– Нет, оставайся. Поздно уже.

– Тут недалеко, – возражает Уоллас. – Я и так уже тебе надоел.

– Ничего подобного.

– Нет, надоел. А я этого не хочу. Не хочу быть обузой.

– Было бы здорово, если бы ты остался, – твердо говорит Миллер. – Я очень этого хочу.

– Это ты из вежливости. Не нужно. Все в порядке.

– Да вовсе нет, – не соглашается Миллер. – Это я из эгоизма. Я хочу, чтобы ты остался, – теперь Миллер смотрит на него. Что бы ни означало его молчание, сейчас в его взгляде и голосе столько искренности, что Уоллас смягчается. Миллер целует его.

– Ладно, – говорит Уоллас. – Я останусь.

Миллер берет его за руку, Уолласу нравится ощущать прикосновения его пальцев, их тепло, текстуру кожи. Он опускает голову Миллеру на плечо. Хочется спать, он бы с радостью вот так и вырубился.

– Если ты устал, можно подняться наверх.

– Нет, тут хорошо.

– Точно? Ты не обязан оставаться внизу из-за меня.

– Разве ты сам только что не просил меня остаться?

– Просил, но…

– Вот и ладно, – перебивает Уоллас. Миллер смеется. Тревога постепенно унимается, вместе с ней отступает и тошнота, и муторное подозрение, что он стал темой для сплетен. «Ты должен научиться доверять людям», – убеждает себя Уоллас. Не стоит думать, что каждый желает тебе зла.

– Прости, – помолчав, говорит Миллер. – За то, что я не нашелся, что ответить.

– Все нормально, – отвечает Уоллас. Он уже забыл о том, как тяжело ему далось это молчание. Уже переступил через боль. Уже выжил.

– Мне очень жаль, что с тобой такое случилось. И что я заставил тебя об этом рассказать.

– Ты не сделал ничего плохого. К тому же, мне кажется, я только и ждал, когда меня кто-нибудь спросит.

– Правда?

– Не знаю, – отвечает Уоллас. – Может, мы все только того и ждем?

– Вчера ночью, когда я рассказывал тебе про маму… Я не знал про твоих родителей… и того мужчину. Таким идиотом себя почувствовал, – признается Миллер.

– А, – говорит Уоллас. – Так вот из-за чего это все. Из-за того, что ты почувствовал себя идиотом. Понятно.

– Боже. Я не то имел в виду, Уоллас. Не то. Что ты такое говоришь.

– А по-моему, именно то, – возражает Уоллас, потому что просто не может удержаться, а еще потому, что такая уж у них с Миллером сложилась манера общения. Привычные упреки и препирательства как-то успокаивают. Миллер, крепко стиснув зубы, тяжело дышит. На крыльях его носа виднеются скопления черных точек.

– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает он.

– Ничего. Я ничего от тебя не хочу.

– Ладно, хорошо, прекрасно, – сухо кивает Миллер. Снова откидывает голову, упираясь затылком в шкафчик. И закрывает глаза. – С тобой так трудно. Просто невыносимо.

– Тогда я лучше пойду домой.

– Если ты пытаешься заставить меня тебя выгнать – не дождешься. Хочешь уйти, иди. И не ищи себе оправданий.

– Ты только что сказал, что со мной невыносимо.

– Потому что это правда, – говорит Миллер. И крепко зажмуривается. Уоллас нажимает большими пальцами на его сморщенные веки. Такие теплые. Чуть влажные от того, что из приоткрытой двери тянет холодом с улицы, но теплые. Грудь у Миллера широкая. Рука Уолласа скользит вниз, к шее. Под кожей сильно, мерно бьется пульс. Не стоило ему так поступать. Уоллас это прекрасно знает. Незачем было пререкаться из-за пустяков, из-за чего-то невидимого.

– Если со мной так невыносимо, почему ты меня не вышвырнешь? – спрашивает он и забирается к Миллеру на колени. Садится верхом, всем весом навалившись тому на бедра. – Если со мной так сложно, просто скажи, чтобы я прекратил, – Уоллас нажимает пальцем на гладкий твердый хрящик под адамовым яблоком Миллера. Веки его мелко вздрагивают и мгновенно поднимаются, будто это Уоллас, надавив на горло, привел их в движение. Славная механическая игрушка. В одном месте нажмешь – в другом откроется. Миллер облизывает губы. И подается вперед, пытаясь дотянуться до лица Уолласа, но тот не дается. Сильнее давит ладонью на горло, чтобы Миллер ощутил его сопротивление. И чем настойчивее тянется вперед Миллер, тем крепче рука Уолласа сжимается вокруг его шеи. Они словно угодили в ловушку, как ни вывернись – все равно между ними остается небольшое расстояние. Миллер рычит. Уоллас чувствует ладонью, как он сглатывает.

И вдруг Миллер расслабляется. Все тело его обмякает, и Уолласа пронзает страх, что он сотворил чудовищную глупость. Он ослабляет хватку, и в то же – крошечное, как булавочная головка – мгновение Миллер внезапно перехватывает его запястья и тянет руки вниз, к животу, чтобы они придвинулись друг к другу вплотную. Уоллас моргает, и вот лицо Миллера уже совсем близко от его лица, так близко, что они соприкасаются носами, щеками и губами. Так близко, что Уоллас словно видит алые полумесяцы на внутренней поверхности век Миллера, так близко, что слышит ток крови в его теле и может случайно спутать его с собственным.

– Дешевый трюк, – шипит Уоллас, но высвободить запястья не может. Миллер держит его крепко. Он начинает вырываться яростнее, но Миллер все равно его не отпускает. Он выдирается изо всех сил, но все напрасно. Миллер сильнее. Однако чувство, которое Уоллас сейчас испытывает, – это не страх. Нет у него дикого противного привкуса страха. Это что-то другое, возможно, сожаление. Миллер смотрит на него из-под набрякших век.

– Если хочешь чего-то, попроси, – говорит он.

– Да пошел ты.

– Будь хорошим мальчиком.

Хорошим мальчиком.

– Я никогда не был хорошим.

– И я тоже, – отзывается Миллер.

– Да уж конечно, – говорит Уоллас, но тут лицо Миллера слегка мрачнеет, и он вспоминает, что тот ему рассказывал. О своей матери, о том, как между ними не все было гладко, а потом она умерла. – Прости. Я не то хотел сказать.

– О, нет, как раз то. Именно это ты и хотел сказать.

– Мы просто разговаривали.

– Просто разговаривали, – передразнивает Миллер. – Вот чем мы занимались. Кто бы мог подумать?

Он слегка ослабляет хватку, и Уоллас, воспользовавшись шансом, вырывается. Миллер так крепко держал его, что запястья теперь горят огнем. На внутренней стороне, там, где кожа светлее всего, остались темно-красные следы от пальцев. Уоллас скатывается с Миллера на пол. Тот снова прикрывает глаза. Кажется, что этих последних минут никогда и не было.

Интересно, думает Уоллас, значит ли это, что ему пора уходить? Рука Миллера лежит на полу ладонью вниз, он нажимает на нее большим пальцем. Впивается ногтем в кожу, и Миллер вздрагивает всем телом, снова возвращается к жизни. Прямо как Ингве недавно. Уоллас гадает, что с ним такое. Что заставляет его вот так провоцировать людей? Что это за странное свойство характера?

«Если хочешь чего-то, попроси», – сказал ему Миллер. Что ж, наверное, в этом-то все и дело. Это его способ попросить. Просто сказать, чего хочет, он не может. Потому что сам этого не знает.

– Уоллас, не задирай меня, – говорит Миллер. – Не то пожалеешь.

– Я не задираю, – заверяет Уоллас. Но внутри у него уже все поет. И что-то теплое стремительным потоком рвется наружу. – Никого я не задираю.

Почему-то кажется необходимым ответить Миллеру именно так, хотя он и подозревает, что это неправда. Он наклоняется к нему, прижимается губами к его шее и втягивает носом воздух. Чувствует, как Миллер сглатывает. Как горит его кожа. Как напрягаются и расслабляются мышцы. Как тонкие волоски щекочут нос. Словно мех какого-то изящного животного. По шее Миллера от его дыхания бегут мурашки. Дрожь жизни. Он вонзает зубы Миллеру в шею и тут же зажмуривается, перед глазами все белеет, его откидывает назад и пригвождает к полу. Миллер теперь сидит на нем верхом. Руки Уолласа вздернуты за голову, в которой, словно желток в яйце, плавает мозг. И это тоже кажется необходимым. Миллер нависает над ним.

– Я сказал, не задирай меня, – произносит он, но голос его не слушается, дрожит. Будто цепляется за что-то. В висках у Уолласа больно пульсирует. – Я же предупреждал.

– Я не задирал, – говорит Уоллас. Миллер борется с собой. Пытается подавить что-то внутри. Уоллас прежде никогда за ним ничего подобного не замечал, хотя теперь ему внезапно вспоминается, что Миллер иногда и раньше демонстрировал эту сторону своей натуры. Например, в первый год обучения, когда он случайно захлопнул дверцу ледогенератора ровно в тот момент, когда Миллер потянулся к нему со своим контейнером. Это, правда, вышло случайно. Просто стечение обстоятельств, неверно рассчитанное время и превратно понятые намерения. Уоллас набирал лед, придерживая дверцу бедром, тут подбежал Миллер, сказал ему что-то, Уоллас обернулся, дверца сорвалась и едва не отрубила Миллеру руку. Миллер замер, уставившись на собственную кисть, будто ее и в самом деле только что оторвало. Уоллас пришел в ужас. Затем встретился глазами с Миллером и понял, что тот едва удерживается, чтобы не засветить ему кулаком в лицо. Он видел, как сжимаются его ладони. Видел, как медленно и торжественно, словно голова молящегося, взмывает кулак. И вдруг что-то переменилось. Вместо того, чтобы ударить его, кулак Миллера обрушился на захлопнувшуюся дверцу. «Черт возьми, Уоллас, – выругался он и пнул автомат. – Думаешь только о себе!» А был еще случай на втором году обучения, за обедом. Они тогда сидели по двое на бетонных стенах лабиринта – Миллер с Ингве, Коул с Уолласом, Лукас с Эммой. И вдруг Миллер и Ингве из-за чего-то повздорили. Поначалу просто дружески пикировались, но потом Ингве чем-то зацепил самолюбие Миллера, и тот толкнул его, сильно толкнул, так, что тот влетел в стену и рухнул на каменный пол. Несколько секунд Миллер не двигался, смотрел на Ингве, высоко вздернув подбородок, словно гордился своим поступком. А затем резко вскочил и бросился к нему, за ним подоспели и остальные. Все кончилось хорошо. Ингве отправили домой с сотрясением мозга, и Лукас вызвался за ним ухаживать. Уоллас даже подозревал, что именно в тот день у них все и началось. В общем, сейчас он не удивляется, что Миллер швырнул его на пол. Его это вовсе не шокирует. В конце концов, он ведь этого и добивался, верно? Иначе зачем бы он его доводил? Уоллас вскидывает ногу и упирается коленом Миллеру в грудь.

– Уоллас, зачем ты меня провоцируешь?

– Не знаю, – отвечает он. – Наверное, чтобы ты меня выгнал.

– А я не выгоню, – говорит Миллер.

– Даже после такого?

– Да мне почти не больно. Ты дитя.

Эти слова задевают гордость, о существовании которой Уоллас до этой минуты и не подозревал. Теперь же он со стыдом осознает, что считал себя способным причинить Миллеру вред. Разве он не сделал ему больно, рассказав о своем прошлом? Разве не для того он все это начал, чтобы тот выплеснул на него свою злость? Он думал, что способен ранить его, способен что-то у него отобрать. А теперь выясняется, что против Миллера он всего лишь дитя.

– Расскажи мне о своих травмах, – просит Уоллас.

– Тебе о них знать не нужно.

– А, по-моему, ты хочешь, чтобы я о них знал, – говорит Уоллас. – Ведь в этом все дело, верно? Ты хочешь мне о них рассказать.

Уоллас ерзает, придавленный Миллером. Болит спина. И в голове гудит. Мир по-прежнему дробится на кусочки. Словно кто-то небрежно сгреб в кучку осколки разбитого зеркала. Образ Миллера, как в калейдоскопе, распадается на черные, серые и серебристые фрагменты. Лицо его – темный зеркальный коридор. Буйство форм.

– Я кое-кого покалечил, Уоллас. Сильно покалечил, – говорит Миллер.

Оглушенный этим признанием, Уоллас пытается отдышаться.

– Родители после услали меня из города. Отправили в какое-то место, типа детского лагеря. Но тот мальчишка – у него была остановка сердца. По крайней мере, так говорили. Что в «Скорой» у него трижды останавливалось сердце.

– Миллер, погоди… Почему?

– Сам не знаю. Наверное, из-за травмы случилась аритмия. Я ударил его по голове, это вызвало кровоизлияние. В мозг долго не поступал кислород.

– Нет, – шепчет Уоллас. – В смысле… Я не о том спрашивал.

Миллер слезает с него. Уоллас садится на полу. Миллер поднимается на ноги. Встает и Уоллас. Берет его за локоть и пытается развернуть к себе.

– За что ты его избил?

Миллер мрачно смотрит себе под ноги. Отворачивается от Уолласа. Случайно задевает стакан. Холодная вода льется им на ноги. Растекается по полу. Стакан не разбивается, но по стеклу ползет трещина.

– Черт, – говорит Миллер. Уоллас часто дышит. На улице ветер шелестит листвой. За дверью темно и холодно. – Закрой ее, а?

Уоллас кивает. Захлопывает дверь, а Миллер тем временем подбирает стакан. Теперь, когда дверь заперта, в кухне вдруг становится очень тихо.

– Это твой ответ? – спрашивает Уоллас.

– У меня нет ответа, – отвечает Миллер, привалившись к стойке. – У меня нет ответа, Уоллас. Он был просто местный мальчишка. Таскался повсюду за мной и моими друзьями. У нас все было не так. Я не Ингве. Не Лукас и не Эмма. Я не из этого мира, – он делает размашистый жест рукой. Словно пытаясь объять сразу и дом, и двор, и сладко похрапывающих соседей, и Капитолий, и площадь, и озера, и деревья, и весь их безмятежный мирок. – В общем, его отец был инженером на заводе, где работал мой отец. И этот мальчишка только и твердил о том, как поступит в Пердью[11]. Уже в ноябре документы послал. – Вид у него становится отстраненный, наверное, события из прошлого проносятся перед глазами. – Обычный малолетний придурок, понимаешь, Уоллас? Но такой уверенный в себе.

– И ты набросился на человека за то, что он был уверен в себе?

– Нет, – качает головой Миллер. – Нет, не за это. А, может, и за это, черт его знает. Наверное, в итоге все действительно к тому и свелось. Он был невероятно уверен в себе. А я? Какое меня ждало будущее? Всю жизнь детали на заводе штамповать, как мой старик? Этот пацан только и делал, что задавался: «Я поступлю в Пердью. Стану инженером!» А я бесился, потому что никому на хрен был не нужен. И все, чего я желал, было мне недоступно.

– Я понимаю, – кивает Уоллас.

– Правда? Ну и вот, как-то мы стырили пачку сигарет. Стояли за магазином, курили и трепались. Как обычно. И этот пацан – ростом-то метр с кепкой – вдруг взял да и выдернул сигарету у меня изо рта. – Миллер улыбается, словно до сих пор ощущает на языке совершенный наждачный вкус ярости. И вдыхает поглубже. – А сам говорит: «Я так буду скучать по вам, ребята». Понимаешь, он стоял, смолил мою сигарету и втирал, как будет по нам скучать. И я такой – ну все, пацан, ты доигрался. И решил поквитаться.

Перед глазами плывет. Уоллас пытается вспомнить, не ударился ли он головой. Рассказ захватил Миллера. Он проводит языком по зубам, облизывает губы. Слегка ухмыляется, довольный собой, вернее, словно на миг переносится в того себя, который был очень доволен собой, очень доволен тем, что отдубасил обидчика. Отделить ту версию Миллера от него нынешнего сейчас почти невозможно. «Поквитаться», – думает Уоллас. Вот он, извечный вопль слабых, которым никак не выторговать себе у мира поблажек. Интересно, что это значит? Ведь Миллеру-то в этой истории никто ничего не сделал. Миллер оборачивается к нему и меняется в лице. Глаза его расширяются. Уоллас пугается, что его застукали, что Миллер прочел его мысли и знает теперь, о чем он думает. Нет, успокаивает он себя. Миллер просто боится. Вот и все. Боится, что он плохой и никому не нужен.

– Ты решил поквитаться, – тихо повторяет Уоллас.

– Я просто хотел, чтобы он почувствовал то, что чувствую я. Что еще мне оставалось делать? – срывающимся голосом спрашивает Миллер. Это не какое-то случайное воспоминание из тех, что редко всплывают в голове. Оно все это время было тут, совсем рядом. «Что еще мне оставалось делать?» «Да что угодно, – хочется ответить Уолласу. – Не обязательно было избивать этого пацана». Но Миллер не ждет от него ответа. На самом деле, нет. Ему нужен человек, который станет на его сторону.

– Это было невыносимо, – говорит Уоллас. – Ты оказался в невыносимом положении.

Какая же мерзость.

Вот теперь Миллер поворачивается к нему. Притягивает Уолласа к себе и утыкается лицом ему в шею.

– Я не хотел, – бормочет он. – Я не хотел этого делать. Я пытаюсь быть хорошим. Пытаюсь быть хорошим. Пытаюсь.

– Ты хороший, – отзывается Уоллас.

Миллер ошарашенно смотрит на него. Уоллас удивляется сам себе. Миллер же холодно смеется.

– Даже и не знаю, Уоллас. Судя по тому, что я тебе только что рассказал, я очень, очень плохой человек.

– Плохих людей не бывает, – пожимает плечами Уоллас. – Люди совершают плохие поступки. Но проходит время, и они снова становятся просто людьми.

– То есть своих родителей ты простил? – спрашивает Миллер и своим вопросом будто наотмашь ударяет Уолласа по глазам. – Что-то я сомневаюсь. – Он ненадолго замолкает. – Нет, Уоллас, плохие люди бывают. Пока ты рассказывал мне о том, что с тобой случилось, у меня так и стояло перед глазами лицо того мальчишки. Все, что я тогда видел. Я чувствовал, как трещат его кости. Как трещат мои кости. Но все равно не останавливался. Потому что был в ярости. Я просто больной урод, верно?

– Ты пытался сбежать от своей жизни, – говорит Уоллас.

– Искалечив жизнь кому-то другому.

Уоллас на это не отвечает. Чего бы Миллер от него ни хотел, ответа он сейчас явно не ждет. Миллер берет его за руку.

– Пойдем в постель, – говорит он. Уоллас кивает и идет за Миллером к лестнице. В мире столько несчастья. На земле постоянно кто-то страдает. В каждую отдельно взятую минуту. Интересно, существуют ли вообще по-настоящему счастливые люди? И что человеку остается делать со всем этим? Разве что попытаться украдкой выскользнуть из своей жизни в то серое нечто, что ждет впереди всех.

В комнате Миллера все по-прежнему. Он закрывает дверь, а Уоллас забирается обратно в постель. Здесь прохладнее, чем внизу. Миллер тоже залезает на кровать, они растягиваются под лоскутным одеялом. Скоро наступит осень, и под ним станет слишком холодно, но к тому моменту Уоллас, возможно, уже будет за сотни миль отсюда. В каком-нибудь теплом краю. Или где-то еще. А Миллер останется здесь, в этой комнате, достанет из шкафа зимнюю одежду и теплое одеяло. От этого контраста, от того, как непрочна его связь с этим местом, Уолласу становится не по себе. Миллер закидывает на него руку, и Уолласу начинает казаться, что он хоть ненадолго заземлился, встал на якорь.

– Надеюсь, ты не станешь меня ненавидеть, – говорит Миллер. – Ну и идиот же я. Сначала рассказал такое, а потом – надеюсь, ты не станешь меня ненавидеть.

– Я тебя не ненавижу, – говорит Уоллас.

– Хорошо. Я рад.

Уоллас поворачиваются к нему, и они снова целуются, на этот раз более страстно. Когда Миллер входит в него, Уоллас закрывает глаза, чтобы не видеть, как тот на него смотрит. Внутри разрастается какое-то неопределенное чувство, и он не доверяет себе. Миллер просит его перевернуться на живот, и Уоллас слушается, обрадовавшись, что больше не нужно будет так крепко зажмуриваться. Миллер целует его плечи, спину. Очень нежно. Но трах остается трахом, это все равно больно, однако Уоллас принимает боль, как благословенный дар, ведь она тоже помогает ему заземлиться, ощутить себя привязанным к чему-то. Когда все заканчивается, Миллер выходит в коридор и возвращается с теплым полотенцем. Уоллас вытирается, а Миллер смущенно отворачивается, до сих пор не в силах примириться с тем фактом, что трахается с мужчиной. Уоллас смеется, и Миллер резко оборачивается.

– Что смешного?

– Ничего, – отвечает Уоллас и забирается обратно под одеяло. – Просто смеюсь.

– Надо мной?

– Нет, скорее над собой. Забавно. У меня так долго не было секса, и вот поди ж ты.

– Тебе понравилось?

– Ага, – отвечает Уоллас. – Все было здорово.

– Здорово? – хмурится Миллер. Уоллас целует его.

– Не терзайся, – говорит он. – Ты слишком много думаешь.

– А ты?..

– Что – я? – спрашивает Уоллас, Миллер глазами указывает на его пах. – А-а. Да все нормально.

– Точно?

– Точно, – отвечает Уоллас. Он не врет, сейчас у него при всем желании не встал бы. Дело не в Миллере, не в том, что он не хочет его. Нет, от него словно отделили какую-то часть, необходимую для того, чтобы трахаться и кончать. – Я устал.

– Я тоже, – говорит Миллер. А затем они просто лежат рядом и дышат. «Как прошлой ночью», – думает Уоллас. Не считая того, что теперь они лежат в кровати Миллера, не считая того, что они в другом районе города, не считая всего остального; все, как вчера, не считая того, что в мире что-то изменилось – он будто развернулся под другим углом, стал собственным зеркальным отражением. Уоллас по-детски радуется этому открытию, тому, что распознал эти изменения. Но рассказать об этом ему негде, нет на свете места, где он смог бы расположить свою находку и показать ее Миллеру.

Когда Миллер засыпает, Уоллас расцепляет его руки и вылезает из кровати. Тихонько одевается. Мечется в темноте, подбирая футболку, свитер, ботинки. В комнате холодно, мир за окном посерел, наступает утро. Одевшись, Уоллас выскальзывает в темный коридор и спускается вниз. Миску свою он сейчас искать не станет. Оно того не стоит. Уоллас выходит на крыльцо и плотно прикрывает за собой дверь.

Сейчас, должно быть, четыре или пять утра. По дороге проносится пара машин. Светает. Уоллас сует ноги в ботинки и обхватывает плечи руками. Улица круто забирает вверх. Слева и справа виднеются знакомые дома, почти не отличающиеся друг от друга фасады. Бежевые, синие и защитного цвета. Накрепко закрытые двери. Терраски с деревянной мебелью или уродливыми диванами. Реденькая городская трава. Дерево странной формы. Аккуратно припаркованные возле домов машины. Уоллас идет вверх по улице, и в воздухе разносится негромкий стук его шагов. Кругом прохладно и сыро. Тело ноет, словно все расцарапанное изнутри. Впереди виднеется шпиль Капитолия, а за ним – серая масса озера. Он почти дома.

Неужели Миллер действительно едва не убил человека? Колотил кого-то, пока не затрещали кости, потому что не знал, куда себя девать? Да, ярость на такое способна, она передается от человека к человеку, как чума. Он и сам поступил жестоко за ужином, запустил в Винсента гранатой в ответ на сказанные не им слова. Рассказал Миллеру об Алабаме и тем самым побудил его рассказать об Индиане. Выходит, они обменялись жестокостью, передали ее друг другу, как вейп? Может, дружба и есть не что иное, как контролируемая жестокость? Может, этим они и занимаются – калечат друг друга, надеясь в ответ получить хоть немного доброты? А может, все дело в том, что у Уолласа в дружбе нет никакого опыта.

Но что такое жестокость, он знает. Может, в дружбе он и профан, но в насилии точно нет. Точно так же, как предчувствует перемену погоды, он может по малейшим признакам предсказать, что грядет насилие. Это его стихия, его родной язык, – он знает, как люди умеют мучить друг друга. И, задремывая в постели рядом с Миллером, он почувствовал именно это – что, если он останется, случится что-то ужасное. Может, не прямо сейчас и даже не завтра. Но рано или поздно на них обрушится что-то жуткое. Потому он и не остался. Зачем? Он уже ощутил это ноющей болью в животе, нарастающей тяжестью под веками.

Уоллас поднимается на вершину холма. Здесь улица выравнивается и впадает в примыкающий к Капитолию переулок. Вокруг много кафе и пекарен, только пока все они закрыты. Уоллас торопливо проходит мимо маленького дворика, где, развалившись на разрисованных скамейках, спят люди, укрытые отсыревшими одеялами. Пахнет мочой и протухшими объедками. Как легко он мог бы стать одним из них; оказаться бездомным – тут или в Алабаме. И ведь это тоже жизнь, один из вариантов кривой дорожки, на которую человек может свернуть.

Дойдя до дома, Уоллас понимает, что забыл мобильный у Миллера. Досадно, но не более того. Завтра понедельник. Они с Миллером встретятся на работе, в здании биологического факультета. Он попросит занести ему телефон во вторник или любой другой день – так, небольшая услуга, дружеская взаимовыручка. Просто и эффективно – и никаких попыток проникнуть в чужую жизнь, взболтать прошлое, как сырое яйцо.

Уоллас пускает горячую воду и забирается в глубокую белую ванну. Голубая вода доходит ему до груди, она такая горячая, что сидеть в ней почти невыносимо. В ванной тихо, яркий свет режет глаза. Он бы с удовольствием выключил его, но боится, что, оказавшись в темноте, уснет. Не хотелось бы в одиночестве утонуть в собственной ванне. Интересно, кто его обнаружит? Сосед? Хозяин квартиры? Когда другие жильцы поднимут тревогу – отчего это в коридоре воняет трупным запахом? Или, может быть, Миллер заскочит и найдет его здесь?

Уоллас сдвигает колени. По воде идет рябь. Он все глубже погружается в невыносимый жар. Тело его теперь стало цвета глины, кожа, обожженная горячей водой, раскраснелась и зудит. Он намыливается, затем ополаскивается, вода в ванне сереет от пены, грязи и омертвевших частичек кожи. От него по-прежнему пахнет дымом – от костра, от вейпа, от рассказа Миллера о том, как тот в кровь избил курившего его сигарету мальчишку. Уоллас опускает лицо в воду, чтобы промыть от дыма глаза. Погружается все глубже, пока вода не начинает доходить до подбородка. Ноги покачиваются где-то сверху. Утонуть было бы так просто.

* * *

Позже Уоллас просыпается от настойчивого стука в дверь. Он пинками выгоняет себя из кровати, где провел последние несколько часов, то проваливаясь в сон, то просыпаясь. На нем голубые хлопковые шорты и зеленый свитер. Жалюзи опущены, но квартира все равно залита слепящим светом. Уоллас открывает дверь. На пороге стоит Миллер с мокрыми после душа волосами и докрасна растертой кожей. Вид у него какой-то опрокинутый.

– Ты ушел, – говорит он. – Просто ушел. Я рассказал тебе всю эту хрень, а ты взял и ушел.

– Знаю. Прости. Я просто не хотел быть обузой.

– Я сказал тебе, что ты не будешь обузой. Сказал, что хочу, чтобы ты остался. А ты все равно ушел. Ушел, Уоллас.

Уоллас от всего этого уже устал. Они что, так и будут бегать друг за другом? Из одного района в другой, из одной кровати в другую? Он прислоняется к дверному косяку. Миллер протягивает ему мобильный.

– Ты забыл.

– Спасибо. Я думал, завтра попрошу тебя его занести.

– Завтра? – переспрашивает Миллер. В голосе его звенят обида и злость. Уоллас вздыхает.

– Да, на работе. Ничего страшного. Мог бы не приносить.

– Ты ушел, – повторяет Миллер. На нем расстегнутая кофта, а под ней какая-то короткая маечка. От спортивного костюма. Видно, как сокращаются мышцы живота. Миллер совсем запыхался. И взмок. Уоллас понимает, что он весь путь до его дома проделал бегом. И смягчается.

– Хочешь зайти?

Миллер жадно целует его в губы, затем переступает через порог и захлопывает за собой дверь в квартиру. У его губ свежий привкус. Ну, конечно, зубная паста. А сами они теплые и настойчивые. Миллер прижимает его к стене и продолжает целовать, Уоллас не противится. Они задевают метлу, и та с грохотом падает на пол.

– Я не знал, захочешь ли ты теперь вообще со мной разговаривать, – говорит Миллер. – Когда это успело стать для меня так важно? Не знаю.

Уоллас мог бы в ответ рассмеяться или надуться, но он просто не в силах. Миллер так искренне, так неприкрыто растерян, что насмехаться над ним было бы подло. Вместо этого Уоллас осторожно высвобождается из его объятий. И с ногами забирается на стоящий у окна диван. Миллер устраивает какую-то возню с барным стулом, передвигает его с одного места на другое.

– Что ж, спасибо, что принес телефон, – говорит Уоллас. – Мне очень приятно.

– Мы сегодня все вместе завтракаем, – выпаливает Миллер. – Ну не все, но кое-кто будет. Давай с нами.

Уоллас уже готов отклонить предложение, но тут Миллер добавляет:

– Мне бы хотелось, чтобы ты пришел.

Небольшие услуги, думает Уоллас. Ничего, выходящего за рамки нормальных дружеских одолжений. Облизнув губы, он произносит:

– Ладно.

– Отлично, – отзывается Миллер. – Отлично.

* * *

На встречу они отправляются вместе. Завтракать условились в одном из открытых кафе на площади, столики в нем отделены от проезжей части живой изгородью. Они приходят первыми и занимают квадратный стол. Миллер беспокойно мнет его колено. Уоллас сидит, уставившись в свою чашку кофе. Мир вокруг слишком яркий, слишком насыщенный. Он бы с огромным удовольствием вернулся в постель. По площади медленно движутся машины. В воздухе звенит среднезападный акцент – это гомонят семьи, приехавшие поглазеть на Капитолий. Издали доносятся обрывки мелодии – уличные музыканты разогреваются перед долгим трудовым днем. Чашка у Уолласа оранжевая, пластиковая. На свитере нарисована утка. Солнце жжет затылок.

Вскоре появляются их друзья. Миллер тут же выпускает его колено. Лукас, Ингве, Том, Коул, Винсент и Эмма. Теперь, когда все собрались, они пересаживаются за длинный стол. От ребят все еще пахнет алкоголем. У всех на носу темные очки. Коул и Винсент держатся за руки. Должно быть, у них все наладилось. Уоллас вздыхает с облегчением. Эмма кладет голову ему на плечо. Уоллас ловит собственный взгляд в отражении очков Винсента.

– Умираю с голоду, – говорит Ингве. – Лукас, что ты будешь?

– Наверно, блинчики, – отвечает тот, внимательно изучая меню. Слово это он выговаривает этаким брезгливым тоном – Лукас вообще довольно привередлив. Коул целует Винсента в щеку, затем в макушку. Винсент смотрит сквозь Уолласа. Вернее сказать, стекла его очков устремлены прямо на него. Но куда смотрят спрятанные под ними глаза, остается загадкой. Официант приносит напитки. Эмме капучино, Тому двойной эспрессо, Уолласу воду, а Коулу и Винсенту, которые, очевидно, настроены праздновать воссоединение, – две мимозы. Лукас и Ингве берут черный кофе. Миллер не пьет ничего. На плече его кардигана красуется дырка.

В итоге все они, словно загипнотизированные, заказывают блинчики. И даже Уоллас, хотя ему-то вообще есть не хочется.

– Слышал, я вчера пропустил все веселье? – начинает Том. – Что там у вас стряслось? – выспрашивает он, азартно блестя глазами. Том уже сообщил им, что всю ночь читал Толстого, выискивал аргументы для какой-то странной статьи. Что до Уолласа, он бы с куда бóльшим удовольствием поговорил о Толстом, чем о вчерашней вечеринке. Он бы о чем угодно сейчас с бóльшим удовольствием поговорил.

– Ничего, ничего, – заверяет Коул с улыбкой. – Так, пустяки.

– Ага, – подтверждает Винсент. Но не улыбается, и голос у него вовсе не веселый. Смотрит он при этом в сторону. Уоллас отпивает кофе.

– А я слышал другое, – ухмыляется Том и облокачивается на стол, который тут же начинает шататься под его весом. – Слышал, там были просто бои в грязи.

– Да нет, ничего серьезного, – отмахивается Лукас. – Ингве, сахар нужен? – он передает Ингве несколько пакетиков. Ингве берет их, разрывает и высыпает содержимое в чашку. Том обводит собравшихся растерянным взглядом и оборачивается к Эмме:

– Детка? Ты вроде сказала, у вас вчера настоящий бедлам творился?

Эмма поднимает голову с плеча Уолласа и пожимает плечами:

– Да не о чем там рассказывать. Я же тебе говорила.

И Уоллас догадывается, что у этих двоих ничего не наладилось.

Том очевидно все не так понял, решил, что эпизод, о котором обмолвилась Эмма, – это некий забавный случай, который все с радостью обсудят. Что на вчерашней вечеринке кто-то перебрал, или отмочил глупость, или затеял какой-нибудь идиотский конкурс. Он не думал, что слово «бедлам» означает нечто плохое. Том смущенно горбится, и Уолласу становится его жаль. Вечно с ним так. Вечно он оказывается не в курсе событий. Но потом он вспоминает, что Эмма и Том поссорились, и жалость его испаряется. В конце концов, у него и своих проблем по горло.

– Даже не верится, что выходные уже заканчиваются, – говорит Коул. – Правда, ребята?

– Точно, – отзывается Лукас. – Нужно сегодня сходить в лабораторию, подготовить все на завтра. Трудная будет неделька.

– Та же история, – кивает Ингве. – Очистка белков.

– Расщепление генома.

– Это самое сложное, – сочувственно кивает Эмма, снова укладывая голову Уолласу на плечо.

– А мне пассаж клеток нужно сделать, – говорит Коул. – А это… ну, сами понимаете.

– Чувствительных к свету?

– Ага, – кивает Коул. – И работать придется в холодной камере. Несколько часов.

– Захвати куртку, – советует Лукас.

– И долго ты завтра там пробудешь? – спрашивает Винсент, и Коул оборачивается к нему, уже натягивая на лицо виноватое выражение.

– О, малыш, не допоздна. Скорее всего часов до пяти.

Губы Винсента сжимаются в тонкую линию. Уолласу не нужно видеть его глаз, чтобы понять, что в них плещется разочарование. Хрупкое перемирие, которое заключили парни, уже под угрозой. Хочется пнуть Коула под столом, чтобы тот был начеку, но это не его дело. Солнце уже стоит прямо над головой. Приносят блинчики, все такие мягкие, румяные и поджаристые. Уоллас взял без начинки, – на кухне их посыпали сахарной пудрой и украсили клубникой. Ему очень нравится сочетание сахара и терпких ягод, почему-то от этого вкуса он успокаивается. Уоллас, не отрывая глаз от тарелки, тщательно пережевывает пищу. Методично отрезает от блинчика мелкие кусочки и неторопливо отправляет их в рот. Иначе его после снова вывернет.

Миллер наблюдает за ним с противоположной стороны стола. Ингве и Лукас негромко спорят.

– Ты не говорил, что не придешь ночевать, – твердит Ингве. – Сказал, проводишь Нэйтана и вернешься.

– Ингве, я вчера устал. И вообще, куда делась Инид? Разве она не должна была остаться у тебя?

– Ей пришлось провожать до дома Зоуи.

– Что ж, очень мило с ее стороны.

– Ты не отвечал на мои сообщения.

– Я спал.

– Ну и прекрасно.

– Замечательно.

– Просто я не понял, что ты не вернешься. Ждал тебя. И мы с Миллером накурились.

Лукас пожимает плечами, а Миллер смеется, чтобы разрядить обстановку. Ингве с Лукасом никогда не ссорятся всерьез. Это так, круги на воде. Волосы Лукаса пламенеют на солнце, кожа от обилия веснушек кажется загорелой. Он словно весь сделан из меди. Миллер толкает его локтем в бок.

– Ты что-то сегодня молчаливый, – говорит Уолласу Эмма, и у него все обрывается внутри.

– Просто ем.

– Все в порядке?

– Угум, – улыбается он, но Эмму не обманешь. Она кладет руку ему на ногу. И снова спрашивает, понизив голос, чтобы не услышали другие:

– Правда в порядке?

Что ему на это ответить? Что все одновременно в порядке и не в порядке, что он как бы с ними, но в то же время и нет, и вообще предпочел бы оказаться у себя в комнате?

– Устал просто, – говорит Уоллас.

– А когда ты вчера ушел? – спрашивает Винсент. Уоллас, даже несмотря на очки, чувствует, что тот сверлит его взглядом, и понимает, что на чем-то попался.

– Я ушел утром, – отвечает он, не успев придумать ничего другого.

– Ясно, просто мы все сидели во дворе, а ты в какой-то момент взял и испарился, – говорит Винсент. – Что довольно забавно, учитывая… что это ты кашу заварил.

Уоллас слизывает сахарную пудру с уголка рта и переводит дыхание, стараясь успокоиться.

– Правда? Я? А я-то думал, это вы с Коулом.

– О, нет, Уоллас, это сделал ты.

– Винсент, – пытается унять его Коул.

– Это ты распустил свой длинный язык, а потом решил… Черт, не знаю, что ты там решил, но в итоге ты просто исчез. Как же так, Уоллас?

– Я не хотел затевать скандал, – оправдывается Уоллас. – Мне очень жаль, что все так вышло, но я не хотел.

– Серьезно? – продолжает нападать Винсент. – То есть ты не пытался подгадить другим из-за того, что сам несчастен? Из-за того, что злишься? И сам не знаешь, чего хочешь? Не так все было?

– Нет, – отвечает Уоллас, но произносит он это очень тихо.

– По-моему, Уоллас, не стоит тебе совать нос в чужие дела. Не то однажды сломаешь кому-нибудь жизнь.

– Это несправедливо, – вступает Миллер. – Перестань.

– А в чем дело, Миллер? Он влез, куда не просили.

– Малыш, – увещевает Коул. Щеки его горят. Он виновато смотрит на Уолласа, но тот лишь качает головой. В конце концов, он сам все это начал. Он заслужил.

– Нечестно винить Уолласа. Мы же друзья. Все иногда лажают, хорош уже, – вмешивается Ингве.

– Ничего, Ингве, пускай, – пожимает плечами Уоллас. – Винсент явно очень зол на меня. Все нормально.

– Все нормально, – повторяет Винсент. – Знаешь, Уоллас, если у тебя нет парня, это не значит, что мы все тоже должны страдать за компанию.

– Верно, – говорит Уоллас. – Ты прав.

– Винсент, – встревает Эмма. – Успокойся уже.

– Нет, Эмма. Я должен это сказать. А то он просто не понимает. Не понимает, что чужие отношения – это ему не игрушки. Что он не имеет права гадить другим. Это настоящая жизнь, Уоллас. Понял меня? Настоящая жизнь.

Уоллас медленно кивает, стараясь, чтобы кивок вышел безупречным, чтобы в нем чувствовалось искреннее раскаяние. У него получится. Каяться, покаянно склонять голову – это важные жизненные навыки.

– Извини, – говорит Уоллас. – Прости за то, что доставил тебе столько неприятностей. За то, что обидел тебя. Я просто не подумал.

– Ты просто не подумал, – фыркает Винсент. – Просто не подумал о последствиях. О том, что кто-то пострадает. А это не игра, Уоллас. Это моя жизнь. И жизнь Коула. В следующий раз, уж будь добр, думай о других.

– Обязательно. Прости, – тихо отзывается Уоллас. В горло словно влили расплавленный асфальт. Миллер и Коул в панике переглядываются. Эмма гладит его по колену и лепечет что-то успокаивающее. Винсент снова принимается хлебать свою мимозу.

– Уоллас, – начинает Коул, но Уоллас поднимает на него глаза и улыбается.

– Все хорошо, Коул. Все в порядке.

Все потрясенно молчат, но вскоре тишину нарушает бренчание ножей и вилок. Прямо как вчера за ужином, когда Роман унизил его, а все, как ни в чем не бывало, вернулись к еде, вежливо отказываясь замечать, что ему нанесли удар. Уолласу не грустно. Ни скорбь, ни отчаяние его не переполняют. В конце концов, он был к этому готов. Со вчерашнего вечера ожидал ответного удара. Даже удивительно, что Винсенту на это потребовалось так много времени. Уоллас вытирает губы салфеткой и отправляет в рот еще кусочек блинчика.

Старательно жует, хотя вкуса почти не ощущает. Миллер смотрит на него с тревогой, словно ждет, что он в любой момент испарится. Уоллас запивает блинчик кофе.

– А ты, Эмма, чем сегодня будешь заниматься? – спрашивает он.

– Ой, наверно, просто посплю, – смеется она. – Или почитаю.

– Я тоже, – подхватывает Уоллас. – Взял вчера в библиотеке книгу, про которую Том говорил. Пока нравится.

– Правда? – криво усмехается она. – Не говори Тому, не то он постоянно будет тебе что-нибудь советовать.

– А я совсем не против, – заверяет Уоллас. Том их не слушает, слишком занят своими блинчиками и беконом. Заедать стресс явно вошло у него в привычку. Он всегда свирепо набрасывается на еду, когда что-то его нервирует. Уолласу это знакомо. У него и самого от волнения разыгрывается зверский аппетит. – Что ты сейчас читаешь?

– Ой, я на строгой диете, одна Джуди Блум, – отвечает Эмма. – Классика, сам понимаешь.

Они невесело смеются. Глаза у Эммы красные. Она снова злится из-за того, как с ним обошлись, но, как и все остальные, не произносит ни слова.

– О чем это вы там шепчетесь? – спрашивает Ингве. – Расскажите всем, мы тоже хотим посмеяться.

– Мы обсуждаем книги, – с вызовом заявляет Эмма. – Ну, знаешь, настоящие взрослые книги.

Ингве смотрит на них с любопытством, наклоняется поближе и произносит заговорщицким шепотом:

– Обожаю настоящие взрослые книги.

Эмма не знает, как на это реагировать. Уоллас смеется. А Лукас объясняет:

– Вообще-то он не врет. Он очень любит русскую литературу. А еще Мьюра – по неясным причинам.

Эмма хмурит брови. А Том, внезапно заинтересовавшись разговором, вскидывает голову.

– Русская литература? Я сейчас как раз работаю над ее критическим анализом, – сообщает он. – Там столько измен, – от последнего слова Коул и Винсент вздрагивают. Уоллас наблюдает за ними – за тем, как они вдруг меняются в лице, напрягаются, застывают. – Ну знаете, эти русские. У них очень строгие моральные нормы.

Ингве кивает и смущенно ерзает, осознавая всю неловкость ситуации.

– Да, милый, точно, – подхватывает Эмма. – Очень строгие моральные нормы.

– Некоторые считают, что Толстой…

– Пойдем сегодня на яхте? – спрашивает Миллер у Ингве.

– А ты хочешь? Можно.

– Я бы с удовольствием, – говорит Эмма.

– И я, – подхватывает Лукас.

– Хочешь с нами, Уоллас? Можем взять яхту побольше, – предлагает Ингве. От перспективы провести день на озере, под солнцем, среди всего этого мельтешения, Уолласа начинает подташнивать. Больше всего ему хочется вернуться в свою прохладную спальню, забраться в постель и уснуть на веки вечные.

– Нет-нет, спасибо. Я лучше побуду дома.

Миллер явно разочарован, но Уоллас этого просто не вынесет. Не сможет заставить себя так долго пробыть во внешнем мире. Ему отчаянно нужно спрятаться, уйти в себя.

– Как жаль, – говорит Ингве. – Мы бы отлично повеселились.

– Ну нет, давай с нами, – уговаривает Эмма, вцепившись ему в руку. Уоллас смотрит на нее в ответ, очень надеясь, что взгляд вышел жалобный и виноватый. Хватит с него на сегодня людей. Он сыт по горло. И минуты лишней не продержится. Так больше не может продолжаться.

– Не могу, – говорит он. – Ну, мне пора.

Прямо как в пятницу. Все повторяется. Уоллас целует Эмму в щеку.

– Я тоже пойду, – заявляет Миллер.

Уолласу хочется заорать. Похоже, эти выходные он не переживет. Не переживет этих постоянных повторов. И все же он не орет. Заталкивает крик поглубже в горло.

– Но мы-то на яхте выйдем? – Ингве торопится вырвать у Миллера обещание, пока тот не ушел.

– Да. Часа в три.

– Отлично. Я позвоню, забронирую лодку.

– Здорово. Спасибо, Ингве.

– Да ладно, – отмахивается тот. Уоллас уже вылезает из-за стола, и Миллер бросается за ним. Они заворачивают за угол. Из кафе их теперь не видно, и Миллер берет его за руку. Уоллас не противится.

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Да, нормально, – отвечает Уоллас. – Но я устал и хочу пойти домой. Хочу побыть один, если ты не против.

– Не против, – говорит Миллер. – Мне очень жаль, что Винсент так с тобой обошелся.

– Я сам напросился, – говорит Уоллас и смотрит мимо него, на уходящую вдаль улицу. Миллер сжимает ему руку, что, вероятно, должно его успокоить, внушить уверенность. В чем же Миллер пытается его убедить? Что он пытается сгладить, что исправить?

– Неправда, – возражает Миллер. – Ты такого не заслужил.

– А кто вообще что-то заслужил? – спрашивает Уоллас.

– Да брось.

– Все нормально, – заверяет Уоллас. – Все в порядке.

– Нет, не в порядке.

– Миллер, я не могу снова вести этот разговор, – быстро перебивает Уоллас. И выдергивает у него руку. – Просто не выдержу. Я не злюсь. Не бешусь. Но я не могу опять об этом.

– Уоллас.

– Нет, Миллер. Просто не могу.

Наверное, это самые правдивые слова из всех, что он произнес за утро. Он отказывается продолжать, отказывается повторять все тот же сценарий, не хочет больше говорить на языке, по вине которого мир напрочь лишается честности. Уоллас не хочет, чтобы он вновь его поглотил – этот способ существования, когда ты смотришь, но не видишь, когда произносишь слова, но не говоришь. От того, что скажешь «мне жаль» или «ты этого не заслужил», сам факт случившегося никуда не денется. Уоллас просто устал.

– Чего не можешь? – спрашивает Миллер. – Чего ты не можешь? Не хочешь со мной разговаривать? Отлично. Не хочешь быть рядом? Превосходно. Давай иди. Все о’кей. Пока.

– Я не то имел в виду.