедет верхом. Один-единственный день — все, что мне нужно.
- Почему непременно для груза? А если в гости?
Возможно, я и боюсь. Страх — это не столько чувство, сколько вкус и запах, по крайней мере мне так кажется. Он не особо связан с мыслями. Его вызывают определенные запахи. Впервые оказавшись на передовой, не понимаешь даже, какие там запахи. Они проникают тебе в глотку, и у тебя дыхание перехватывает, но кругом темно, и тебе остается лишь следовать за человеком впереди тебя, чтобы человек позади тебя мог в свою очередь следовать за тобой. Порой так темно, что чувствуешь, как сзади тебе на плечо кто-то кладет руку, будто слепой. И ты идешь дальше сквозь темноту, а грязь всасывается в твои ботинки, пропитывает их насквозь, так что каждая нога весит больше семи фунтов. Постепенно привыкаешь ко всему, иначе это невыносимо. Со временем начинаешь понимать, чем именно от тебя воняет. Хлорной известью, кордитом, сырой грязью, отхожим местом, водой с примесью бензина, гниющей плотью. Учишься сохранять невозмутимое лицо, когда страх раздувается внутри тебя, словно воздушный шар. Твою животную сущность прошибает пот, но человеческое начало не подает виду.
- В гости - и на лошади... или пешком.
- А с детьми? С женой?
- Те пусть дома сидят! Это баловство - жен и детей к легкой жизни приучать!
Всю ночь Фредерик рядом со мной. Я его не вижу и не слышу, и волосы у меня на затылке не шевелятся. Он ничем меня не тревожит, но держится неподалеку. Однажды Фредерик сказал мне: «Знаешь карточки, которые люди оставляют, когда приходят с визитом? Бестолковая система. У меня более обширные знакомства среди мертвых, нежели среди живых. И лучше уж видеть их, чем кого-либо еще. Кроме тебя, мой кровный брат». Он сказал это столь небрежно, что я ничего не уразумел. К тому же откуда мне знать про эти карточки? Мне не нравится, когда он такое говорит. Его роту разорвали в клочья, а в нашей роте его не приняли за своего. Он имел обыкновение пристально вглядываться в темноту, что выдавало в нем внимательного и ответственного офицера, но мне казалось, будто он смотрит туда, куда ему нельзя смотреть, туда, где мертвые.
- А если болен?
- Ха-ха! Еще скажи - без ноги!..
- И скажу! Мой сосед Шаруд без ноги. Сын его на себе, если куда надо, носит...
Перед окопной вылазкой нас разместили всех вместе, как и говорил Фредерик. Сорок восемь рядовых, сержант Моррис и один офицер — Фредерик. Нашей целью было заполучить карты укреплений, перерезать телефонные провода и захватить хотя бы одного языка. Диверсионная группа должна была поддерживаться артиллерийским огнем с интервалом в двадцать пять секунд, а последний залп был сигналом к нападению на неприятельские окопы. По крайней мере, так нам сказали. Мы смотрели друг на друга. Вокруг нас витало что-то неосязаемое, невидимое и неслышимое.
- Так они разве смогут купить такую повозку? Она же, наверное, не меньше динара будет стоить!
- Такую в верхнем городе сразу купят! Чтоб похвастаться: ни у кого нет, а у нас - есть!
Нам предстояла двухдневная подготовка. Для постоя, как я и надеялся, отвели довольно приятное местечко: чистенький амбар с чистенькими фермерскими крысами, которые разбегались по углам, а не поглядывали на тебя с начальственным апломбом, шныряя среди человеческих останков, разметанных по краю окопа. У Фредерика комната в фермерском доме. Мы надеваем подшлемники, черним лица жженой пробкой и ползком передвигаемся по участку, изображающему ничейную землю. По нему разложены длинные ленты, отмечающие наш путь к окопам, которые нам предстоит атаковать. Сказали, что проволока будет прорвана во время предварительного обстрела, но никто в это не верит. Для проволоки у нас есть кусачки. На нашем участке германская проволока установлена таким образом, что снизу не пролезть.
- Да вы о чем? Разве не видите - баловство... Для нее ж дорога нужна! Как она по ухабам поедет?
- Вот бы до Семендера дорогу построить! Да хороших лошадей! Два дня и там! Неслыханно!
Я удивлен, с какой тщательностью ведутся приготовления. Обычно перед окопной вылазкой тебя хлопали по плечу и в тот же день отправляли на задание. На этот раз, похоже, дело предстояло нешуточное. Фредерик был взбудоражен. Сгорал от нетерпения. Нас снабдили дубинками с набалдашниками и запретили открывать огонь, пока мы не минуем первый участок германских окопов, чтобы сохранить «элемент неожиданности». В ход пойдут дубинки, шанцевый инструмент, ножи и штыки, а когда будут «достигнуты стратегические цели вылазки», настанет время для гранат Миллса. Таким образом, мы не будем открывать огонь без необходимости. Благополучно вернемся в свои окопы, прежде чем фрицы опомнятся.
- Аскар! Аскар! - выкрикнул кто-то. - А если верх кожаный сделать, как навес? Чтоб от солнца...
- Почему только от солнца? От дождя.
— Помяни мое слово, — сказал Бланко нарочито тихо, явно рассчитывая, что никто больше не услышит, — когда прекратят артиллерийский обстрел, каждая сволочь отсюда до Балу уже будет знать, что мы выдвигаемся.
- Шатер поставить, как у хазар...
- Зачем шатер? Он тяжелый... Каркас сделать и кожей обтянуть...
- А вот здесь - подножку! Чтоб влезать удобнее!
Сержант Моррис это услышал, но только вскинул брови. Он никогда много не говорил. У него было длинное печальное лицо и острый язык. Было видно, что на план вылазки он особых надежд не возлагает. А дубинку сначала взвесил в левой руке, а потом взмахнул ею с непонятным выражением на лице. Но сказал только: «В Ирландии такое оружие в чести», — и устроил нам дополнительное штыковое учение. Понятия не имею, что он думал о Фредерике. Он задерживал на нем свой долгий, испытующий взгляд, как и на всяком другом.
Удивительно, но каждый из этих людей и прежде много раз видел повозки, но ни у кого даже мысли не возникло, чтобы улучшить ее, но вот поразило их нечто новое, оценили они полезность его - и появилось у многих желание выдумать свое, улучшить. И не останется изобретение втуне, заговорят о нем, распространятся слухи окрест, дойдут и до других земель, как волны от брошенного камня.
При ферме был пострадавший от обстрелов садик, в летнее время, наверное, миленький. Но сейчас, под дождем, под желтовато-серым небом, он выглядел так себе. Дождь не переставал. «Лей, не жалей!» — выкрикнул Бланко поутру, задрав голову к небу. Фредерик был в саду и курил.
Микаэль медленно обошел сооружение вокруг, осмотрел, велел Геро сесть на сиденье, тот лихо, в два прыжка взлетел в кресло, повозка мягко качнулась, как бы вжалась, но тут же выпрямилась. Кто-то восторженно ахнул.
- Аскар, вот эти пластины зачем? - Микаэль, присев, показал на изогнутые вверх железные пластины, закрепленные на оси.
— Зачем он сказал: «Лей, не жалей»? — спросил он.
- А почему, как ты думаешь, повозка выпрямилась? - вопросом на вопрос ответил кузнец.
Я понятия не имел, хотя и сам кричал это, когда дождь лил как из ведра, а мы все шагали и шагали в непромокаемых плащах, если они у нас были.
- Неужели от них? - Микаэль посидел, что-то прикидывая в уме, обернулся к кузнецу: - Аскар, сам придумал?
- Нет, Микаэль, мне подсказал один человек. Ты его не знаешь. Звать Хармас. Еще когда мы были молодыми, он исчез из города. А теперь объявился. Зашел ко мне в кузню. Долго смотрел на работу, потом спросил: \"Зачем ты делаешь такие огромные колеса?\" Я ответил, что делаю, как делали до меня. Тогда он сказал: \"Смотри, что я сейчас нарисую!\" И начертил на земле повозку, которую вы сейчас видите, и спрашивает: \"Сможешь изготовить такую?\" Я ответил: \"Конечно! Только она слаба будет\". Он говорит: \"Поверх оси закрепи пластины...\" Объяснил все и добавил, мол, сделай, за прочность ее я ручаюсь. И купят у тебя ее непременно и еще закажут такие же. Красивая вещь льстит тщеславию...
— На счастье, — ответил я.
- Где сейчас Хармас? - поднимаясь, спросил Микаэль.
Он протянул мне портсигар. Курил он «Плейерз». Мы молча покурили, прикрывая сигареты ладонями от капавшего с веток дождя. С линии фронта доносился грохот орудий.
- А он к тебе не заходил? Перед уходом сказал, что зайдет к оружейнику, чтобы показать, как изготовить лук, дальнобойность которого не будет зависеть от силы лучника...
- Такого - не может быть! - быстро сказал Геро. Раздались нерешительные голоса:
— Зря я тебя в это втянул, — сказал Фредерик.
- Конечно, разве стрела летит не от натяжения?
- А натяжение - от мощи стрелка... Это же ясно!
Я не ответил. Он знал, что я вызвался добровольцем. Я мог бы изложить свою идею, что смерти не избежишь, как ни старайся, но слишком устал. Несмотря на внутреннее напряжение, я чувствовал себя опустошенным. Все шло не так, и Фредерику не удавалось внушить нам ощущение предстоящего успеха. Нам не хватало быстроты. Мы переползали нашу воображаемую «ничейную землю» вдоль разложенных для нас лент. Раз за разом захватывали «германскую» траншею, но двигались с такой скоростью, что сержант Моррис говорил: «Пока мы доберемся, фрицы успеют нарисовать наши портреты».
- Кузнец пошутил!
- Кто пошутил? Я пошутил? - обиделся Аскар. - Вы сначала дослушайте!.. Хармас сказал, что лук нужно плашмя укрепить на деревянном ложе и устроить натяжной механизм с рычагом... А в рычаге-то и сила!..
— Думаю, когда-то здесь было славно, — проговорил Фредерик, оглянувшись по сторонам.
- Оп! - от изумления кто-то громко захлопнул рот.
- А ведь просто!
- А я говорю: баловство это! Если луки будут сами стрелять, мечи сами рубить...
- А щиты сами закрывать...
- Зачем тогда воины? Зачем их тогда и обучать?
— А я не думаю, — сказал я. — Тут было полно лягушатников, которые продавали друг другу разбавленное белое вино и подкладывали друг под друга своих сестриц.
- Вот и хорошо! Тогда любой может сравняться с богатырем! Ты сильнее меня, а я тебя саморубным мечом р-рраз!..
- О-о-о! - озарило вдруг кузнеца. - Тогда, может, и войны кончатся! Если все станут равны, кто будет победителем? А?..
— Они занимаются этим временно, мой кровный брат.
- Аскар, где сейчас Хармас? - опять спросил Микаэль, забыв, что об этом уже спрашивал.
- Я сам его вчера искал, хотел повозку показать, да не нашел. Может, на торговой площади? Или опять ушел: он как ребенок себя ведет...
— Как же, временно…
Микаэль, не дослушав, торопливо вышел из-под навеса, Геро заспешил следом. Они направились к караван-сараю.
Ветер дул с востока. Когда обстрел сменился единичными залпами, Фредерик по привычке прислушался. День был спокойный, по крайней мере так казалось отсюда. А мы находились здесь, и самым громким звуком был шум дождя по редким листьям, не облетевшим за зиму. Никто не смог бы свести воедино эти «там» и «здесь»: они были совершенно разными. Одно реальное, а другое, возможно, нет.
- У него большой лоб и очень светлый взгляд! - кричал вслед им кузнец. - Ты узнаешь его по лбу-у!..
Если Хармас и бродил в этот день на торговой площади, то обнаружить его в многолюдстве и толчее базара было равносильно - как говорили леги во множестве летящих в тебя стрел успеть увидеть зеленую. На всякий случай Микаэль и Геро обошли мастерские, спрашивая, не заходил ли к ним человек с большим лбом и светлым взглядом. И никто не удивлялся тому, что они пытаются найти человека по таким скупым приметам, а, подумав, отвечали, что такого у них не было - нет, не было, иначе запомнили б. Взгляды бывают разные, но светлых мало.
Фредерик с неудовольствием оглядел сад. Щека у него снова дергалась.
- Ах, Геро, - с горечью сказал Микаэль, когда они возвращались обратно, - будь я на месте филаншаха и узнай о появлении в городе Хармаса, я бы приказал немедленно разыскать его и...
— Ты прав, мой кровный брат, — сказал он. — Местечко паршивое.
Геро, на которого ни повозка, ни новость о луке не произвели особого впечатления - первое его совершенно не интересовало, а второе обидело тем, что уравнивало со слабыми, - сердито и ревниво перебил Микаэля:
- Чем этот Хармас лучше тебя, как уста, что тебя так сильно поразило в нем?
— Не такое уж и плохое, — возразил я. То, что Фредерику пришла такая мысль, внезапно показалось мне очень важным. Он унесся куда-то далеко и погрузился во мрак. Нельзя, чтобы он возглавлял вылазку в таком душевном состоянии. Как будто почувствовав, о чем я думаю, он взял себя в руки.
Микаэль остановился, испытующе глянул на юношу, спросил:
— Тебе надо было перейти в снайперское отделение, — сделанным оживлением произнес он.