Гнев монаха вызвали отнюдь не сами поселенцы — напротив, он был всецело за новый почин. Рассердили его известия о нежелании короля выделить хоть сколько-нибудь значительное войско для поддержания порядка на дорогах. По словам монарха, выходило, что он не собирается обеспечивать безопасность тем, кого он с таким усердием к себе завлекал. Как же может здравомыслящий человек подвергать фермеров — простых, мирных, работящих людей с женами и детьми — риску проживания в местностях, где их жизни будет ежедневно угрожать опасность. Сам вопрошающий не видел никакого смысла в такой инициативе, хотя среди его собратьев нашлись такие, кто высказал доводы в защиту короля.

Исчерпав достойные аргументы, некоторые из их группы ворчливо заметили, что однажды дождутся дня, когда им придется взяться за меч, но общее мнение, как и прежде, склонялось к тому, что разбойники необоримы до тех пор, пока какая-либо настоятельная — и с точки зрения большинства, неизбежная — необходимость не приведет к созданию отряда стражников, возможно, на наемной основе, в исключительную обязанность которому будет вменено сохранение безопасности дорог в окрестностях Иерусалима.

В ту ночь Гуг так и уснул с улыбкой на губах, вызванной счастливым простодушием братьев-госпитальеров. Он так давно пребывал в Заморье, что любое проявление альтруистических побуждений в этой неприветливой земле находил смехотворным, и ничто из услышанного той ночью не изменило его воззрений. Но с тех пор он начал испытывать неподдельное уважение к рыцарям-госпитальерам и искренне полагал, что они вполне заслужили всяческое участие и помощь в их самоотверженном служении.

Гуга порадовало, что стражники охраняют госпиталь на совесть, поскольку не пропустили появление чужаков. Он представился и назвал причину своего посещения. Старший стражник подробно объяснил ему, куда пройти и к кому обратиться. Гуг и Арло на удивление быстро отыскали койку, на которой лежал человек, на первый взгляд слишком тщедушный, чтобы называться их приятелем Годфреем Сент-Омером.

Тем не менее это был он, и посетители в первый момент не знали, как скрыть боль и смятение от такого ужасного зрелища. От недоедания Годфрей ослаб, усох и постарел, но, как и прежде, просиял при виде друзей: лицо его озарилось слабой, но узнаваемой улыбкой, обнажившей зубы в подобии мертвенного оскала.

— Гоф, старина… — Де Пайен склонился над койкой и, взяв друга за руку, тихонько ее пожал. — Боже, как я рад тебя видеть.

Сент-Омер кивнул, а Гуг махнул рукой в сторону своего спутника:

— Ты, наверное, теперь и не узнаешь этого мошенника, а ведь это Арло… потолстел, полысел и постарел, как и все мы.

Годфрей снова улыбнулся и поднял было слабую, безжизненную руку, собираясь что-то сказать, но Гуг не дал ему начать:

— Тебе лучше не разговаривать. Теперь мы здесь, и твоим лишениям конец. Мы приехали сразу, как получили весточку от тебя. Ты пока полежи, а мы пойдем и договоримся, чтобы забрать тебя с собой в Иерусалим. Там тебе будет лучше, вот увидишь. Там теперь все изменилось — с тех пор как ты видел город в последний раз.

Гуг понял, что впустую тратит время на болтовню, и умолк. Затем он еще раз попросил Годфрея обождать, а сам в сопровождении Арло отправился на поиски дежурного по госпиталю.

Они не могли лучше подгадать со временем. Оказалось, что вот уже неделю монахи формируют караван, идущий в Иерусалим, намереваясь отправить с ним самых тяжелых больных, поскольку тамошняя лечебница госпитальеров была не в пример лучше оснащена. Охрану путешественникам должен был обеспечить возвращающийся в Святой город отряд рыцарей, и все приготовления к отъезду были практически закончены. Каравану предстояло тронуться в путь утром следующего дня.

К сожалению, братство располагало всего пятью прочными крытыми повозками, но все места в них до последнего дюйма были уже распределены для людей в гораздо худшем состоянии, чем Годфрей Сент-Омер. Де Пайена и Арло это ничуть не обескуражило; добрые полдня они потратили на поиски средства для перевозки и наконец разжились одноупряжной двухколесной тележкой — единственным транспортом, который еще оставался в Иерихоне. Ее станина была достаточно широкой, чтобы вместить даже двух лежащих рядом людей, а благодаря бортам дно можно было устлать толстым слоем соломы. К тому же в их края были вделаны обручи, позволявшие натянуть сверху полотняный навес и защитить хворых пассажиров от солнца.

Владелец тележки не соглашался ее продать, но, поскольку де Пайену она требовалась всего на одно путешествие, он нанял ее вместе с хозяином-возницей. Тот, узнав, что сам сир Гуг будет сопровождать караван, охраняя покой своего больного друга, согласился на поездку без дальнейших препирательств.

ГЛАВА 3

На следующее утро они, как и предполагалось, отправились из Иерихона и уже через пять дней были в Иерусалиме. Гуг и Арло поместили Годфрея в богадельню при старинном монастыре Святого Иоанна Крестителя, располагавшемся вблизи храма Святого Гроба. Заручившись обещанием госпитальеров подобающим образом ухаживать за их другом, пока он окончательно не поправится, оба вернулись в свое жилище.

Несмотря на плачевное состояние, Сент-Омер удивил Гуга тем, что во время переезда нашел в себе силы рассказать о своих злоключениях. Оказалось, что он попал в плен к последователям Мухаммеда и все это время был гребцом, прикованным к веслу на корсарской галере.

В первый день отряд едва ли проделал десять миль пути, вынужденный продвигаться крайне медленно, чтобы не растревожить больных и раненых. Тем не менее шесть повозок находились под надежной охраной хорошо вооруженных рыцарей, поэтому, когда караван остановился на ночлег неподалеку от дороги, никто в нем не опасался ночного нападения разбойников.

Гуг и Арло сняли носилки Годфрея с телеги и устроили его вблизи походного костра. Поужинав и хлебнув глоток вина из меха, который носил с собой запасливый Арло, Сент-Омер разговорился.

— Я хотел для начала спросить тебя, — обратился он к Гугу слабым полушепотом. — Когда ты вернулся из Заморья домой, в Пайен, после первого похода, заметил ли ты, как все там изменилось?

— Изменилось? — Гуг на минуту задумался, переглянувшись с Арло, который сидел неподалеку и прислушивался к их разговору. — Да, теперь, когда я начинаю вспоминать, то думаю, что заметил. А почему ты спрашиваешь?

Сент-Омер кивнул, едва шевельнув головой, и прошептал:

— Потому что я было решил, что я один такой. Больше ни от кого я об этом не слышал.

Гуг, нахмурившись, погрузился в размышления.

— Наверное, Гоф, не дом изменился, а мы сами, — наконец произнес он.

— Это верно.

Сент-Омер умолк и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем продолжил медленно размышлять вслух.

— У меня не осталось ничего общего… со старыми друзьями, которые не были с нами в походе. И мне никак не удавалось рассказать им, как там было… в Антиохии… и везде. Они, конечно, спрашивали… но я не мог объяснить… и я не хотел объяснять, потому что… знал, что им никогда не понять… как было на самом деле. К тому же… они ждали от меня… подтверждения тому, что уже слышали… Священники разъяснили им… все, что следовало… о славной Священной войне… поэтому мои рассказы… противоречили их словам… и показались всем… кощунством. Они вовсе не… не хотели понимать… что у меня на душе, Гуг.

Гуг смотрел на друга и время от времени кивал, соглашаясь с услышанным. Затем он взял Годфрея за руку:

— Я почти сразу столкнулся с таким же отношением, но ты к тому времени уже уехал к себе в Пикардию. Я же вынужден был остаться в Пайене.

Мне пришлось поехать туда, едва мы возвратились на родину… Ты же знаешь… я не мог выбирать… Луиза болела, а я… я так давно не виделся с ней… Она умерла восемь лет назад, в тысяча сто восьмом… Ты знал?

— Нет, дружище, лишь предполагал, поскольку именно с тех пор от нее больше не приходят письма, а ведь она так обожала их писать. Я понял, что только смерть или тяжелейший недуг могли лишить ее возможности переписываться со мной. Где ее похоронили? Ты отвез ее к нам, в Шампань?

Сент-Омер едва приметно покачал головой.

— Нет, она покоится в парке, в нашем поместье в Пикардии… Ей там нравилось… Слышал ли ты… Дошли ли до тебя известия о твоем отце?

— Нет. А что с ним? Он тоже скончался?

— Да… вскоре после того, как ты снова отправился сюда… он… не смог больше переносить разлуку с женой…

Мать Гуга умерла, когда он, совершенствуясь в учении, путешествовал по Лангедоку, и его поразило настроение отца на ее похоронах. Казалось, барон утратил всякий интерес к жизни. А теперь выяснилось, что и его уже нет на этом свете.

— Значит, теперь Вильгельм носит титул барона Пайенского?

— Да.

— Но как ты снова попал в Заморье? Может быть, ты устал и мы отложим наш разговор?

— Устал… немного. Прости меня, мой друг… завтра продолжим… еще наговоримся.

Не успел Гуг подняться и подойти к Годфрею поближе, чтоб устроить его поудобнее, как тот уже крепко спал. Арло принес из повозки еще одно покрывало и поплотнее укутал Сент-Омера, после чего сам устроился на ночлег рядом с хозяином.

На следующий вечер они определили Сент-Омера вместе с другими больными в иерусалимский госпиталь. Уже темнело, и друзьям было не до разговоров. Днем Гуга задержали дела, и он отправил к Годфрею Арло, который просидел подле недужного рыцаря до поздней ночи, болтая с ним больше о пустяках, когда тот изъявлял желание поговорить. Еще через день Гуг и Арло вместе навестили Сент-Омера, и де Пайен от души порадовался, что его приятель чувствует себя не в пример лучше: голос у того окреп, а цвет лица за трое суток значительно улучшился. Теперь их разговор получился куда более откровенным и многословным.

— В прошлый раз ты собирался рассказать, как снова попал в Заморье, — улыбнулся Гуг, — но не успел даже начать, как уснул.

На лице Сент-Омера возникла тень былой пренебрежительной и залихватской усмешки:

— Ах, прости, пожалуйста — это не я уснул, а мой организм меня подвел. Обещаю сегодня вести себя более уважительно… сколько смогу, по крайней мере.

— Надеюсь, ты вчера не выболтал все Арло?

— Нет, мы с Арло говорили о другом… о всякой ерунде. Боюсь, что и с ним я тоже уснул.

— Стоит ли из-за этого волноваться… Ты все-таки нездоров. Но мне не терпится услышать твой рассказ. Что же случилось на самом деле? Почему ты вернулся? Я думал, ты в жизни не решишься.

Сент-Омер поморщился и едва заметно покачал головой.

— На то была причина, о которой мы как раз говорили по пути из Иерихона. Я никак не мог успокоиться. Когда я вернулся в Амьен, я себя почувствовал рыбой, выброшенной на берег. А когда не стало Луизы, мне и вовсе расхотелось жить без нее… как и твоему отцу после смерти твоей матери. Я даже не подозревал, что так люблю свою жену, — до тех пор, пока она не заболела и не умерла. Тогда на меня свалилось бремя вины за все годы, что я провел на чужбине, играя в рыцарство, когда мог быть подле Луизы и наслаждаться ее здоровьем и красотой. Гуг, говорю тебе как на духу: я помышлял о смерти, потому что не думал когда-нибудь освободиться от этой вины и печали… Раза два я чуть себя не убил… Но не смог. Вопреки всем ожиданиям я унаследовал родовое поместье, поскольку старшим братьям разными путями суждено было отправиться на тот свет раньше меня. Так я стал главой семьи, несущим ответственность за весь наш проклятый род и его владения. Бог свидетель, я никогда не помышлял об этом и палец о палец для этого не ударил — все случилось само собой и лишь угнетало меня. И тогда… я обратился за советом и поддержкой к давнему другу.

В этих последних словах Гугу почудилась некая неуверенность. И проникновенный тон, которым тот их произнес, и мимолетный взгляд Годфрея, брошенный в сторону Арло, убедили его, что под «давним другом» следует понимать орден Воскрешения.

— Да, да, понятно, что же было дальше?

— Я получил прекрасный совет — и помощь из своих собственных источников. Жаль, что я не обратился к тому другу раньше, потому что решение, которое он мне предложил; напрашивалось само собой. Я тут же навел необходимые справки и, как только истек положенный срок траура, отписал всю свою собственность — и земли, и поместья — моему ближайшему родственнику, младшему кузену из Руана, что в Пикардии,[10] а себе оставил только необходимую часть средств на вооружение и снаряжение небольшого отряда латников и рыцарей. Прощаться мне было особо не с кем, а те немногие, кого я знал, давно привыкли к мысли о разлуке за время моего молчаливого траура. Таким образом, ничто во Франции нас более не удерживало, и мы отправились в путь, едва все приготовления были закончены. Из Амьена мы прямиком проехали в Гавр, затем по морю — на юг, в Марсель. Оттуда мы отплыли на Кипр, чтобы снова очутиться в Заморье.

Сент-Омер глухо фыркнул, словно насмехаясь над собственной глупостью.

— До Кипра мы не дотянули. В Гибралтарском проливе мы попали в свирепый шторм и столкнулись с нашим попутным кораблем, а на следующий день повстречали в море корсаров, которые пустили ко дну наше судно. Разумеется, цель у них была совсем другая — наш груз, но с кораблем пришлось распрощаться. Думаю, он так или иначе затонул бы, потому что в нем было не счесть пробоин. Нас осталось в живых всего трое.

— Как трое? — изумился Гуг. — Сколько же погибло?

И снова Годфрей лишь едва помотал головой:

— К стыду своему, должен признаться, что не знаю ответа на этот вопрос. Даже понятия не имею, потому что тогда не обращал внимания на такие мелочи: я был слишком погружен в собственные переживания и ничего вокруг не замечал. А когда я поневоле очнулся, было слишком поздно. Много погибло. У меня было десятка два латников и еще пол-столько слуг, кухарей и прочей челяди… Я не собирался умирать в Заморье с голоду, как в прошлый раз. Мы везли с собой тридцать голов скота — коней и мулов, поэтому, как ты сам понимаешь, это было большое судно, с многочисленной командой… человек двадцать, а может, и больше. Я говорю примерно, потому что не помню точное число. Все они погибли. Меня пленили в самом начале: ударили сзади, сволокли на их корабль и приковали к мачте, откуда мне все было видно. Мои воины держались героями, но потом палуба проломилась, и они все пошли ко дну, потому что были в латах. Мы пристали к берегу где-то в Африке, и двух других пленников я с тех пор не видел. По моей одежде пираты увидели, что я богат, и предложили отпустить за выкуп. Один из них говорил на нашем языке, и я поручил ему сообщить обо мне моему более удачливому кузену из Руана… Прошел год, и оказалось, что моего родственника страшно подводит память, потому что он клялся и божился, что впервые слышит мое имя и знать меня не знает.

— Ага!.. — воскликнул Гуг.

Он едва не ввернул замечание, что кузен ни в коем случае не являлся членом ордена, но тут же одернул себя, вспомнив, что Арло сидит рядом и тоже слушает рассказ. Однако ему удалось, по собственному мнению, удачно выкрутиться, добавив:

— Знаешь, как ни противно слышать, меня это ничуть не удивляет. Отчего это, как считаешь? Неужели я так очерствел? Хм… Так что же было потом?

— Меня продали рабом на галеру, и следующие четыре года я провел в кандалах у весла. За это время я ни разу не поел вдосталь, зато вдоволь наработался… Четыре года плетей, боли и отчаяния — и ни единого друга. У рабов на галерах не бывает друзей — в это невозможно поверить, пока тебя не прикуют к веслу. Но это правда, потому что гребцам не до друзей — вся их жизнь состоит в том, чтобы не умереть, а выживание зависит лишь от телесного напряжения и силы духа…

Сент-Омер умолк, прозревая вдали что-то видимое лишь ему одному, затем вздохнул.

— Меня хватило на четыре года, на протяжении которых я чахнул, пока не заболел. Мне становилось хуже день ото дня, и однажды ночью я уже не смог встать, чтобы подойти к своему веслу. Тогда пираты решили, что мне конец. Они раскачали меня за руки и за ноги и перебросили через борт.

Годфрей даже не обратил внимания на пораженные лица слушателей: он находился там, куда был устремлен его мысленный взор.

— Меня ждала смерть, но, как видите, не дождалась… До сих пор не пойму, почему они бросили меня в море в цепях, в ручных кандалах. Обычно пираты так не делают. Я сам с десяток раз наблюдал, как люди умирали у весла — тогда им снимали ножные кандалы и оттаскивали прочь, чтобы посадить на освободившееся место другого раба, — а потом все-таки снимали и ручную цепь: наверное, потому, что ржавое железо, не в пример мертвецу, еще хоть на что-нибудь сгодится. Лишь затем покойника выбрасывали за борт. Но со мной вышло иначе… сам не знаю, по какой причине. Может, потому, что я в тот момент не сидел у весла, и им не пришлось расковывать ножные цепи… А может, им было лень, или они просто упустили это из виду… так или иначе, я упал в море, скованный по рукам, и, как ни странно это звучит, кандалы спасли мне жизнь…

Годфрей очнулся от раздумий и внимательно оглядел приятелей.

— Если помните, стояла ночь, и пираты не обратили внимания на плавающее неподалеку бревно. Вероятно, на него я и упал, потому что от удара потерял сознание, и лишь потом — когда у меня было время сообразить, что же произошло, — понял, что оковы зацепились или каким-то образом обмотались вокруг сучковатого выступа. Под весом моего тела равновесие нарушилось, и бревно перевернулось, так что когда я очнулся, то обнаружил, что лежу поперек ствола. Одна рука застряла под водой с одной стороны, ноги болтались с другой, зато голова оставалась над поверхностью.

— А дальше? — подался всем телом вперед нетерпеливый Арло, а Гуг вдруг поймал себя на мысли, что потерял счет времени, сидя подле друга и представляя его бессильно лежащим на плавающем бревне.

Сент-Омер что-то пробормотал и пошевелился, вытягиваясь всем телом под покрывалом.

— Помню, что очнулся от дикой боли. Одна рука была скручена за спиной так, словно готова была оторваться, и стоило мне прийти в сознание, как я невольно вскрикнул. Затем я попытался высвободиться — совершенно зря, потому что нарушил равновесие и бревно снова перевернулось. Я чуть не утонул и, уже мало что соображая, исхитрился перебросить цепь через ствол. Он стоймя поднялся над водой, и тут я увидел комель. Оказалось, что ствол не срублен — старое дерево упало в море вместе с корнями. Немало времени я потратил, чтоб добраться до другой его оконечности, и там уже обмотал цепь вокруг корявых отростков. Так мне стало легче держать голову над водой. В воде я провел весь последующий день, чувствуя, как соль постепенно разъедает кожу. Я испытывал муки ада, борясь с искушением глотнуть соленой жидкости. Клянусь, нет на Божьем свете худшей пытки, чем жажда, но страдать от нее по горло в воде особенно мучительно. Я знал, что рано или поздно придется пить морскую воду, но боролся с этой мыслью до последнего, пока не очнулся оттого, что едва не захлебнулся. Вероятно, в какой-то момент я лишился сознания и голова моя опустилась. Тогда меня прошиб страх. Я начал брыкаться и изо всех сил замолотил руками и ногами, как вдруг услышал крик. Чьи-то руки ухватили меня, вцепились мне в волосы и вытянули из воды. Так, друзья, я поверил, что чудеса все же случаются. Меня спасли рыбаки с Мальты. Мое дерево дрейфовало, пока не оказалось вблизи островка, где их судно раскинуло сети, и они заметили меня только тогда, когда бревно ударилось об их борт. Они меня накормили и выходили, а когда я значительно окреп, приставили к работе — не очень трудной. У них я провел около месяца. К этому времени мы вернулись в Валетту — их родной город. Благодаря хорошей пище и необременительному труду я почти окончательно выздоровел и окреп. Я пробыл в Валетте еще месяц, подрабатывая сапожным подмастерьем и мучаясь от застоя крови в легких. Затем я купил место на койке на итальянском торговом судне, шедшем из Остии на Кипр, а оттуда уже добрался до Яффы. На еду денег не хватало, и я снова начал слабеть. Когда я добрался до Иерихона, мне подсказали, что нужно разыскать недавно основанный госпиталь, и я едва нашел в себе силы, чтоб дойти до него. Монахи приняли меня, и я, когда оправился настолько, что смог говорить, рассказал им о себе. Вот тогда они и послали вам весточку.

Де Пайен долго молча сидел, в раздумье кривя рот, затем шумно перевел дыхание и заговорил, более обращаясь к самому себе:

— Да, послали… Послали нам весточку.

Он снова вздохнул и выпрямился на сиденье.

— Ты проделал настоящую одиссею, Гоф, но все уже позади. Теперь ты среди друзей… правильнее сказать — между друзей, потому что нас с Арло всего-то двое. Первейшая и единственная наша забота сейчас — это поставить тебя снова на ноги, чтобы на костях наросло мясо, а глаза зажглись прежним огнем. А потом мы посадим тебя на коня, дадим в руки клинок, и ты опять сможешь тягаться с лучшими воинами, как бывало прежде. Сегодня я переговорил с братом-прецептором, и он обещал, что ты сможешь покинуть госпиталь дней через десять. Арло пока подыщет нам всем жилище — хорошее, светлое и просторное, и чтоб было рядом место для занятий боевыми упражнениями. Ты тоже не теряй времени даром и постарайся как можно скорее выйти из лечебницы, поэтому побольше спи, ешь и набирайся сил. Каждый день кто-нибудь из нас будет навещать тебя, чтоб ты не впадал в уныние. Сам я завтра должен сопровождать в Иерихон группу пилигримов; это займет четыре дня — два туда и два обратно, а потом мы снова увидимся. А пока поспи, дружище.

* * *

Через пять дней, когда Гуг вновь увиделся с Сент-Омером, он заметил в друге перемены, превзошедшие все его ожидания. Годфрей уже вставал со своей койки и без труда ходил, лишь слегка опираясь на трость, а голос его обрел звучность и уверенность. Глаза Гофа вновь сияли и искрились, а на щеках зацвел здоровый румянец — следствие ежедневных часовых прогулок на свежем воздухе.

Арло на этот раз не составил хозяину компанию, сославшись на кое-какие дела, и Гуг не счел нужным настаивать, поскольку знал, что тот бывал у Годфрея шесть вечеров подряд. К тому же ему хотелось обсудить с Сент-Омером некоторые вопросы, в которые Арло не был посвящен.

Все в госпитале уже поужинали, и друзья наконец-то остались наедине. Вдвоем они устроились на складных сиденьях у одного из костров, где не было свидетелей их разговора. Сент-Омер растирал ладонь правой руки большим пальцем левой, испытывая податливость кисти.

— Все закостенело, — посетовал он. — Старею.

— Как и все мы, Гоф. Никто не помолодел.

— Арло говорил, что ты снова отдалился от всех, едва вернулся сюда.

Гуг, обескураженный таким резким поворотом темы, в конце концов нашелся, пожал плечами и кивнул:

— Да, отдалился. Тогда мне это показалось разумным, и с тех пор я нисколько не пожалел.

— И теперь ты известен как рыцарь, который всегда молчит.

— Вот это вряд ли. Говорить приходится — каждый день и с каждым встречным.

— Скажи лучше — встреченным по обязанности.

— Ну да.

— Но по своей воле ты ни к кому не обращаешься.

— Нет, мне жаль на это времени.

— Отчего же?

— Просто нет желания. Мы уже однажды обсуждали это, Гоф.

— Да, но это было много лет назад. Тогда ты озлился — и по праву, я не спорю — из-за злодейств, совершенных в Иерусалиме. Но, Гуг, ведь прошло почти двадцать лет, и многие из тех, кто там бесчинствовал, давно лежат в могиле! Думаю, и те, кто еще жив, тоже покинули город.

— О нет, Гоф, они все еще здесь, и кое-кто вознесся очень высоко.

— Хорошо, я могу понять твое нежелание видеться с ними, но…

— Какие могут быть «но», Гоф? За эти двадцать лет — вернее, семнадцать — все осталось по-прежнему, и те люди, те богобоязненные рыцари, с прежней поры ничуть не изменились… Они носят другие имена, многие еще очень молоды, но в душе они такие же, и дай им волю, они с воплем на устах «Так угодно Богу!» станут убивать женщин и детей.

— Сомневаюсь, Гуг.

— Сомневаешься? — Де Пайен понизил голос до злобного шепота, а его лицо исказилось ненавистью. — Как можно в этом сомневаться, Гоф? Ты оглянись вокруг и послушай только речи этих людей о себе и о том, на что они способны ради высокого и святого имени Господа. Это из-за них — из-за их намерений и поступков — само слово «христиане» смердит для меня. С тех пор, как мы с Арло вернулись сюда, я не встретил ничего общего с христианскими устремлениями ни у наших союзников, ни в нашем собственном войске; ни любви, ни терпимости, не говоря уже о всепрощении или благочестии, не увидишь среди здешних воинов… Поверь, дружище, где только я не искал: среди полководцев и вельмож, баронов и графов, рыцарей и латников — и везде натыкался на алчность, похоть и прочие пороки. Я видел, как иные возносили хвалу Всевышнему, но их якобы смиренные молитвы отдавали богохульством, поскольку сами эти люди походя загребали и хватали все, что плохо лежит. Они без устали грызлись друг с другом за власть и место в новом мире, который создавался их усилиями. Когда мы все столько лет назад пришли сюда, нашей целью было освобождение Святого города, Годфрей, а те, кто входил в орден, еще и надеялись отыскать Божественную истину, как прописано в нашем уставе. Вышло же, что мы создали такие же владения, что у себя дома, — королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское, графство Эдесское! Среди святейших во всем мире земель мы основали собственную империю, и на всем ее протяжении едва ли встретишь хоть что-нибудь от истинного Бога — ни в нашем, ни в церковном понимании.

Де Пайен наконец умолк, чувствуя на себе изумленный взгляд приятеля. Тот спросил:

— Ответь, пожалуйста, почему это тебя так поражает?

Гуг растерянно заморгал, не в силах скрыть замешательство, потом пожал плечами:

— Я не понимаю. А что меня поражает?

Годфрей, казалось, ничуть не смутился его недогадливостью:

— Что наши христианские братья таковы, каковы есть сейчас. Ты ведь достаточно много учился, чтобы не удивляться этому. Ты потратил целых семь лет на проникновение в тайны ордена после восхождения до того, как вернулся сюда. Ты что же, разуверился в своих познаниях?

— Нет конечно! — с возмущением выпалил Гуг. — Но эти познания невозможно применить к настоящей жизни — той, которая нас окружает. Обряды, которые я изучил, носят сокровенный смысл, и понимание их мало кому доступно. Они не имеют ничего общего с действительностью — мне стало это более чем ясно с тех пор, как я вернулся с родины, из самого сердца нашего ордена, и отгородился от всех. Мы ждали — то есть я ждал — каких либо указаний, наставлений по поводу того, что делать и как поступать, но так ничего и не получил.

— Странно. Сам я за последние лет пять укрепился в противоположном мнении. — Сент-Омер слегка качал головой и глядел на друга с улыбкой. — Прикованный к веслу, я все больше убеждался, что уроки, преподанные мне в юности нашим орденом — касаемо того, как жить и чего ждать от наших набожных христианских братьев, — имели самое непосредственное отношение к живой истине — той, что правит миром, в котором мы вынуждены обретаться. Многое из того, что мы тогда заучили, было построено на незыблемом уставе ордена, но гораздо больше знаний опиралось на предположения… чего можно ожидать, если случится то-то и то-то. Теперь весь мир стал другим, Гуг, и то, о чем нас предупреждали, сбылось.

Сент-Омер прервался и окинул друга спокойным взглядом огромных запавших глаз.

— Когда ты в последний раз виделся с кем-либо из ордена?

Де Пайен снова пожал плечами:

— Уже давно, лет пять назад… Думаю, они не очень-то стремятся встретиться со мной — я ведь ни от кого не прячусь. Просто предпочитаю одиночество.

Выразительным жестом Гуг пресек попытку Сент-Омера возразить:

— Понимаю, дружище, что можно обо мне подумать, и охотно допускаю, что кое-кто считает, будто я свихнулся, но меня, честно говоря, это мало волнует. — Он задумался на минуту, затем продолжил: — Порядочно времени прошло с тех пор, как я в последний раз виделся с братом по ордену — не считая тебя. По своем возвращении в Заморье я еще умудрялся встречаться с кем-то из них, но каждый раз это происходило случайно и непредвиденно, хотя я прилагал усилия к их розыску. И в каждое из таких свиданий мы обещали друг другу, что непременно должны собираться и повторять ход ритуалов — пусть нас и недостаточно, чтобы полностью осуществлять церемонии. Всем было понятно, что повторение гораздо важнее исполнения, потому что ритуалы сохранятся и без нас — они не умрут, даже если их некому будет осуществлять, — но само наше братство, то есть мы, его члены, должны постоянно упражнять память, чтобы сохранить слова и порядок ритуалов. Надо все время повторять содержание церемонии — пусть пока без внешней ее формы. Большинство из нас на протяжении всего этого времени поддерживали связь хотя бы с одним собратом, Поэтому мы могли служить друг другу наставниками. Как раз тогда я больше трех лет водил близкое знакомство с рыцарем по имени Филипп Мансурский — кажется, он говорил, что никогда не слышал о тебе. Сам он был из Британии, поэтому вряд ли ты мог с ним где-то встречаться. С ним вместе мы сражались и также находили время для повторения ритуалов. Потом Филиппа убили в стычке на пути в Яффу — это было через год после моего возвращения сюда, — и с тех пор я больше не предпринимал никаких усилий. А вскоре руки у меня совсем опустились… Прими во внимание и то, что я умею читать и писать — в отличие от большинства людей здесь, — поэтому повторение и запоминание слов давалось мне гораздо легче, чем остальным собратьям. Тем не менее поначалу мы прилагали хоть какие-то усилия, чтобы время от времени собираться вместе. Но тебе известно не хуже меня, что значит заниматься чем-либо по собственной прихоти в разгар боевой кампании. Все мои знакомые были тогда мне ровесники, и мы знали друг друга еще до папской войны, но в Заморье мы приехали под предводительством разных сеньоров, что изначально отдаляло нас друг от друга. Добавь к этому воинские и вассальные обязанности, полностью исключающие возможность наших самовольных собраний. И еще постоянные смерти… Вначале наших собратьев набиралось до сотни, но рубеж веков миновал, и нас осталось менее двух десятков. И все время приходили известия, что еще один пал в битве или скончался от чумы или иной заразы, которых вокруг свирепствовало великое множество…

Де Пайен умолк. Сент-Омер глядел, как тот потирает пальцами переносицу, мыслями унесшись очень далеко от тлеющего костра, возле которого они оба сидели. Наконец Гуг очнулся и подхватил нить оборванной беседы:

— Затем пришла пора для череды новых собратьев дущих славы молодчиков с шелушащимися от солнца, обожженными лицами. Все они приехали из Франции и готовы были ручкаться с каждым встречным и поперечным, пока не пообтерлись. Эти были не против познакомиться с кем-нибудь из ордена и передать новости с родины, но организовать встречу по-прежнему не представлялось возможным. Однажды нам это почти удалось — девять членов ордена должны были явиться на собрание, — но в тот же самый день в трех милях от места нашего свидания неверные разметали караван, поэтому мы всю ночь вынуждены были рыскать по пустыне, спасая пленников…

Де Пайен вновь прервался и погрузился в воспоминания, сузив глаза в две узкие щелки.

— Вот тогда, помнится, я и решил окончательно погрузиться в молчание. В те дни собратья, едва оказавшись поблизости от нашего лагеря, еще приходили повидаться со мной, или я сам, прослышав, что кто-нибудь из них находится неподалеку, посылал к нему Арло, и тот помогал нам встретиться неприметно для окружающих… но все это, конечно, относилось к членам ордена, которых я знал лично. Новички — те, кто приехал сюда позже, — не могли сообщить о себе, и у меня не было возможности познакомиться с ними. Итак, я становился все большим отщепенцем — по отношению к собратьям и ордену в целом. Знаю, это недостойно — возможно, даже непростительно, но ничем, кроме чудачества, я это объяснять не буду.

Сент-Омер, нахмурившись, изучающе посмотрел на друга из-под сдвинутых бровей, потом кивнул:

— Ага, а кто-то подумает, что из упрямства.

Его незлобивый тон смягчил обидное замечание. Гуг согласился:

— Пусть подумает. А это и правда. А ты сам? Когда ты в последний раз сообщался с орденом?

Сент-Омер обернулся, кинув через плечо взгляд, чтобы удостовериться, что никого нет рядом, и лишь потом ответил:

— Пять лет назад, и как раз по поводу тебя, мой друг. Я вез тебе указания из Амьена, когда попал в плен к туркам.

— Мне — из Амьена? Но я никого там не знаю.

— Но меня-то знаешь.

— Кроме тебя, разумеется. Кто бы мог мне оттуда писать?

— Наш орден. Сам сенешаль Жан Туссен, сеньор Амьенский.

— Туссен мне писал? Зачем? Чего он хотел от меня?

Сент-Омер озадаченно развел руками:

— Вероятно, многого, судя по количеству депеш. Жаль, что я так и не узнал, о чем там было написано, хотя я, как ты уже упомянул, тоже принадлежу к тем немногим грамотеям, что встречаются среди рыцарей. — Годфрей пожал плечами, словно винясь в своей нерадивости. — Они пропали… вместе со всем прочим, когда корабль отправился на дно.

— Пропали… — растерянно заморгал де Пайен, затем кивнул: — Ну да, конечно. Ты все утратил, кроме жизни, хвала Господу. Тебе не намекнули случаем, что было в тех письмах?

— Нет, ни словом не обмолвились. И с чего вдруг? Письма были адресованы тебе, а с меня требовалось только доставить их, поэтому мне и дела не было до их содержания. Идею встретиться с тобой, с моим другом, подал мне орден, и он же заручился моим согласием отвезти тебе его указания. Я ехал и больше думал не о данном мне поручении, а о своих болячках. И я знал, что, прочитав послание, ты сам посвятишь меня в то, что сочтешь нужным, и это будет означать, что такова воля старших по ордену. Но любопытствовать, что в этих депешах, и читать их долгими ночами во время морского путешествия походило бы на искушение влезть не в свои дела, что было бы равносильно нарушению наших священных клятв. Теперь, после стольких лет, я смею предположить, что братия узнала о провале моей поездки и либо отказалась от своих намерений в отношении тебя, либо поручила доставку сведений другому гонцу. Ты так-таки ничего не получал от них все это время?

— Ни слова — ни письменно, ни устно — и это действительно очень странно, потому что ты уехал из Амьена за год до того, как граф Гуг вернулся в Заморье из Шампани. Он прибыл сюда два или три года назад, в тысяча сто четырнадцатом году, и пробыл тоже почти год. В то время я практически постоянно по долгу службы находился в Эдессе, но успел несколько раз свидеться с ним, хотя и мельком, — тем не менее он ни единым намеком не дал понять, что мне были посланы некие сообщения… и он ничего не знал о твоих неудачах, как мне теперь представляется. Мы о тебе ни разу не упомянули в разговоре, а если бы граф что-то такое слышал, он непременно сообщил бы об исчезновении одного из собратьев… — Гуг нахмурился и покачал головой. — Более чем странно, если учесть, что граф — не последний человек в ордене, значит, должен был бы знать обо всем касательно меня.

Сент-Омер возразил, для убедительности взмахнув рукой:

— Гуг, вовсе нет. Высший совет, вероятно, не счел нужным посвящать кого-либо, и графа Гуга в том числе, в поручение, которое было тебе дано за год до его отъезда. Шесть лет назад ты им для чего-то понадобился, и, судя по всему, надобность была срочная. Я еще помню, тогда подумал, что речь, должно быть, идет о серьезном деле — такой озабоченный вид был у людей, поручивших мне передать депеши. Но по истечении года эта срочность могла отпасть, или, может, они ждали от тебя вестей, а ты не подавал признаков жизни… Мы же не можем даже предполагать, какого рода были указания, обращенные к тебе. Все же я посоветовал бы тебе отправить им весточку, что ты снова готов принимать сообщения.

— И отправлю, можешь не сомневаться. Завтра Люсьен де Труа возвращается в Шампань, а там он сразу увидится со своим поверенным, графом Гугом. Он пока еще здесь — сегодня утром я сообщил ему, что ты пошел на поправку. А теперь я снова его разыщу, передам все, что ты мне только что рассказал, и попрошу привезти новости для нас обоих.

— Так он один из нас?

— Из собратьев? Разумеется, иначе как бы я осмелился передавать все это на словах? Он вступил в орден двумя годами раньше меня. Сам он родом из Аргонны, поэтому ты, верно, никогда не встречался с ним.

— Превосходно… Значит, он тоже из ордена…

Сент-Омер одобрительно кивнул и с трудом поднялся. Пошатываясь, он жестом отверг помощь де Пайена.

— Сиди-сиди, я справлюсь. Я просто немного устал, и становится свежо. Иди же, разыщи этого Люсьена де Труа и перескажи ему все как есть. Пусть он передаст, что ты не мог знать о порученных тебе задачах. А я пойду и лягу. Спокойной тебе ночи, завтра еще поговорим.

Гуг распрощался с другом и пошел к Люсьену де Труа, который уже заканчивал приготовления к отъезду. Великолепные римские покои, где граф и его помощник поочередно останавливались во время наездов в Иерусалим, теперь казались необжитыми: вся мебель была из них вынесена и упакована слугами для путешествия, поэтому, пока Гуг шел по мозаичному полу, его шаги гулко отдавались в пустынных залах.

Де Пайен обнаружил сира Люсьена в небольшой спальне, располагавшейся недалеко от парадного входа, и, не откладывая, посвятил его в свои открытия. Рыцарь внимательно выслушал его рассказ, ни разу не перебив, а под конец глубокомысленно кивнул и обещал незамедлительно сообщить эту историю графу Гугу, чтобы тот в свою очередь известил старших членов высшего совета.

На следующее утро Гугу в числе прочих было поручено проследить за отправлением сира Люсьена. С небольшим, но хорошо вооруженным конным эскортом тот спешно отбыл к побережью, где их уже ждал корабль, готовый отплыть на Кипр, а оттуда в несколько этапов — домой, во Францию. Теперь Гуг был уверен, что однажды получит новости от ордена — раз уж он решился прервать свое молчание, — но не мог даже предположить, когда это произойдет. Пока его вполне устраивало ожидание, поскольку нужно было позаботиться о Годфрее и помочь ему вновь обрести здоровье и силу.

Проводив глазами отряд рыцаря из Труа, пока последние из его свиты не скрылись из виду, Гуг отвернулся, кивком подозвал к себе Арло и велел принести мечи и другое оружие, требующее заточки.

ГЛАВА 4

— Там, на рыночной площади, вас разыскивает какой-то франт.

Де Пайен перестал точить меч и опустил клинок на колено, затем медленно поднял голову и взглянул на Арло из-под матерчатого капюшона, защищающего глаза от солнца.

— Знакомый?

— Нет конечно. Откуда? Я же говорю — франт.

— Ты сказал ему, где я?

— Что я, рехнулся? Если ему нужно вас разыскать, пусть сам и старается. Я-то знаю, как трудно дождаться от вас благодарности — уж во всяком случае, не через помощь тем, кому вы занадобились. Стоило мне оказать кому-нибудь такую милость, как я выслушивал от вас одни попреки…

Пока Арло вовсю разливался, де Пайен приметил незнакомца, направлявшегося прямиком к ним от ворот караван-сарая. За человеком следовал слуга, ведший на поводу мула. К спине животного был крепко прикручен деревянный ящик.

Хорошенько приглядевшись к тому, кого Арло назвал франтом, Гуг враз отвлекся от причитаний приятеля. Не стоило большого труда определить, откуда прибыл незнакомец и каково его положение. Человек этот был высокого роста; его бледное лицо под обжигающими лучами пустынного солнца приобрело красноватый оттенок, характерный для всех, недавно оказавшихся в Заморье. Немало тому способствовали и иссушающе-жаркие порывы ветра, взметывающие песчаные вихри и скребущие нежную кожу, словно теркой. Узнать новичков было можно и по неизношенной одежде, совершенно не приспособленной к здешним погодным условиям, по ее ярким, невыцветшим краскам и по ржавчине, тонким налетом осевшей на оружии и въевшейся меж кольчужных сочленений — следствие недавнего путешествия по морю и отпечаток европейской влажности. Потребуется не один месяц, прежде чем песок начистит латы до ослепительного блеска — тогда их обладатель окончательно станет здесь своим.

Слово «франт» в этих краях говорит само за себя и навевает мысли о красавицах среди чудовищ, невинности среди распутства, белокожих иноземных всадниках, неискушенных в битве, среди грозных боевых наездников, рожденных прямо в седле. В Заморье высмеивали бледность неофитов, якобы происходящую от постоянного страха столкнуться с настоящим турецким янычаром.

Незнакомец, направлявшийся к де Пайену, был как раз из этой породы. Он явно только что прибыл в Заморье: эти яркие одежды совсем недавно носили в иных, далеких от пустыни землях, а в ярких живых глазах приезжего читалось его нетерпение поскорее встретиться со злобными мусульманами и немедленно сразиться с кем-нибудь из них. Он подошел к костру, у которого сидел Гуг, и без обиняков обратился к нему:

— Я ищу сира Гуга де Пайена. Мне сказали, что он где-то здесь. Это, случайно, не вы?

Гуг отложил свой меч, так что острие длинного клинка смотрело в костер, и встал с камня, служившего ему сиденьем. Он выпрямился во весь рост, наблюдая за впечатлением, которое он произвел на спрашивающего. Своим внешним видом Гуг мало напоминал рыцаря-христианина — он не имел при себе оружия и был облачен в длинные свободные одежды местных кочевников. Отбросив концы бурнуса за плечи, он произнес:

— Я — Гуг де Пайен. А вы кто?

Человек приблизился еще на три шага к костру, припал на одно колено и взял де Пайена за руку прежде, чем удивленный рыцарь успел ее отдернуть.

— Простите, сир Гуг, мою нерасторопность на пути к вам, но я уже месяц разыскиваю вас — с тех пор, как высадился в Яффе. — Он смешался и посмотрел на де Пайена, который тоже растерялся так, что забыл отнять у него руку. — Меня зовут Гаспар де Фермон. До вас непросто добраться, мессир.

— Послушайте, не называйте меня так. Я простой рыцарь на службе у графа Гуга Шампанского, и вы не должны были бы испытывать затруднений, разыскивая меня. Я ни от кого не прячусь, живу открыто, как и прочие рыцари.

Гость покраснел и неловко кивнул в знак согласия, все еще удерживая руку де Пайена, которую тот потихоньку пытался высвободить.

— Теперь я вижу, мессир, но, когда я впервые приехал сюда и начал справляться о вас, меня послали в Иерихон, уверяя, что вы там…

— Я уже попросил не называть меня мессиром. — Де Пайен склонил голову и, прищурившись, взглянул в глаза собеседника. — Зачем вы разыскивали меня? Кто вас для этого послал?

— Простите, мессир, но иначе называть вас я не могу. Ваш покойный отец, барон Гуго, собственноручно посвящал меня в рыцари. Он выделил мне землю в своих владениях, поэтому теперь я — ваш ленник, как вы — графу Гугу Шампанскому. А если вы немного поразмыслите, кто знает о вашем пребывании здесь, то догадаетесь, кто послал меня.

Говоря эти слова, гость по-особому подвигал своей ладонью в ладони Гуга, надавив на сустав пальца, и тот сразу понял, что перед ним — член ордена Воскрешения. Впрочем, по манере незнакомца удерживать его руку он уже предугадывал такой поворот событий, поэтому выражение его лица осталось бесстрастным. Де Пайен лишь тем же образом ответил на пожатие и наконец высвободил руку, чтобы указать ею на лежащий неподалеку камень.

— Садитесь, Фермон, — произнес он, — и примите добрый совет: никогда не упускайте возможность выбрать на биваке подходящий камень для сидения. В этой местности они на удивление редко встречаются, а франкские рыцари с трудом привыкают сидеть на земле. Удобные камни очень ценятся, и если вы проведете здесь хоть немного времени, то скоро поймете, насколько я прав. А теперь усаживайтесь и расскажите, что привело вас ко мне.

Тут де Пайен указал в сторону своего товарища и пояснил:

— Его зовут Арло, он тоже из Пайена. Мы с ним неразлучны с детства. Он мой друг и ближайший помощник.

Фермон и Арло обменялись кивками и приветствиями, а де Пайен меж тем продолжил:

— Когда вы в последний раз ели? У нас найдется бурдюк вина — немного подкисшего, но вполне годного для питья, вчерашний хлеб и козий сыр. Арло, будь добр, принеси.

Он проводил слугу взглядом и обернулся к Фермону:

— Арло вполне надежен, но он не входит в орден. Что вы хотели сообщить?

— Во-первых, доказательства, что я не обманул вас на свой счет. Я был на вашем восхождении.

Гуг был немало поражен, но за много лет приучился скрывать свои мысли, не позволяя им отражаться на лице. Он сидел неподвижно, лихорадочно обдумывая заявление гостя.

Он никоим образом не помнил его присутствия на церемонии — ни его лицо, ни имя ничего ему не говорили, и в самом облике приезжего ни одна черточка не была знакома де Пайену. Кроме всего прочего, Гуг готов был поклясться, что Фермон не менее чем на три года младше его; если же поверить словам гостя и принять, что тот действительно был в Пайене на восхождении, — тогда он не менее чем на год старше Гуга.

Как бы там ни было, в течение считанных минут де Фермон доказал, что ничуть не солгал: он не только в подробностях изложил весь ход церемонии и перечислил, кто на ней присутствовал и что говорил на последующем торжестве, но даже припомнил забавную историю, рассказанную по случаю дедом Гуга о том, как проходил этот ритуал его сын, барон Гуго.

Де Пайен слушал с нескрываемым удовольствием и наконец кивнул гостю:

— Вы, несомненно, тот, за кого себя выдаете. Я прошу вас не откладывая приступить к делу.

Однако де Фермон не спешил. Он откашлялся и оглянулся.

— Найдется ли здесь поблизости место, где можно было бы уединиться для размышлений или беседы — такое, чтоб никто за нами не подсмотрел и не подслушал?

Де Пайен удивленно воззрился на него:

— В караван-сарае? Конечно, найдется — при условии, что вам жизнь не дорога. Насколько мне известно, во всем Заморье не встретить ни одного постоялого двора, где было бы совершенно безопасно. — Он ухмыльнулся: — Вам повезло, что попали сюда. Хозяин этой гостиницы — честный человек, к тому же — отец восьми дюжих и крепких молодцев. Именно поэтому я останавливаюсь у него всякий раз, как выезжаю из Иерусалима. Здесь недалеко протекает ручей; он берет начало в оазисе и не сразу уходит под песок. Мы могли бы прогуляться к нему. А вот и Арло. Сначала поедим, а потом потолкуем.

* * *

— Дошли ли до вас известия о смерти сира Годфрея Сент-Омера?

Подкрепившись, оба вышли за пределы караван-сарая и отправились к ручью, о котором упоминал де Пайен. Вдоль берега пролегла тропинка, поросшая высокой травой.

— Разве Годфрей Сент-Омер умер?

— Да, мессир. Пять лет назад, когда он направлялся сюда из Франции, пираты взяли его в плен и убили.

— Он будет очень огорчен, услышав такие новости, потому что не далее как десять дней назад Годфрей был в добром здравии — как раз когда я с ним виделся в последний раз.

Увидев, как широко разинул рот от удивления его собеседник, Гуг улыбнулся, но потом сжалился над незадачливым вестником:

— Годфрея действительно захватили в плен на корабле, друг мой, но не убили, а продали в рабство. Полгода назад я послал весть о его спасении домой, во Францию, но вы, вероятно, были уже на пути сюда. Четыре года он провел рабом на галере, но потом ему удалось чудесным образом спастись, хвала Господу. Это было с год назад. Он сумел добраться до Иерихона и оттуда сообщить мне о своем избавлении, а я перевез его оттуда в Иерусалим, где он снова окреп и окончательно выздоровел. Он поведал мне, что совет отправил мне с ним некие депеши, но, когда его брали в плен, бумаги утонули вместе с кораблем.

Де Фермон наконец закрыл рот и сдержанно кивнул:

— Истинно хвала Господу, что Годфрей выжил. С тех пор как он покинул Францию, мы более ничего о нем не слышали, хотя и надеялись, что он жив, но совет начал проявлять серьезное беспокойство, когда на протяжении нескольких лет от вас не приходило никаких вестей. Затем мы получили сведения, что судно сира Годфрея захватили корсары и что все погибли. Вскоре после этого мне в числе троих прочих было поручено разыскать вас. Кто-нибудь из них до вас добрался?

— Нет, вы первый явились ко мне, и, откровенно говоря, мне не терпится узнать новости.

— Они очевидны, мессир. Меня послал сенешаль и высший совет ордена, чтобы напомнить вам об обязанностях по отношении к братии во Франции.

— Об обязанностях… Ясно. А теперь просветите меня, если вам угодно, кто сейчас сенешаль ордена и о каких обязанностях вы так беспечно здесь упоминаете?

Де Фермон остолбенел, очевидно решив, что над ним подшучивают, но, поскольку сир Гуг ничего не прибавил к сказанному, он беспомощно заморгал и растерянно посмотрел на него:

— Сенешаль нынче граф… граф Гуг. Он был избран в прошлом году, после возвращения на родину, вскоре после смерти сеньора Амьенского Жана Туссена. А вы разве не знали?

— Не более чем вы знали о спасении Годфрея Сент-Омера. Откуда мне знать, подумайте сами, Фермон! Наш орден — закрытая для других община, к тому же окруженная секретностью. А это значит, что любая новость расходится крайне медленно, чтоб не наделать шума. Но я рад слышать о назначении графа — место сенешаля как раз по нему. У него для этого все склонности, и от такого управления всем будет только польза, а для ордена — тем более. Итак, напомните мне, какие обязанности вы имели в виду. Что они в себя включают и каким образом касаются лично меня?

Тот снова ошалело уставился на де Пайена, не находя нужных слов. Наконец он вымолвил:

— Ваши обязанности… — и неопределенно взмахнул рукой, — по отношению к ордену… его история и учение.

Де Пайен остановился под предлогом, будто хотел привести в порядок складки свободно ниспадающей одежды, а сам оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости.

— Вы говорите много слов, де Фермон, но толку от этого мало. Как я могу отвечать за орден и его учение?

— Не за орден, мессир… Я хотел сказать — отвечать перед орденом… как и все мы.

Фермон откашлялся. Голосом, исполненным торжественности, он изложил Гугу хранящееся в памяти послание:

— Сотни лет — граф велел мне передать вам это слово в слово — все деяния нашего ордена были сосредоточены на том, чтобы создать условия, которые сейчас сложились и в Заморье, и в королевстве Иерусалимском, и в самом Иерусалиме. Сенешаль своими глазами удостоверился в готовности исполнения замысла, когда навещал эти места еще в бытность свою советником ордена. Но в тот раз его послали сюда лишь наблюдать и запоминать, и он был не уполномочен действовать по собственному усмотрению. Ему вменялось в обязанность вернуться и доложить совету все, что удалось увидеть и разузнать от собратьев. Он намеренно оставил вас здесь, in situ, учитывая то, что ему воспрещалось делиться с вами какими-либо сведениями за время его краткого визита. Он ведь пробыл здесь всего несколько месяцев, не так ли?

Де Пайен пожал плечами:

— Да, меньше года.

— Так вот, он шлет вам подарок… Вы, верно, заметили, что мой слуга вел за собой мула?

— Да, заметил.

— Сундук предназначается вам, это посылка от сенешаля. Она упакована и запечатана, и я вас попрошу, прежде чем открыть ее, убедиться, что печать не попорчена и не сломана.

— Там наверняка регалии?

Де Фермон заморгал от удивления:

— Да, регалии. Но как вы догадались?

— Никакого чуда тут нет, — улыбнулся де Пайен. — Когда мы в прошлый раз встречались с графом Гугом, мы как раз о них говорили. У него хранились все девизы ордена, но во время разбойничьего набега на их караван все было утрачено. Это произошло много лет назад, по дороге из Яффы в Иерусалим. Понятно, что нам негде было взять другие — оставалось послать во Францию за новыми.

Де Фермон важно кивнул:

— Что ж, сир Гуг, теперь знаки отличия и регалии нашего ордена вновь вернулись к вам и всей братии в Заморье. Моя же священная обязанность — сообщить вам следующее: сенешаль предписывает вам, сиру Гугу де Пайену, вспомнить о таинствах, которые вы изучали перед вступлением в братство, и, оглянувшись вокруг, осмыслить вашу миссию в Святой земле и найти пути привести эти таинства к высшему их исполнению.

Де Фермон смолк, а Гуг вдруг остановился, обхватив себя за локти.

— Привести эти таинства к высшему их исполнению… — наконец раздумчиво повторил он. — По-прежнему одни слова — и ни толики смысла. Вы сами-то понимаете, Фермон, что означают ваши речи? Я же никак не уразумею.

Тот словно не заметил вопроса и спросил:

— Вы слышали о графе Фульке Анжуйском?

— Найдется ли такой франк, который не слышал о нем? В Анжу хватает графов Фульков. Я встречался с Фульком Третьим и Четвертым, отцом и сыном. О каком из них вы говорите?

— Ни о том и ни о другом, мессир. Они оба умерли. Сейчас там правит граф Фульк Пятый. Он — один из старших в нашем ордене.

— Конечно, вслед за предками.

— Да. Так вот, я уполномочен передать вам, что граф Фульк, если все сложится благополучно, в течение этого года прибудет в Заморье, чтобы взять на себя руководство действиями ордена в этой земле, а также чтобы отслеживать и направлять ваши усилия по выполнению вашей первоочередной задачи.

— Кем вы уполномочены?

— Советом.

— Ясно. Какие мои усилия по выполнению первоочередной задачи собирается отслеживать и направлять граф Фульк?

Фермон закашлялся, перевел дух и двинулся дальше, понизив голос, поскольку мимо шла женщина в чадре. Легко и плавно ступая, она несла на голове кувшин для воды с высоким узким горлышком.

— Не ваши личные усилия, мессир, — усилия всей братии в Святой земле. Вам предписано собрать под своим началом столько собратьев, сколько сумеете найти в Заморье, и возродить осуществление традиций и ритуалов нашего ордена, а также изыскать средства для проведения раскопок на развалинах храма Соломона, чтобы извлечь сокровища и прочие предметы, хранящие память о былом, которые, как сказано в нашем уставе, там погребены.

Гуг некоторое время шел в молчании, уткнув в грудь подбородок и, очевидно, обдумывая услышанное. Затем он понемногу начал смеяться, сперва просто недоверчиво фыркая, а затем, запрокинув голову, громко расхохотался, так что его раскатистый смех распугал птиц, сидящих на финиковых пальмах. Фермон покосился на него, но не произнес ни слова до тех пор, пока веселость де Пайена не иссякла. Едва посланец набрал воздуху, чтоб высказать свое мнение, как сир Гуг взмахом руки пресек его намерение:

— Постойте! Пожалуйста, пока ничего не говорите — дайте мне время хорошенько обдумать мой ответ. У вас было несколько месяцев на то, чтобы придать вашему сообщению надлежащую форму, — вы его передали. У меня же было всего несколько минут, чтобы воспринять новости, и теперь я должен как-то на них отозваться.

Он снова замолчал, ступая медленно, но решительно, глядя, как дорожная пыль облачком вьется вокруг сандалий. Затем де Пайен опять усмехнулся и положил тяжелую длань на плечо собеседнику. Тот от неожиданности резко остановился и повернулся, так что спутники оказались лицом к лицу.

— Признайтесь по чести, Фермон, полученные вами указания исходят от графа Гуга или вам их поручил передать высший совет?

Фермон озадаченно пожал плечами, показывая, что не видит особой разницы. Но де Пайен молча ждал, и тот не выдержал:

— Совет. Указания были готовы еще накануне кончины монсеньора Туссена. Граф Гуг просто передал их в качестве первейшего распоряжения на посту сенешаля. Но регалии послал лично он.

— Ага, так я и думал. Теперь послушайте меня, Фермон. Наверное, я должен был бы трезво подойти к вашему сообщению, чтобы обдумать пути его исполнения, но это невозможно. В жизни не слышал я ничего более глупого и абсурдного, как то, что вы сейчас мне высказали. Что мне предстоит — как бишь там? — изыскать средства для проведения раскопок на развалинах храма царя Соломона? Так вы выразились?

Гаспар де Фермон закашлялся и кивнул с обескураженным видом. Он не мог взять в толк, что такого абсурдного было в его словах, но, судя по всему, де Пайен откровенно насмехался над его глупостью. А тот многозначительно кивнул, словно подтверждая его догадку.

— Да, да, — произнес сир Гуг, — никаких непреодолимых трудностей на первый взгляд не предвидится. Подумаешь, собрать членов ордена вместе на некоторое время… Но, понимаете ли, Фермон, у нас у всех разные сеньоры — надеюсь, вам это известно, — и они вместе с вассалами рассеяны по всему королевству, по разным графствам, то есть их встретишь в любом уголке Святой земли. Разные сеньоры отдают своим вассалам разные приказы касаемо службы и подданства, а поскольку лишь немногие из них входят в наш орден и подчиняются в первую очередь его нуждам, то ваше пожелание довольно трудно осуществить. Ведь вы же предлагаете собратьям встретиться в Иерусалиме для определенных целей и провести в городе некоторое время — скажем, месяц никому не предоставив никаких объяснений… А между тем объяснений от нас обязательно потребуют — и кто мы такие, и зачем здесь собрались такой толпой, в таком составе и так надолго. Не забывайте, что Иерусалим — не чета европейским городам. Люди, отдавшие эти указания, не представляют в полной мере, что это за город. Мы говорим, что Иерусалим переживает возрождение. В наш первый поход мы его разграбили, и вы, верно, думаете, что понимаете, как это выглядело, — уверяю вас, вы ошибаетесь, потому что вас здесь тогда не было. Мы разрушили Иерусалим и расправились с его жителями; в тот день, когда город пал, мы бродили по улицам по колено в крови. Мы убили всех до единого… кого только смогли найти, но все-таки малая толика спаслась. Потом, на протяжении десяти лет, в городе никто не жил, потому что вонь в нем была хуже, чем в склепе. На весь Иерусалим едва набралась бы жалкая горстка обитателей, пока наконец король Балдуин несколько лет тому назад не вспомнил, что это столица его владений. Увидел он и то, как она ослаблена, раз не может удержать разбойников за воротами. С тех пор многое изменилось. Город снова заселяется, а этого непросто было добиться. Он расположен обособленно, рядом нет никакой крепости, и нет своего порта, кроме Яффы, отстоящей от него на тридцать миль. Балдуин начал с того, что предложил обжить город заново христианам из Сирии, которых он позвал сюда из земель, расположенных за рекой Иордан. Он предложил их семьям участки и дома, а потом нашлись и строители, восстановившие и укрепившие городскую стену с севера. Но новых жителей надо было чем-то кормить, а земли в округе никогда не славились плодородием. Тогда Балдуин отменил все пошлины на ввоз продовольствия, а с другой стороны, ввел крупный налог на вывозимую из города снедь. Другими словами, он сделал все возможное, чтоб привлечь и удержать в городе население. Тем не менее это не отменяет того обстоятельства, что Иерусалим — бедный город, расположенный вне торговых путей. У него нет ни порта, ни купцов, которые снабжали бы его товарами. Единственное его предназначение — служить религиозным центром, куда стекаются пилигримы, путешествующие по святым местам. Таким образом, в нем ни в коем случае не удастся скрыть деятельность, возложенную на меня в вашей депеше. Но пока оставим это соображение и перейдем к другому… Допустим, каким-либо чудом нам удалось собраться вместе, и можно начать копать — что же тут сложного? Развалины храма на виду; они расположены в юго-восточной части города, и их нетрудно отыскать. Более того — они хорошо сохранились, даром что им за тысячу лет. Никому нет до них никакого дела, кроме того, что на них построена знаменитая мусульманская мечеть аль-Акса. Вы видели эту мечеть?

— Нет, мессир, — покачал головой Фермон. — Я же сказал, что совсем недавно приехал. Я недолго пробыл в Иерусалиме и почти сразу отправился в Иерихон, чтоб разыскать вас.

Ага, значит, вы ее, вероятно, видели, но не знали, что это такое. На самом деле это теперь вовсе не мечеть, а парадные покои недавно коронованного правителя Иерусалима Балдуина Второго, поскольку первый король тоже звался Балдуином. Стало быть, королевский дворец возвышается как раз над руинами… Есть еще одно обстоятельство, значительно затрудняющее все дело, — этот храм в действительности назывался храмом Ирода, хотя все почему-то считают, что он носит имя Соломона. Это не так, и к Соломону он отношения не имеет. Храм, развалины которого находятся в Иерусалиме, был задуман Иродом тысячу лет назад, и завершение его строительства совпало с моментом, когда римлянам до смерти надоели еврейские мятежи и смута. Поэтому они решили истребить всех евреев и смести с лица земли провинцию под названием Иудея. Мне говорили, что храм так ни разу и не использовали для богослужений: он был разрушен раньше, чем его успели достроить. Доходили до меня также слухи, что возведен он был на месте прежнего храма Соломонова, но подобная традиция насчитывает многие сотни лет. Сейчас мы не можем ни доказать, ни опровергнуть эти домыслы…

Де Пайен поглядел на Фермона, иронически улыбаясь и приподняв одну бровь.

— Иначе говоря, добыв доказательства, что здесь и вправду находится храм Соломонов, можно будет без дальнейшего промедления начать раскопки. Правда, придется заручиться разрешением короля Балдуина, поскольку он глава всего Иерусалима, а значит, ему принадлежит и город, и храм в нем. Не сомневаюсь, что он немедленно пожалует нам это разрешение — особенно когда мы сообщим ему о том, что собираемся искать сокровища.

— Но…

— Знаю! Нам ведь не положено никому выбалтывать про эти сокровища, так? Все должно содержаться в нерушимой тайне — и сокровища, и наши поиски. Поэтому нам предстоит вести раскопки храма скрытно, хотя он и находится на возвышении внутри городских стен, и при этом не забывать, что никто не должен догадаться о самом существовании нашего братства, нашего ордена — и все это посреди густонаселенного Иерусалима, на виду у множества людей, у которых нам нельзя вызвать ни любопытства, ни подозрений… Это равным образом относится к нашим боевым товарищам, не являющимся членами ордена. Вот так обстоят дела…

Де Пайен надолго умолк, выжидая, пока спутник окончательно переварит его доводы, затем продолжил:

— А теперь, друг мой, признайтесь без ущерба вашей верности сенешалю и тем советникам, которые составили эту депешу и передали ее вам через графа Гуга, поскольку я не верю, что сенешаль сам выдумал эту ерунду, — вы-то хоть представляете, как можно выполнить поручение, которое вы до нас донесли? Если да, то я клянусь, что обнажу и склоню перед вами голову, и воздержусь от искушения послать вас туда, откуда вы приехали, и попросить тупиц, пославших вас, лично наведаться сюда и оценить выполнимость их несуразных и самонадеянных требований.

Де Фермон молча слушал с пылающими щеками. Де Пайен взял его за плечо:

— Поймите, друг мой, я сознаю, что вы тут ни при чем, и вас не виню. Вы — просто посланник, вы новичок здесь. Завтра к вечеру мы вернемся в Иерусалим, и на следующий же день я отведу вас к Храмовой горе. Едва она предстанет вашему взору, как вы убедитесь, что те, кто препоручил вам такую обязанность, никогда в действительности не видели храм и не представляют, на что нас обрекают.

Лицо Фермона омрачилось беспокойством, а гневный румянец сменился восковой бледностью.

— Вы хотите сказать, сир Гуг, что не подчинитесь приказам совета?

— Не подчинюсь? Нет, я этого не сказал. Я лишь пытаюсь втолковать вам, что вряд ли кому-либо, в том числе и сенешалю с его советниками, удастся осуществить в Иерусалиме замысел, порученный мне и моим здешним собратьям. Но вы передали мне указание попытаться изыскать средства, с помощью которых я мог бы осуществить намеченную цель, верно я понял? — Де Фермон сделал утвердительный жест, и де Пайен кивнул вслед за ним. — Значит, верно. Что ж, я обещаю, что исполню этот приказ в точности. Я рассмотрю все возможности в надежде угодить сенешалю. Я не знаю, сколько на это уйдет времени, но, если граф Фульк Анжуйский приедет сюда в этом году, я найду, что представить ему для отчета — пусть даже это будут лишь наброски замыслов, которые я рассматривал, но отверг. Сколько вы еще здесь пробудете?

Тот склонил голову:

— Я не могу задерживаться, поскольку должен передать еще несколько срочных посланий. Сразу по их вручении я отплываю на Кипр, где мне предстоит встретиться с несколькими собратьями.

— Желаю вам удачно добраться до места, хотя вы выбрали не очень подходящее время для поездок. Смею спросить — у вас ведь не много попутчиков?

— Нет, но с нами Господь, и я надеюсь, что Он убережет и меня, и мои депеши.

ГЛАВА 5

— Очевидно, на этот раз Господь не с нами.

Только что пришла весть о гибели Гаспара де Фермона, и Гуг де Пайен первым нарушил гнетущее молчание. Новость сообщил Арло, а ему рассказал о ней на рыночной площади знакомый рыцарь. Тот, в свою очередь, услышал о несчастье из уст своего приятеля, дружившего с Фермоном и опознавшего его обезображенный труп, оставленный на обочине дороги, менее чем в двух лье от городских ворот. Арло, доложив об этом, остался стоять неподвижно, а Годфрей Сент-Омер, сидевший за столом, застыл с разинутым ртом, стиснув в руках хлебный каравай, который он собирался разломить. Гуг вцепился в край стола и порывисто поднялся, затем прошел к открытому окну и со свистом вздохнул. Сент-Омер нерешительно спросил:

— Что ты хочешь этим сказать? Почему на этот раз Господь не с нами?

— В точности те же слова говорил мне Фермой, прощаясь со мной три дня назад. Он собирался плыть на Кипр, а я просил его быть осторожнее…

— На Кипр?

Де Пайен резко обернулся, раздраженный непонятливостью друга.

— Ну да, на Кипр. Он должен был отвезти туда послания от графа Гуга и передать их… знакомым графа — не знаю, кому именно.

Де Пайен лишь неприметно указал глазами на Арло, но тот мигом уловил колебание в тоне хозяина и понял, что речь идет о делах, не предназначенных для его ушей. Не поведя и бровью, он немедленно развернулся и вышел, но Гуг в тот момент смотрел на Сент-Омера и даже не заметил отсутствия слуги.

— Он сказал, что депеши срочные и если Господь на нашей стороне, то поможет ему остаться невредимым и до конца выполнить поручение. Сейчас я вдруг вспомнил его слова и подумал: как он ошибался! Надеюсь, он принял легкую смерть.

Де Пайен осенил себя крестным знамением и обернулся к Арло, чтобы расспросить его о подробностях гибели Фермона, но с удивлением обнаружил, что слуга исчез.

— Еще один убитый на дорогах Святой земли, — тихо и горестно произнес Сент-Омер. — Это становится невыносимым.

— Нет, Гоф, вынести можно, — обернулся к нему де Пайен. — И люди все переносят в силу необходимости. Иначе надо просто сидеть дома и никуда не высовывать носа — а вот это уж никак нельзя стерпеть! Никакой ужас не отвратит людей от путешествий — может, лишь удержит ненадолго.