Он на секунду растерялся:

– Вот уж не думал, что вы так злопамятны, доктор. Я бы непременно придумал, как оправдать вас. И не забывайте, это было сделано ради благородной цели! Чтобы заставить полицию расследовать проделки этих мошенников, позорящих прошлое Франции!

– Не помню, чтобы ради этого я вызывался идти под суд. А как насчет ваших показаний против Елены?

Додиньи отодвинул от себя тарелку с горкой сырого фарша, приосанился:

– Тут я совершенно не чувствую себя виноватым. Я с самого начала знал про нее, но все-таки до последнего держал свой рот на замке и признался, только когда понял, что убийство вот-вот повесят на меня.

– В том-то и дело, что ничего вы на самом деле не знали. И держали рот на замке не потому, что жалели ее, а потому, что боялись за себя, не так ли?

Он снова принялся ломать пальцы и, конечно, опять сшиб тарелку. На сей раз я дал ей грохнуться на пол.

– Э-э-э… Это тоже. Но когда я узнал о Марго…

– Давайте не будем об этом.

– Да-да, я понимаю. Но прошу вас, учтите, я говорил лишь то, во что верил! И даже не стал ничего придумывать. Хотя страшно боялся, что если мне не поверят, то опять примутся за меня.

Его откровенность обезоруживала. Я невольно сжалился:

– Кровать не я нашел. Этот раритет приобрел месье Гаффари. Вы даже не представляете себе, насколько это настойчивый, предприимчивый и деятельный человек. Что же касается меня, то, как лейб-медик шаха, я высказался против.

– Вы были против? – с надеждой пролепетал Додиньи.

– Ну да. У шаха больная спина, я рекомендовал ему спать на жестком ложе. Даже предложил приобрести взамен походную койку Наполеона. Но сделка уже была заключена.

В отчаянии он схватился за голову:

– Как какой-то Гаффари умудрился откопать кровать, которую искали все французские антиквары?!

– Это действительно редкостная, необыкновенная удача. Месье Гаффари очень горд, хотя, между нами говоря, сам бы он никогда не справился. Ему очень помог Серро. Владельцы замка Лувесьен – его знакомые. Аутентичность раритета успели подтвердить месье Годар и месье Мийо.

Додиньи медленно поднял голову:

– Ах вот как? – Посеревшее лицо приобрело всегдашний желтушный цвет. – Это меняет всю картину. Раз так, снимаю все свои возражения. – Моментально повеселев, он заявил: – В таком случае это, несомненно, самое подходящее ложе для шаха-самозванца. И кто я такой, чтобы инспектировать мебель, уже одобренную светилами антиквариата?

Пиджак на нем перекосился, лысина блестела, рубашка была сомнительной свежести, руки уродовали обгрызанные заусеницы и длинные желтые ногти. Все в этом обладателе абсолютного вкуса – от внешнего облика до манер – оскорбляло приличие и хороший вкус.

– Марсель, не скромничайте. В «Отеле Друо» вам удалось доказать, что совершенной подделки не бывает.

Он поднял на меня сияющие счастливые глаза:

– Да. Мне жаль, что Пер-Лашез об этом уже никогда не узнает. Я ведь предупреждал его: каждое преступление оставляет след! – Он приосанился. – Поэтому мы все-таки сумели найти убийцу.

Мы? Мы?! Наглец был неисправим.

На прощание я протянул ему руку. Ладонь чести и совести антиквариата по-прежнему была влажной и вялой, как снулая рыба, но я знал, что не было крепче длани, защищающей сокровища Франции.



18 июня, суббота

Дмитрий выбрал место под картиной «Рожь» Ивана Шишкина, Елена устроилась рядом. Мне пришлось сесть напротив, спиной к залу. Мы отмечали освобождение Дерюжина из-под следствия.

На плечи Елена накинула черный платок в пестрых цветах с длинной бахромой, в ушах качались длинные серьги с бирюзой, за ухом трепетала черная роза. Моя жена снова изменила свой облик – уже не холодная светская женщина, но и по-прежнему не родной домашний воробышек. Что-то тревожное лежало в потемневших глазах, сверкало во внезапных нерадостных улыбках. Она пугала меня, но все же я не мог на нее наглядеться.

Сбоку на маленькой эстраде знаменитая Маруся вздымала оборки юбок и томным голосом выводила:

– «Ох, со всеми любезный мой, со всеми простился, только со мною, красной девкой, он постыдился!..»

Стены русского кабака на Монпарнасе были густо увешаны портретами императорского семейства в обрамлении пыльных бумажных букетиков, раскрашенными видами Кремля с крестами на башнях, двуглавыми гербами с выцветшим, но неувядающим девизом «Сим победиши!», красными флагами и фотографиями героев Гражданской войны от Колчака и Врангеля до групповых портретов казаков. Над стойкой висела засиженная мухами репродукция знаменитых «Грачей» Саврасова. Под всей этой патриотической символикой и ностальгической романтикой поглощала расстегаи и кулебяки состоятельная эмигрантская публика: лавочники, дантисты, владельцы магазинчиков, инженеры и домовладельцы.

Я старался пить как можно меньше, меня и так штормило от шквала непримиримых чувств. Хотелось обнять Дмитрия, стиснуть его, как-то выразить ему свое восхищение и благодарность за наше спасение той ночью под мостом, из-за которого он десять дней просидел в заключении под следствием. Для эмигранта, живущего на птичьих правах по нансеновскому паспорту, полицейское расследование – всегда огромная неприятность, а тут ситуацию усугубило то, что Дерюжин застрелил бывшую любовницу начальника департамента криминальных расследований. К счастью, за нас заступился честный служака Валюбер. Да и сам начальник, как оказалось, вовсе не стремился мстить за гибель мадемуазель Креспен. Зная покойницу, я смело предположил, что он и сам ее изрядно опасался. Уверен, пуля врангелевского полковника позволила многим семьянинам Парижа вздохнуть свободно.

После пары рюмок можжевеловой водки я чувствовал, что обрел в Дерюжине брата. И все же замечал, как светится лицо моей жены, когда она поворачивается к нему, как близко придвинулась, как часто соприкасаются их рукава. Я напоминал себе, что ее, точно так же, как и меня, просто переполняет благодарность к нашему спасителю, но внутри неслышно рычал и дыбил загривок неразумный цепной пес.

Я ожидал, что эта история, в которую Елена влипла из-за своего легкомыслия, отрезвит ее, что эскапады в веселых компаниях прожигателей жизни закончатся, наступит конец несбыточным дизайнерским амбициям. Надеялся, что она оценит мою преданность и мои старания защитить ее. Верил, что все недоразумения между нами, ее неуверенность и обиды исчезнут, что мы очнемся вновь дружной и любящей парой.

История завершилась, но не так, как я рассчитывал. Я просчитался почти во всем. Не я обнаружил и обезвредил убийцу, а Елена бросилась между мной и Марго. И если бы не Дерюжин, то я был бы уже мертв, а Марго повесила бы на Елену оба убийства, а заодно и покушение на себя. Та ночь закончилась показаниями Валюберу в кабинете на набережной Орфевр. Закончив допрос, инспектор снял очки, обнажив усталые глаза черепахи Тортилы:

– По поводу вашего браунинга…

– Инспектор, что бы ни показала ваша экспертиза, прежде чем доверять ее результатам, проверьте браунинг Марго Креспен.

Он смущенно прокашлялся:

– Э-э-э… Дело в том, что баллистическую экспертизу делать не пришлось. Мы, к сожалению, понапрасну теряли время с микроскопическим анализом пули. – Он захлопнул папку, побарабанил по ней короткими пальцами. – Вчера отдел судебной баллистики взглянул на ваш браунинг, и оказалось, что из него уже несколько лет никто не стрелял – все дуло покрылось ржавчиной.

Я выдохнул с неимоверным облегчением. Елена зарыдала. Инспектор нацепил очки, нахмурился и снова закопался в свои бумажки:

– Вам нельзя доверять оружие! Три года его даже не чистили!

На этом дело об убийстве Ива-Рене Люпона было закрыто, но оставалось тело Марго, и правосудию предстояло решить, являлся ли выстрел Дерюжина необходимой мерой защиты или превышал ее. Все десять дней расследования мы боролись за самоотверженного полковника. Вместе с Додиньи и Мартиной Тома доказывали Валюберу вину и козни мадемуазель Креспен, вместе с Еленой убеждали, что от ее пуль нас спасло только своевременное вмешательство Дерюжина. Я подключил иранского посла и отослал просьбу шаху заступиться за нашего спасителя.

В ту ночь у реки меня затопили благодарность, восхищение и раскаяние. Но за прошедшие с тех пор две недели мои отношения с женой лишь еще больше запутались и осложнились. Тегеранская Елена – уверенная в себе, веселая, счастливая, добрая, деятельная, заботливая, дарящая силу, та, для которой я был самым близким, самым главным человеком, – ко мне не вернулась. Мутная вода ее обид не испарилась. Наоборот. Я признавал, что во многом виноват, но стоило мне приступить к объяснению своих резонов и соображений, как мы тонули в новом омуте обвинений, раздражений и непонимания. Я говорил о фактах, причинах и событиях, Елена – о чувствах и эмоциях. Оказывается, все время расследования я подсознательно обвинял ее. Был холоден, неласков и далек в самое тяжелое для нее время. Не уделял достаточно любви и внимания, когда ей было страшно и одиноко. Проявил себя ревнивцем, человеком с отсталыми понятиями и восточным деспотизмом и сторонником домостроя. А вдобавок тайком встретился с Марго вопреки ее мольбам и предупреждениям. Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя человеком полезным, способным на правильные, нужные поступки, остался госпиталь. Я старался проводить как можно больше времени там, вдали от попреков. Ничего из того, на что я надеялся, не произошло. Елена оставалась обиженной, жесткой и поглощенной своим дурацким дизайнерским поприщем. Теперь газеты на все лады превозносили «прекрасную русскую персиянку», она превратилась в знаменитость. Снова потекли предложения рекламировать наряды, создавать коллекции головных уборов для модных домов. Мою жену наперебой приглашали на показы мод, благотворительные вечера и в частные дома. Я молчал, но сопровождать ее отказывался. Все это не имело ни малейшего отношения к моей жизни, к моей работе врача, к моим планам на будущее. Я не был готов превратиться в ее чичероне. Правда, когда дело дошло до блестящих перспектив манекенщицы, я все же попытался образумить ее:

– Ты же уверяла, что самое главное для тебя – твое творчество. Какое отношение к нему имеет демонстрация чужого тряпья?

– Это создаст мне имя.

– У тебя уже есть имя, мое имя. Я трепещу, когда представляю, какое имя тебе создаст работа манекеном.

Елена продолжала разглядывать себя в зеркале:

– Не знаю, что ты при этом представляешь. Mannequin mondaine – это светская женщина, продвигающая наряды известных кутюрье. Она просто везде показывается в платьях знаменитых дизайнеров.

Меньше всего я хотел, чтобы профессия моей жены заключалась в том, чтобы «везде показываться».

– Воронцова-Дашкова начинала манекеном у Коко Шанель, Мария Белевская, праправнучка Жуковского, тоже манекен. И княгиня Мария Эристова, бывшая фрейлина, и княгиня Трубецкая, и знаменитая Софья Носович тоже. Даже Натали Палей, внучка Александра Второго! Тею Бобрикову Жанна Ланвен пригласила, а «Итеб» представляет Шаховская.

– Похоже, ты хочешь стать манекеном, чтобы влиться в ряды родовой знати. Не забывай, тебе уже тридцать лет.

Она почему-то разозлилась:

– Не издевайся надо мной. У меня появилась куча возможностей, и многие из них весьма привлекательны. И тридцать еще не конец жизни.

Разумеется, не конец. Но конец нашей совместной жизни, казалось, неотвратим.

Едва мы получили известие об освобождении Дерюжина, Елена тут же заявила, что в Тегеран не вернется.

– Я написала маме, она приедет в Париж поездом через Константинополь.

Разлад между нами был очевидным, и все же я содрогнулся:

– Ты знаешь, что это значит? Я не могу остаться здесь навсегда.

Она имела право стать в Париже хоть второй Коко Шанель, но это было несовместимо с жизнью со мной, потому что моя жизнь была в Тегеране.

– Знаю. Но ничего не могу поделать. Я благодарна тебе, не подумай. Ты действительно спас мою свободу, мою репутацию, может, даже мою жизнь, но меня ты оставил.

Каким-то образом она винила меня даже в том, что Марго едва не убила нас под мостом, хотя, видит бог, последнее, чего я хотел, – чтобы Елена там появилась. Я оказался кругом виноват, а жена осталась благородна, самоотверженна и права. Я пытался объясниться, но горечь и обида в ней никуда не девались, и как при этом сохранить наш брак, я не знал. Но догадывался, в ком дело:

– Понятно. Зато я знаю, кто не оставлял, не предавал и не подводил тебя.

Она презрительно повела бровями:

– Дело вовсе не в ком-то другом, а в тебе, Саша.

Я не верил. Как может женщина уйти от мужчины, которого заслоняла от пули собственным телом? Разве что уйти к тому, кто спас ее и ее мужчину и стал героем.

– Заслоняла, потому что дурочка. Марго правильно сказала, что мужчины всегда женятся на дурочках. Я дурочка.

– Боже, Елена, для этой стервы всякий, готовый рискнуть собой ради другого, был дурак. Я для нее был дурак, потому что защищал тебя, потому что любил и люблю тебя. Мужчины женятся на женщинах, которые их любят. Поэтому никто не женился на красивой, умной и волевой Марго.

– Женщины тоже выходят замуж, чтобы их любили.

Я схватился за голову: откуда бы ни начался разговор, он непременно выруливал на обвинения.

– Я же только что сказал, что люблю тебя и хочу быть только с тобой!

– Но ты хочешь, чтобы я не хотела ничего другого. А я не могу. У тебя есть твоя медицина: Отель-Дьё здесь, богадельня и сиротский приют в Тегеране, твоя практика, твой пациент – шах Ирана. Но я не могу жить только твоими успехами. Мне тоже нужно собственное дело и собственный успех. Ты ожидаешь, что женщина из любви к тебе поступится собой, а сам… чем ты готов жертвовать ради своей любви?

Я не мог торговаться, не мог постоянно напоминать, что готов был отдать собственную жизнь. А что еще сказать, как переубедить ее, я не знал. Ради нее я бы в любой момент снова бросился под пулю, а она ради меня не желала пожертвовать заказом трех шляпок. Я любил ее, но не мог заполнить всю ее жизнь. Ей не хватало того, кто смог бы это сделать, – ребенка. Да, был бы у нас ребенок, все было бы иначе.

В конце концов я стал избегать этих бесплодных выяснений. Я пообещал, что ни в чем не стану ей препятствовать, но мысль о том, что нас ждет, давила могильным камнем. Мы перестали ругаться, замолчали. От этого молчания в доме не осталось воздуха.

В таком вот «счастливом» состоянии духа мы и собрались в монпарнасском заведении праздновать прекращение дела против Дерюжина.

Когда они уселись рядом на лавке, все мои демоны проснулись и приподняли свои ревнивые морды. Но я поклялся, что сегодня не выпущу их на свободу, не позволю им сожрать то последнее, что осталось хорошего вокруг меня. Эта женщина подарила мне семь лет счастья. Дмитрий спас и меня, и, что гораздо важнее, ее. Я был обоим обязан. Они оба заслуживали человеческого расставания.

Елена подперла щеку рукой и, покачиваясь, выводила вместе с Марусей:

– «Эх, загулял, загулял, загулял парнишка молодой, молодой… В красной рубашоночке, хорошенький такой!..»

Я поднял стопку:

– За то, что все это закончилось наконец! За то, что ты свободен, а мы живы!

Елена нежно, задушевно и нараспев сказала:

– Дмитрий, дорогой, спасибо!

Ага, Дмитрий Петрович уже превратился просто в Дмитрия.

Дерюжин поднял графин, разлил водку по рюмкам:

– За то, что Елену Васильевну наконец-то оправдали и оставили в покое.

Мы чокнулись и выпили.

– А все потому, что никто эту… – Дмитрий запнулся, скосил глаза на Елену, договорил: – …ведьму вовремя не заподозрил. А еще говорят: cherchez la femme!

– Я-то ее сразу заподозрила. А что касается Саши – он с самого начала искал мадемуазель Креспен с невиданным упорством. – Елена поднесла рюмку ко рту, но едва пригубила.

Я поставил рюмку на стол так резко, что половина водки выплеснулась:

– Давай хотя бы сегодня без упреков.

Дмитрий поспешно вмешался:

– Я до сих пор ничего не понимаю в этой истории. Следователь меня только допрашивал, а сам так ничего и не объяснил.

– Расскажи ты Дмитрию Петровичу, – предложила Елена, не глядя на меня.

С радостью. Пусть знает, что я, может, серенады не пел и по всему Парижу ее не катал, но сложа руки тоже не сидел.

– С самого начала Марго представлялась самой очевидной виновницей, но ее защищало непробиваемое алиби. Зато подозрение пало на Елену. Это вынудило меня обращать внимание на каждую мелочь. Первыми насторожили два совершенно одинаковых ключа Люпона. Помнишь, в ту ночь ты возил меня на Фобур-Сент-Оноре?

Половой в ярмарочной косоворотке, картузе и смазных сапогах подал стерляжью уху, рябчиков, баранину с гречневой кашей и пельмени. От тарелок плыл головокружительный аромат.

Елена лениво поковыряла рябчика:

– А почему ты не оставил это полиции? Ты подозревал, что я была там?

Я выловил скользкий пельмень:

– Конечно, нет. Но я боялся, что Валюбер будет везде искать подтверждение твоей вины, и надеялся найти улики против истинного убийцы. Это было бы самым лучшим способом оправдать тебя.

– Что-нибудь нашел?

– Нашел, только не сразу это понял.

– Объясни.

– Я обнаружил на столе пустую бутылку из-под «Кот-Роти», грязные бокалы, один из них со следами помады, кучу окурков люпоновского «Голуаза» и дамских «Лаки Страйк». И никаких, простите, следов прелюбодеяния. Напрашивалось предположение, что в ателье состоялось терпеливое расставание с дамой по инициативе Люпона. Я предположил, что этой женщиной была Марго.

– И ни на секунду не допустил мысль, что там была я? Правда?

Я помнил возникшего в себе в тот момент ревнивого безмозглого беса, но я победил его, я не тронул ни бокал, ни окурки, а следовательно, бес потерпел поражение.

– Ни на секунду, – сказал я с чистой совестью. – Женщина, которая там пила, курила и вытирала полотенцем заплаканные глаза, сразу вызывала подозрение. И если бы я предположил, что это была ты, я бы непременно уничтожил все следы.

– Ты бы спас меня, даже если бы знал, что я убийца и изменила тебе?

– Удивляюсь, что ты спрашиваешь. Если бы ты убила его, я бы понял, что он вынудил тебя пойти на это. А измена… Может, конечно, я ретроград и сторонник домостроя, но я бы не позволил французскому правосудию рассчитаться с моей женщиной за ее измену. В общем, не буду даже притворяться беспристрастным искателем истины. Я намеревался спасти тебя при любом раскладе и любой ценой. Но ты не могла там быть. Брошенную им женщину Люпон точно не стал бы приглашать тем же вечером на пирушку в узком кругу. И дама, готовая выпивать с ним в его гарсоньерке, не возмутилась бы легкой вольностью в ресторане. Было еще одно доказательство, но тогда я его проглядел.

– Какое?

– Помнишь, я как-то спросил тебя, что ты делала в туалетной комнате ресторана? Ты еще удивилась, почему я спрашиваю.

– Да, помню, вопрос и впрямь показался мне очень странным.

– Ты сказала, что обновила помаду. Так вот, гостья Люпона, судя по бокалу, пользовалась яркой помадой, но на окурках следов помады не было. Когда я это наконец сообразил, я спросил Валюбера, как выглядел окурок, найденный им под мостом. Он тоже был без помады.

Дерюжин хлопнул ладонью по собственному кулаку:

– Говорил я тебе, что Агнешка курит через мундштук!

Елена повернулась к нему, живо спросила:

– Агнешка? Кто такая Агнешка?

Как может щемить сердце от женского профиля? Лучше не смотреть.

Дмитрий смутился:

– Не важно, была у меня такая приятельница в Варшаве когда-то.

Я спас завсегдатая злачных варшавских притонов:

– Польский шик, видимо. А твои сигареты оставили бы алый ободок и в ателье, и под мостом.

– Как хорошо, когда логика и вещественные доказательства подтверждают супружеское доверие! – фыркнула Елена.

Странная штука: она собственным телом защищала меня от убийцы, а похоронить горечь и обиду не могла. Ничто на свете не может подтвердить доверие, даже готовность погибнуть друг за друга. Доверие либо есть, либо его нет. У нас оно исчезло.

– Елена, еще раз: я не себе пытался доказать, что это была другая женщина, а полиции. Я был в этом уверен. Я искал убийцу и надеялся найти в ателье что-то, что укажет на него или на нее, и нашел. Поэтому я ничего там не тронул. И оказался прав: отпечатки пальцев на бокале принадлежат Марго.

– Нет большей ненависти, чем ненависть брошенной женщины, – грустно кивнул рюмке Дерюжин, видимо, припомнив нечто невеселое из собственной биографии.

Маруся тянула душу жалобами:

– «Знать, увидел вас я не в добрый час…»

Некоторые песни от постоянного исполнения стираются, а русские, наоборот, с каждым повторением начинают вызывать рефлексивное волнение. Кто-то подпевал цыганке, кто-то мрачно пил, кто-то из эмигрантской публики кричал и рыдал, добросовестно изображая надрывное русское веселье. Елена слушала пение Маруси, как слушают такие песни все русские женщины – с грустью, подперев щеку ладонью.

– Косвенных указаний на ее вину было много. Например, меня удивило, как долго мадемуазель Креспен не интересовалась, выжил ли ее любовник. Клэр сообщила ей о ранении еще до половины двенадцатого, а Марго позвонила в больницу только спустя час и десять минут – в сорок минут первого.

– Если бы мужчина меня бросил, я бы вообще не волновалась о его самочувствии.

– Но Марго-то упорно делала вид, что между ними все было в ажуре! И она все же позвонила, только куда позднее, чем можно было бы ожидать от волнующейся любовницы.

– В Рамбуйе гнала, – мрачно пояснил Дерюжин.

– К сожалению, ее телефонный разговор с Клэр доказывал, что вскоре после убийства она была дома. Иначе следователь сразу заподозрил бы ее, а не постороннюю замужнюю женщину. Зато ты добиралась от ресторана до больницы почти двадцать минут – намного дольше, чем требовалось, чтобы пробежать восемьсот пятьдесят метров. Вот Валюбер и сосредоточился на тебе.

– Но я же объяснила, что запуталась! Только у моста Сен-Мишель, когда упала, поняла, что пробежала Малый мост.

– Тебе не верили. А я не знал, что у тебя был свидетель. Это ведь той ночью ты наткнулась на сумасшедшую, распевающую хабанеру, правда?

Она кивнула. Дерюжин хлопнул ладонью по столешнице, будто сам догадался.

– Я заставил Валюбера разыскать эту певицу. Она запомнила тебя благодаря твоей щедрости и подтвердила, что двадцать седьмого мая, в ночь с пятницы на субботу, какая-то блондинка, вся в черном и без шляпки, вбежала на мост Сен-Мишель с правого берега, упала, потом встала, огляделась, бросила ей бумажку в десять франков и умчалась обратно на правый берег. Исчез этот временной провал, который позволил бы тебе вернуться под мост Турнель и застрелить там Люпона. Путь от ресторана до моста Сен-Мишель и оттуда к госпиталю как раз занимает двадцать минут.

Дерюжин снова разлил водку, и мы выпили за торжество истины. Я доел последний пельмень.

– Из-за того, что у Марго имелось незыблемое алиби, я сосредоточился на страстном оппоненте Пер-Лашеза Марселе Додиньи, авторе угрожающей записки.

Елена резко оправила шаль:

– А встречаться почему-то помчался во «Фландрен» с ней.

Я уже раз пять разжевывал ей свои мотивы и соображения, и ни одно из моих объяснений ее не убедило. Она настаивала, что я встретился с любовницей Люпона еще и из чисто мужского любопытства. Марго однажды ехидно бросила, что мы с Еленой два сапога пара. Она была права: я ревновал жену к другу, который спас наши жизни, а жена умудрялась ревновать меня к женщине, пытавшейся убить нас обоих. Но логика не помогала. Мы оба оказались замурованными в зачумленном кругу обид, недоверия и сомнений. Мне снова пришлось оправдываться:

– Я намекнул газетчику, что на смертном одре Люпон поведал мне имя своего убийцы. Я надеялся, что преступник клюнет на это. И клюнула все та же Марго. Она позвонила и предложила встретиться. Объяснила, что ей важно знать, кто застрелил ее друга. Я не мог отказаться от шанса выведать что-нибудь существенное. Эта встреча действительно оказалась не полностью бесполезной. Марго поспешила заявить, что я лгу, утверждая, что Люпон назвал ее имя, хотя я ничего подобного не говорил. А потом, когда заметила, что я интересуюсь Додиньи, тут же заключила, что раненый вообще не называл никакого имени.

– Потому что понимала, что Люпон мог указать только на нее, – заключила Елена.

– Еще бы! – крякнул Дерюжин. – Уж она-то знала, кто стрелял!

– Да, иногда скрыть знание труднее, чем солгать.

– Сразу было очевидно, что это она, – холодно сказала Елена.

– Это в тебе говорит неприязнь. Во мне Марго тоже особой симпатии не возбудила, но все эти несообразности еще не объясняли, как она могла успеть в Рамбуйе за двадцать пять минут. Зато против Додиньи улики посыпались как из рога изобилия: его пуговица на месте преступления, его исчезнувший знаменитый сюртук, его записка, его соперничество с Пер-Лашезом. Мадемуазель Креспен пришлось отмести.

Дмитрий зачерпнул ложку янтарной ухи с морковным кораллом:

– Да какой он убийца! Просто малахольный.

– Малахольный – это не помеха. Не видали мы осатаневших истериков, что ли? Помнишь Игнатьева, который постоянно плакал от страха, а потом вдруг выскочил из окопа и помчался прямо на немецкие позиции? Я встретился с Додиньи. К тому времени я уже знал, что он что-то искал на месте преступления, вероятнее всего, найденный мною клок пиджака. Однако сам Марсель с пеной у рта обвинял Люпона в производстве и сбыте имитаций антиквариата и пылко убеждал, что убийца наверняка кто-то из его сообщников. Возник целый круг добавочных подозреваемых. Додиньи поволок меня к арабскому коллекционеру, потом натравил на арт-дилеров. Но все в один голос только сгущали подозрения насчет моего рьяного помощника.

– У Куракина ты с ними так разболтался, что забыл про нас. – Елена лениво ковырялась в своей тарелке.

Я не стал уточнять, кто про кого забыл.

– Я расследовал убийство, а совершенно случайно обнаружил доказательства махинаций Пер-Лашеза и его коллег. Додиньи они опасались, но я показался им типом, который и сам не прочь нагреть руки на поставках Тегерану. Мишони легко согласился скопировать для шаха трон, даже пообещал, что подлинность его копии удостоверит Серро. На их счет Марсель оказался прав. Но никто из этой шайки не стал бы убивать Люпона. Все они, наоборот, готовились поживиться на его новой крупнейшей афере – выставке в Нью-Йорке и последующей распродаже фальшивок. Его гибель им сильно подгадила. Додиньи, конечно, прекрасно знал, что никто из антикваров не убивал Пер-Лашеза. Становилось все очевиднее, что он обвиняет сообщников Люпона в убийстве их главаря, чтобы оправдаться самому и чтобы заставить полицию расследовать их махинации. Для этого и затеял эффектное разоблачение le fauteuil, и инсценировал собственное отравление. На его беду, растяпа так разволновался, что схватил мой бокал, и версия, будто его пытался отравить кто-то из приспешников Пер-Лашеза, развалилась.

– Собственной жизнью рискнул, – с уважением поднял рюмку Дерюжин.

– Не совсем. Малахольный и чокнутый, но дозу все-таки принял не смертельную, а ровно такую, чтобы поднять переполох, обвинить своих недругов и чтобы пресса зашумела о втором таинственном преступлении в среде антикваров. К отравленному и чудом выжившему самоотверженному разоблачителю наконец-то прислушались.

– И тогда он заявил, что Люпона застрелила я.

– Он был в этом уверен с самого начала, но не смел сообщить об этом полиции, потому что скрывал, что сам в ту ночь подрался с Люпоном. К тому же он надеялся, что заподозрят ненавистных ему Кремье, Мишони и Серро. Но расторопный Валюбер обыскал его квартиру, обнаружил там окровавленную рубаху и прямо на больничной койке прижал героя дня к стенке.

– И тот в оправдание припомнил, как я изощренно ругалась по-русски. А когда тебя заподозрили в его отравлении, помалкивал.

– За все это Додиньи страшно поплатился.

«Рентген» в шкафу для веников заставил Дмитрия хохотать в голос. Сам я давно разучился смеяться так беззаботно.

– Заодно ему пришлось снять перстень, и доктор Тиффено обнаружил внутри кольца остатки экстракта белладонны. Обвинение в отравлении было снято. Оставалось только разобраться с его поклепами на Елену.

– С чем тут разбираться? Как можно было поверить этому сумасшедшему?

С соседнего столика раздались истошные слезные выкрики:

– Эх, Россия! Россиюшка! Выпьем, братцы, за нашу Отчизну!

– Поверил не я, а инспектор полиции. Валюбер как услышал, что убийца споткнулась, так сразу вспомнил о твоем разбитом колене. Только в морге выяснилось, что Марго вовсе не на колено упала, а на локоть. Но даже у меня сложилось впечатление, что на этот раз Додиньи не врет. Он жалкий, трусливый и слабый тип, но в его рассказе было что-то очень искреннее…

– Страх.

– Да, страх тоже, конечно. Но его описание женщины в черном было для выдумки чересчур странным и неубедительным. Именно провалы и неточности придавали его словам достоверность.

– Какие, однако, странные критерии! – возмутилась Елена.

– Согласись, что соврать можно было и глаже. Он мог бы заявить, что видел твое лицо, а вместо этого стал безуспешно вспоминать таинственное ругательство. И даже не подготовил заранее какого-нибудь русского выражения, а морочил нам голову этим сумасшедшим кадавром. И упорно настаивал, что убийца была с головы до ног вся в черном. А куда же делись замеченные им с рю Кардинал Лемуан золотистые кудри? Они должны были ярко выделяться на темном фоне реки и черной одежды!

Дмитрий снова наполнил наши стаканы:

– Елена Васильевна, капельку, а? Только за упорство Саши?

Она подняла рюмку, но пить за меня не стала, подержала ее некоторое время в воздухе и поставила обратно. Ладно, раз так, то так.

– Я переспросил Додиньи, и он согласился, что никаких золотых кудрей у женщины на берегу не заметил. Листва, мол, заслоняла ее голову. Но этого не могло быть. Если он видел, как она упала, то белокурые волосы должны были хотя бы мелькнуть. Тогда он предположил, что к тому времени ты надела шляпку.

– Какую шляпку? Я ее в ресторане забыла!

– В том-то и дело! Я же сам забрал ее на следующее утро. Кстати, все это только убеждало меня, что он не врет. Если бы он придумывал, то «припомнил» бы волосы, а заодно и ругательство. Но он этого не сделал. Зато его рассказ объяснял все улики против него. А подкинутый на предпоказе браунинг окончательно оправдал нашего любителя белладонны. Пистолет нам подкинул убийца, а у Додиньи не было возможности это сделать.

– Марго могла помочь ему.

– Он впервые увидел ее в тот день, даже успел поделиться со мной, что до этого представлял ее совершенно иначе. Ему бы в голову не пришло довериться ей. Не исключено, что она подстерегала его, чтобы подкинуть пистолет именно ему. Поэтому ждала на лестнице и была в перчатках. Однако подсунуть что-либо вертлявому Марселю невозможно. Тогда, воспользовавшись паникой, она подложила браунинг в мой брошенный пиджак. Но это было ошибкой, это доказало, что убийца присутствовал в зале. Ее подвели ненависть, зависть и ревность. В общем, я поверил, что Додиньи действительно видел женщину в черном, но ею должна была быть другая женщина.

– Марго, – низким дрожащим голосом сказала Елена.

– Чисто теоретически у трех из присутствующих на аукционе женщин могла найтись причина застрелить Люпона: у Марго, Одри и с натяжкой у тебя. Тебя я сразу отмел.

– А почему? Божий одуванчик вроде меня даже убить никого не может?

Я схватился за голову. Как я устал от того, что каждая моя фраза использовалась для новой обиды! Скрипнув зубами, я пояснил:

– Было бы глупо с твоей стороны подкидывать улики против самой себя. Ты бы постаралась подкинуть пистолет Марго.

– Так я же не позволила полиции его найти! Я его спрятала, а потом передала тебе. Вдруг это был такой хитрый план заставить тебя всучить орудие убийства Марго?

– Нет, я знал, что это ее писто…

Тут Дмитрий страшно подмигнул мне, и я догадался, что о его щедрости к варшавским девушкам упоминать не стоит.

– Ты забыла про окурок под мостом. В моих глазах он тебя полностью обелял.

Она надулась:

– Так я и думала, что ты поверишь окурку больше, чем мне.

Дмитрий видел, что между нами творится неладное, но не догадывался, что частично это из-за него. Боярин поворачивался то к ней, то ко мне и с раздражающей наивностью пытался поправить ситуацию:

– Елена Васильевна, упаси вас бог стать убийцей! Не надо вам ничего дьявольского, от этого ни счастья, ни покоя. Вы жена, христианка, талантливая модистка, красавица. Более того, вы мужа собою от пули прикрыли! Саша, ты теперь ей по гроб жизни обязан!

Я проигнорировал панегирик Дерюжина, а Елена ласково погладила непрошеного заступника по рукаву. Вряд ли полковник мог найти такие слова, которые одновременно умиротворили бы и меня, и ее. Но я, разумеется, не перечил.

Да, я был обязан ей. И сам в любой момент был готов умереть за нее. Но тогда, у реки, это был миг. Прекрасный, страшный, незабываемый, но всего лишь порыв. После выстрела Дерюжина я бросился к Елене, прижал ее к себе. Она все никак не могла успокоиться, втягивала в себя воздух судорожными вдохами, а я целовал ее мокрые щеки, нос, глаза… Так и застал нас вышедший из тоннеля полковник. Но миг прошел, и обиды и неясности между нами снова всплыли разбухшими утопленниками. Мой неизбывный долг Елене не помогал ей простить меня. А мне мучительно жаль было того, что мы потеряли – нашу спокойную, уверенную привязанность, не омраченную обидами и ревностью и не отягощенную самопожертвованиями.

Дерюжин вернул меня к рассказу:

– А что Одри?

– Одри рассталась с Бартелем, а он был единственным свидетелем их рандеву в момент убийства. Если бы он покрывал ее, она бы не решилась на разрыв. Так что ее пришлось исключить.

– Это мог быть трюк. Они могли специально расстаться до конца расследования, чтобы никто не сомневался в их показаниях в пользу друг друга.

– В таком случае они далеко зашли: вдова тут же сошлась с Мийо, а Бартель начал писать о ней гадости. На тактическую хитрость это не похоже. Нет, после появления браунинга Марго торчала поганым кукишем, ее можно было вычислить одним методом исключения.

– Я без всякого метода исключения сразу учуяла, что пистолет принадлежит женщине, которая душится «Шанелью № 5». У всех женщин сумочки пахнут их духами и сигаретами, и деревянная рукоятка пистолета впитала этот запах. Дмитрий Петрович со мной тоже согласился.

– Это делает честь тонкому обонянию Дмитрия Петровича, но запах быстро выветрился. Зато я наконец-то догадался, что это за необъяснимый «кадавр фу». Для этого мне пришлось перебрать все известные мне сквернословия на всех известных мне языках.

– И что это было? – спросил Дерюжин.

– Настоящая фамилия Марго – Креспинская, ее отец – поляк, от него она научилась ругаться по-польски. Когда она споткнулась, у нее вырвалось: «Пся крев!»

Полковник почесал бровь:

– Я бы никогда не сообразил. Где «пся крев», а где «кадавр фу»?

– Для носителя французского «пся крев» очень похоже на psycho crevé, а «псико́ кревé» – это тот же «сумасшедший мертвец». Тот же сadavre fou, только другими словами. Додиньи слова забыл, но образ запомнил.

Дмитрий сплюнул виноградные косточки:

– В Варшаве в двадцать втором она вовсю ругалась.

Елена кротко поинтересовалась:

– Уж не Агнешкой ли там ее звали?

Дмитрий так побагровел, что даже я сжалился над ним и поспешно продолжил рассказ:

– Тогда же я понял, что именно эти слова прошептал перед смертью Люпон, только я их сразу не разобрал. У умирающего уже не было сил выговорить имя Марго, но он выдохнул свою жизнь с этим польским «пся крев».

Дмитрий усердно счищал со стола крошки.

– Так объясни мне, почему нельзя было все это рассказать Валюберу без того, чтобы подставлять под пулю Елену Васильевну?

Уж не воображает ли боярин, что я пекусь о своей жене меньше его? Но долг благодарности опять заткнул мне рот:

– К сожалению, я по-прежнему не мог сообщить Валюберу о внезапно появившемся браунинге, поскольку не мог доказать, что нам его подкинули. Найденный под мостом окурок без помады инспектор отказался считать решающим доказательством – заявил, что после ужина в ресторане помады на твоих губах могло не остаться.

– Так я же сказала, что обновила макияж в туалетной комнате.

– Увы, швейцар не помнил, была ли на тебе помада, а инспектор к тому моменту уже так уверовал, что стреляла именно ты, что отказывался верить хоть чему-либо. У меня не было никаких решающих доказательств, никаких бесспорных улик против Марго.

– Но Додиньи же опознал ее «пся крев»! Так могла выругаться только Марго!

– Додиньи тот еще свидетель. Такого наворотил, столько улик против него самого накопилось, что не каждый суд из-за его показаний осудил бы женщину. Она бы настаивала, что я подсказал ему это ругательство.

– А Люпон? Люпону ты тоже подсказал?

– Ссылаться на слова Люпона было уже поздно. Ведь сразу после его смерти я заявил, что умирающий просто хрипел. Кто бы теперь поверил мне? Не забывай, у мадемуазель Креспен на набережной Орфевр оставался мощный заступник – ее бывший любовник, которого она шантажировала. Мне нужна была неоспоримая улика: либо ее собственное признание, либо ее арест с браунингом в сумочке. И встреча с ней была единственной возможностью добиться либо первого, либо второго.

Я спохватился, поднял глаза на Елену. Она махнула рукой:

– Как будто я не знаю! В твоем блокноте остался след от карандаша: «Ля Тур д’Аржан, 21:00».

Хм, оказывается, напрасно я так усердно топил бумажные клочки в ватерклозете.

– Я это утром нашла и сразу вспомнила все, что ты мне рассказывал про телефонные подстанции. Тут же сняла трубку и пожаловалась оператору, что забыла номер телефона, с которым меня соединяли вчера вечером, а мне, мол, необходимо снова с ним связаться. И когда услышала, что это был Рамбуйе, ужасно расстроилась.

– Лучше бы ты мне доверяла, – сказал я устало.

– Марго позаботилась, чтобы я в любом случае узнала о вашем свидании: консьержка передала мне вот эту писульку.

Она выложила из сумочки на стол смятую записку, я развернул ее. Незнакомым почерком было написано: «Ты все еще сомневаешься? Сегодня вечером я поведу тебя под мост и там докажу истину. Жду тебя в «Ля Тур д’Аржане». Целую, обнимаю. Твоя М.». Я потер лоб:

– По-моему, сразу ясно, что это прислано нарочно.

Елена покраснела, отвела глаза:

– Записка была запечатана. Но от нее так несло той же «Шанелью», что я не выдержала и вскрыла конверт.

– Никто не говорил тебе, что слежка за мужем не приводит ни к чему хорошему?

– Я бы никогда не сделала этого, если бы до этого не обнаружила, что ты собираешься встретиться с ней тайком от меня. – Голос ее сломался, глаза заблестели. – Я больше не доверяла тебе.

Дерюжин хлопнул ладонью по столу:

– Саша, а как Елена Васильевна сообразила спрятать пистолет в тайник, а?! Такой находчивой и смелой женщины еще поискать!

Все незатейливые похвалы, шутки и замечания, все, что говорил боярин, Елена воспринимала по-дружески и без малейших обид. Почему она отказывалась так же воспринимать мои слова?

На сцене Маруся как раз страстно выводила:

– «Ах, как мириться мне с такою болью, я не знаю…»

Я тоже не знал, поэтому просто сказал:

– Я всего-навсего берег тебя. Из-за своей дурацкой ревности ты едва не погибла.

– Ни секунды я не ревновала! С какой стати? Если бы я ревновала, я бы не потащила Дмитрия Петровича на свой позор любоваться. Я знала, что ты надеешься уличить Марго. – К Елене вернулись ее прежние уверенность и энергия. – Но я лучше тебя представляю, на что она способна, поэтому страшно испугалась за тебя.

Это признание подействовало на меня сильнее выпитой водки:

– У меня не осталось выбора. Инспектор продолжал талдычить свое: «У мадемуазель Креспен алиби». Это проклятое алиби защищало негодяйку, как чеснок от вампира. Я был уверен, что убийца – она, но доказать этого не мог. Я решил предложить ей сделку: вернуть ей браунинг в обмен на письменное признание. Но когда я позвонил ей, ее алиби размокло, как бумажный кораблик в воде, – на мой звонок ответила женщина, которую я принял за Марго, потому что сразу узнал характерный хрипловатый голос и тягучие интонации. Что это не Марго, я понял только, когда она не узнала меня и приняла за журналиста. Это была ее мать.

Елена оперлась подбородком на сплетенные пальцы:

– Да, у матерей и дочерей часто по телефону голоса и манера разговора совершенно неразличимы. Наверняка Марго заранее это подстроила. Небось, когда настаивала на встрече с Люпоном, она уже решила, что либо он вернется к ней, либо она его застрелит, поэтому и пистолет взяла. Естественно, она понимала, что первым делом подумают на нее – ее звонки в ресторан, их отношения… Но сообразила, что если каким-то образом вынудить Клэр позвонить в Рамбуйе и уговорить мать ответить вместо нее, то у нее возникнет алиби.

– Неужто мать согласилась? – сморщился Дерюжин.

– Вряд ли она знала о планах дочери. Марго могла придумать какой-нибудь предлог, сказать, что скрывает от Клэр свое свидание. А может, даже была откровенная просьба: «Мама, у моего любовника ревнивая жена, нельзя, чтобы она узнала, что я с ним. Выручи: если кто-то позвонит, ответь вместо меня, никто не различает нас по голосу».

Удивительно легко моя жена придумывала способы обмана.

– Может, сказала, что случайно попала в нехорошую историю, – подхватил Дмитрий.

– Что угодно. Главное – Марго убедила мать прикинуться ею. У нее появилось доказательство, что она сидела дома.

Дерюжин подергал ус:

– Но как она могла быть уверена, что Клэр ей позвонит?

Я отщипнул виноградину:

– Она позаботилась об этом во время их предыдущего телефонного разговора, попросила болтушку дать ей знать, с кем Люпон уйдет из ресторана. Ту хлебом не корми – дай поучаствовать в чужих страстях.

– Разве можно было на это положиться? Клэр могла забыть, раздумать, не успеть, не дозвониться.

– При обычном течении дел могла. Но возможность первой сообщить любовнице о том, что Люпон ранен или убит, Клэр упустила бы, только если бы ее саму застрелили с ним заодно. На звонок, как мы уже установили, ответила мать Марго. Как ей и было велено, она прикинулась дочерью. Может, узнав об убийстве, она испугалась и зазвучала немного невпопад, но это вполне объясняло потрясение от страшной вести. Как бы то ни было, выдать собственную дочь мать не могла. Так что вынуждена была помалкивать.

Елена вытащила из сумочки сигаретную пачку, Дерюжин заметил и покачал головой. Она послушно бросила пачку в тарелку с объедками. Меня покоробило, что он ей указывал, а еще неприятнее было, что моя жена беспрекословно послушалась полковника.

– Когда я спутал их голоса, Марго сообразила, что ее алиби прохудилось. Я сделал вид, что ничего не понял, но она опасалась, что рано или поздно даже такой тугодум, как я, сложит два и два. Возможно, тогда она и решила избавиться от меня и свалить мое убийство на Елену вместе с убийством Люпона. Кстати, во время нашего с ней разговора на линии послышался клик – такой бывает, когда соседи по спаренному телефону поднимают трубку. Я решил проверить, не слышали ли они в последние дни каких-нибудь телефонных бесед Марго. Она девушка интересная, с бурной личной жизнью, вполне можно было предположить, что окружающие интересовались ею.

Елена снова надулась, на этот раз такая инфантильность меня разозлила:

– Ну что?! Что?! Ее уже на свете нет, а я все еще не могу признать, что она привлекала внимание?

– Что тут признавать? Я сама это прекрасно по тебе заметила. – Елена презрительно прищурилась.

– Хорошо, давай тогда похороним утверждение, что ты не ревновала, идет?

– Так кто-нибудь подслушивал Марго? – Дмитрий предпринял очередную благородную, но напрасную попытку прекратить нашу пикировку.

– Да, но я не успел выяснить это до нашей встречи. Потом, уже после смерти мадемуазель Креспен, оказалось, что владелица дома мадам Томази действительно имела такую невинную слабость. И по счастливой случайности любознательная старушенция слышала, как Марго назначала Люпону встречу под мостом.

– Почему же она ничего не сообщила полиции? Ведь эта история была во всех газетах!

– Потому что сама не поняла, что услышала. Я полчаса выслушивал ее жалобы на поздние возвращения мадемуазель Креспен, на ее парковку прямо под окнами, на то, что та вечно занимает телефон. Но все это не имело отношения к убийству. Я уже отчаялся, как вдруг старая карга пожаловалась, что Марго намеревалась поселить у себя какого-то мужчину, хотя по договору не имела на это права. Зная Марго, трудно было поверить, что она собиралась рисковать своей арендой ради того, чтобы кого-то приютить. Оказалось, бдительная домовладелица подслушала, как Марго обещала какому-то мужчине привезти ключ. Я, естественно, передал это Валюберу. Тот изрядно намучился со словоохотливой мадам Томази, но все-таки выпытал из нее, что разговор о ключе случился как раз в вечер убийства Люпона.

– Это объясняет, зачем Люпон поперся под мост.

– Да. Марго выбрала хорошее место: близко к ресторану, но безлюдно и ниоткуда не проглядывается.

– А если бы там оказался клошар?