Rotberg R. I., Thompson D. Truth v. Justice: The Morality of Truth Commissions. Princeton University Press, 2000.

Altendorf H., Förster J., Kaminsky A., Schaefgen Ch. The German Experience // Memory of Nations: Democratic Transition Guide. The Czech/Egyptian/Estonian/German/Polish/Romanian/Russian Experience. Praha: CERVO, 2017.

Хэлисон пожал плечами.

Weinke A. West Germany: A Case of Transitional Justice avant la lettre? // Transitional Justice and Memory in Europe (1945–2013) / Ed. Nico Wouters. Antwerp; Cambridge: Intersentia, 2014. P. 25–62.

Адорно Т. Что значит «проработка прошлого» / Пер. с нем. М. Габовича // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 64–80.

— У меня совсем иной обмен веществ. И со мной часто бывает столбняк. От нервного шока я как раз и пришел в это септольное состояние. Я проснулся в этом… как его?.. морге, объяснил там приблизительно, что со мной произошло, и прибежал сюда. Но слишком поздно. Я до сих пор не нашел того, что искал.

Борозняк А. Проблема преодоления тоталитарного прошлого в Германии и России // Германия и Россия в XX веке: две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии. Материалы международной научной конференции, посвященной 10-летию объединения Германии). Кемерово: КемГУ, 2001.

— А что же вы искали? — спросил Мак Ферсон.

— Я ищу Хэлисона, — пояснил Хэлисон, — потому что он был потерян в прошлом, а Хэлисон не может вновь обрести свою целостность, пока я не найду его. Я работал много, много, и однажды Хэлисон ускользнул и ушел в прошлое. И вот теперь я должен искать.

Борозняк А. Уроки Германии в России еще не востребованы // Преодоление прошлого и новые ориентиры его переосмысления. Опыт России и Германии на рубеже веков. Международная конференция. М.: Фонд Фридриха Науманна, 2002.

Мак Ферсон похолодел как ледышка: он понял, чем объяснялось странное выражение глаз Хэлисона.

— Рэнил-Менс, — проговорил он. — Значит… о господи!

Заломон Э. ф. Анкета. СПб.: Владимир Даль, 2020. Перевод с немецкого и комментарий Л. Ланника. [Оригинал: Salomon E. v. Der Fragebogen. Hamburg: Rowohlt, 1951.]

Хэлисон протянул дрожащую шестипалую руку.

Кениг Х. Память о национал-социализме, Холокосте и Второй мировой войне в политическом сознании Федеративной Республики Германии // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа / Отв. ред. М. Габович. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

— Убийно. Так вы знаете, что они сказали. Но они ошибались. Я был изолирован, для лечения. Это тоже было неправильно, но это дало мне время открыть дверь в прошлое и искать Хэлисона там, где он потерялся. Слуги-роботы давали мне пищу, и меня оставили в покое, который был мне полноместно необходим. Но игрушки, те, что они положили ко мне в комнату, не были мне нужны, и я ими почти не пользовался.

— Игрушки…

Лёзина Е. Память, идентичность, политическая культура и послевоенная германская демократия // Отечественные записки. 2013. № 6 (57). С. 162–176.

— Зан, зан, зан. Далекно тайничный… но слова ведь меняются. Даже для гения этот способ очень мучительный. Я не то, что они думают. Рэнил-Менс понимал. Рэнил-Менс — это робот. Все наши врачи — роботы, обученные в совершенстве выполнять свои обязанности. Но вначале было тяжело. Лечение… зан, зан, зан, дантро. Нужен сильный мозг, чтобы выдержать лечение, которое Рэнил-Менс применял ко мне каждую неделю. Даже для меня, гения, это было… зан, зан, зан, и они, быть может, хватили через край, вихревым способом навсегда изгоняя из меня побочные сигналы…

Лёзина Е. Юридическо-правовая проработка прошлого ГДР в объединенной Германии // Вестник общественного мнения. 2015. № 2 (115). С. 67–100.

— Что же это было? — спросил Мак Ферсон. — Что это было, черт вас побери?

Лёзина Е. Источники изменения официальной коллективной памяти (на примере послевоенной ФРГ) // Вестник общественного мнения. 2011. № 3 (109). С. 17–37.

— Нет, — внезапно повалившись на ковер и закрыв лицо руками, проговорил Хэлисон. — Финтакольцевое и… нет, нет…

Отношение к прошлому. Осмысление Германией двух ее диктатур / Сост. К. Кроуфорд, А. Смолина / Пер. с нем. Л. Эргюн. М.: РОССПЭН, 2018.

Мак Ферсон подался вперед; он весь покрылся потом; рюмка выскользнула у него из пальцев.

— Что?!

Шерер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого // Pro et contra. 2009. № 3–4 (46). С. 89–108.

Хэлисон поднял на него блестящие невидящие глаза.

— Лечение шоком от безумия, — сказал он. — Новое, ужасное, долгое, долгое, бесконечно долгое лечение, которое Рэнил-Менс применял ко мне раз в неделю, но теперь я не против этого лечения, и оно мне нравится, и Рэнил-Менс будет применять его к Греггу вместо меня, зан, зан, зан и вихревым способом…

Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии / Пер. с нем. С. Апта. М.: Прогресс, 1999.

Все теперь стало на свое место. Мягкая мебель, отсутствие дверей, окна, которые не открывались, игрушки. Палата в больнице для умалишенных.

К ГЛАВЕ 6. ЯПОНИЯ (РАЗДЕЛ II)

Чтобы помочь им и вылечить их.

Шокотерапия.

Buruma I. The Wages of Guilt: Memories of War in Germany and in Japan. New York: Meridian Books, 1995.

Хэлисон встал и пошел к открытой двери.

— Хэлисон! — позвал он.

Chang I. The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of World War II. New York: Basic Books, 2011.

Его шаги замерли в передней. Тихонько доносился его голос.

— Хэлисон в прошлом. Зан, зан, зан, а я должен найти Хэлисона, чтобы Хэлисон снова стал цельным. Хэлисон, зан, зан, зан…

Dixon J. M. Dark Pasts: Changing the State’s Story in Turkey and Japan. Ithaca: Cornell University Press, 2018.

В окна заглянули первые лучи солнца. Наступило утро четверга.

Dower J. W. Embracing Defeat: Japan in the Wake of World War II. 1st ed. New York: W. W. Norton, 1999.

Dower J. W. War without Mercy: Race and Power in the Pacific War. New York: Pantheon Books, 1987.

Dudden A. Troubled Apologies among Japan, Korea, and the United States. New York: Columbia University Press, 2008.

Gluck C. The «End» of the Postwar: Japan at the Turn of the Millennium // States of Memory: Continuities, Conflicts, and Transformations in National Retrospection (Politics, History, and Culture) / Ed. by Geffrey Olick. Durham: Duke University Press, 2003. P. 289–314.

Двурукая машина

(переводчик: А. Тимофеев)

He Y. The Search for Reconciliation: Sino-Japanese and German-Polish Relations since World War II. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2008.



Kushner B. Men to Devils, Devils to Men: Japanese War Crimes and Chinese Justice. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Еще со времен Ореста находились люди, которых преследовали фурии.[7] Однако только в двадцать втором веке человечество обзавелось настоящими стальными «фуриями». Оно к этому времени достигло критической точки в своем развитии и имело все основания для создания таких человекоподобных роботов — они, как собаки, шли по следу тех, кто совершил убийство. Преступление это считалось самым тяжким.

Все происходило очень просто. Убийца, полагавший, что находится в полной безопасности, вдруг слышал за собой чьи-то размеренные шаги. Обернувшись, он видел следовавшего за ним по пятам двурукого робота — человекоподобного существа из стали, которое в отличие от живого человека было абсолютно неподкупным. С этой минуты убийце становилось ясно, что всемогущий электронный мозг, наделенный способностью проникать в чужие мысли, какой не обладало ни одно человеческое существо, вынес свой приговор.

Rose C. Interpreting History in Sino-Japanese Relations: A Case Study in Political Decision-Making. New York: Routledge, 1998.

Отныне убийца постоянно слышал шаги за спиной. Словно некая движущаяся тюрьма с невидимой решеткой отгораживала его теперь от всего остального мира. С этой минуты он сознавал, что уже ни на миг не останется в одиночестве. И однажды наступит день — хотя сам он не мог предугадать, когда именно, — и робот из тюремщика превратится в палача.

Seraphim F. A Japan that Cannot Say Sorry? // Replicating Atonement: Foreign Models in the Commemoration of Atrocities. Palgrave Macmillan Memory Studies, 2017. P. 25–46.

В ресторане Дэннер удобно откинулся в кресле, словно отлитом по форме человеческого тела, и, прикрыв глаза, чтобы лучше насладиться букетом, смаковал каждый глоток вина. Он чувствовал себя здесь в полной безопасности. Да, в абсолютной безопасности. Вот уже почти час он сидит в роскошном ресторане, заказывает самые дорогие блюда, прислушиваясь к негромкой музыке и приглушенным голосам посетителей. Здесь хорошо. И еще хорошо иметь сразу так много денег.

Seraphim. F. War Memory and Social Politics in Japan, 1945–2005. Harvard East Asian Monographs 278. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2006.

Правда, для того чтобы получить их, ему пришлось пойти на убийство. Но чувство вины ничуть не тревожило его: не пойман — не вор. А ему, Дэннеру, гарантирована полнейшая безнаказанность, какой не обладал еще ни один человек. Он прекрасно знал, какая кара ожидает убийцу. И если бы Гарц не убедил его в абсолютной безопасности, Дэннер никогда бы не решился нажать на спусковой крючок…

Какое-то старое, давно забытое словечко на мгновение всплыло в памяти: грех… Но оно ничего не пробудило в его душе. Когда-то это слово странным образом было связано с чувством вины. Когда-то давно, но не сейчас. Человечество с тех пор далеко ушло в своем развитии. Понятие греха превратилось в бессмыслицу.

Totani Y. The Tokyo War Crimes Trial: The Pursuit of Justice in the Wake of World War II. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2008.

Он постарался не думать об этом и приступил к салату из сердцевины пальмы. Салат ему не понравился. Ну что ж, случается и такое. В мире нет ничего совершенного. Он отхлебнул еще вина. Ему нравилось, что бокал, словно живой, слегка подрагивает в руке. Вино превосходное. Дэннер подумал, не заказать ли еще, но потом решил, что не стоит. На сегодня, пожалуй, хватит. Ведь впереди его ждет множество разнообразных наслаждений. Ради этого стоило многое поставить на карту. Никогда раньше ему такого случая не представлялось.

Zwigenberg R. Hiroshima: The Origins of Global Memory Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Дэннер был из числа тех, кто родился не в свой век. Он прожил на свете уже достаточно много, чтобы помнить последние дни утопии, но был еще настолько молод, чтобы не ощущать в полной мере пресса новой политики, которую компьютеры ввели для своих творцов. В далекие годы его юности роскошь была доступна всем. Он хорошо помнил времена, когда был подростком: последние из эскапистских[8] машин тогда еще выдавали сверкающие радужными красками, утопичные, завораживающие картины, которые никогда не существовали в реальности и вряд ли могли существовать. А потом жесткая политика экономии положила конец всем удовольствиям. Теперь каждый имел лишь самое необходимое. И все обязаны были работать. А Дэннер ненавидел работу всеми фибрами души.

Когда произошел этот перелом, он был еще слишком молод и неопытен для того, чтобы выйти победителем в конкурентной борьбе. Богатыми могли себя считать сегодня лишь те, кто сумел прибрать к рукам предметы роскоши, которые еще производили машины. На долю же Дэннера остались только яркие воспоминания да тоскливая злоба обманутого человека. Единственное, что ему хотелось, — это вернуть былые счастливые дни, и ему было абсолютно наплевать на то, каким путем он этого достигнет.

Гринюк В. Политические проблемы храма Ясукуни // Проблемы Дальнего Востока. 2010. 4. С. 38–52.

И вот теперь он своего добился. Он провел пальцем по краю бокала, почти ощущая, как тот отозвался на это прикосновение едва слышным звоном. \"Хрусталь?\" — подумал Дэннер. Он был слишком мало знаком с предметами роскоши и плохо во всем этом разбирался. Но он научится. Всю оставшуюся жизнь ему предстоит этому учиться и вкусить наконец счастье.

col1_1, Кассезе А. За кулисами Токийского процесса. Размышления «поджигателя мира» / Пер. с англ. А. Евсеева. Харьков: Юрайт, 2015.

Он посмотрел вверх и сквозь прозрачный купол крыши увидел неясные очертания небоскребов. Они обступали его со всех сторон, точно каменный лес. И это только один город. Когда он устанет от него, будут другие города. Всю страну, всю планету опутала сеть, соединяющая один город с другим, подобно огромной паутине, напоминающей загадочного полуживого монстра. И это называется обществом.

Он почувствовал, будто кресло дрогнуло под ним.

Протянув руку к бокалу с вином, он быстро осушил его. Неосознанное ощущение какого-то неудобства, словно задрожала сама земля, на которой стоял город, было чем-то новым. Причина была — ну да, конечно, — причина в этом неведомом страхе.

Страхе из-за того, что его до сих пор не обнаружили.

Пропадал смысл. Город представляет собой сложный комплекс, и, конечно, он живет спокойно в расчете на то, что машины неподкупны. Только они и удерживают людей от вырождения и стремительного превращения в вымирающих животных. И среди этого множества машин аналоговые компьютеры стали гироскопами всего живого. Они разрабатывают законы и следят за их исполнением исполнением законов, которые необходимы человечеству, чтобы выжить. Дэннер многого не понимал в тех огромных изменениях которые потрясли общество за годы его жизни, но для себя кое-что он все-таки уяснил.

Он чувствовал, что во всем есть определенный смысл:

в том, что он презрел законы общества, в том, что сидел сейчас в роскошном ресторане, утопая в мягком, глубоком кресле, потягивая вино, слушая тихую музыку, и никакой «фурии» не было за его спиной в качестве доказательства того, что компьютеры являются ангелами-хранителями человечества…

Если даже «фурию» можно подкупить, то во что остается верить людям?

И тут она появилась.

Дэннер слышал, как внезапно смолкли все звуки вокруг. Оцепенев, он застыл с вилкой в руке и уставился в противоположный конец зала, туда, где была дверь.

\"Фурия\" была выше человеческого роста. На какое-то мгновение она замерла у двери, и луч послеполуденного солнца ярким зайчиком отразился от ее плеча. Глаз у робота не было, но казалось, что его взгляд неторопливо, столик за столиком, ощупывает весь ресторан. Затем робот шагнул в дверной проем, и солнечный зайчик скользнул в сторону. Похожий на закованного в стальные латы высокого мужчину, робот медленно брел между столиками.

Отложив вилку с нетронутой пищей, Дэннер подумал:

\"Это не за мной. Все, кто здесь сидит, теряются в догадках, но я-то твердо знаю, что он пришел не за мной\".