– Не ругайся при детях, Родди, – попросила леди Эзми.

– Они уже не дети и если ничего хуже моей ругани не слыхали, то им чертовски повезло в жизни.

Фиби не сдержалась и захихикала. Памела с усмешкой переглянулась с Ливви. Сама же поневоле думала о немецком шпионе. Из разговоров коллег она знала, что немцы пересылали в Британию закодированные сообщения – предположительно, адресованные их пособникам или заранее заброшенным в тыл шпионам. Но кому понадобилось шпионить в этом райском уголке Северного Кента, вдали от городов, заводов и прочих подходящих мишеней для бомб?



За Памелой с интересом наблюдала Фиби. Она что-то лихорадочно соображала, ерзала на стуле, дожидаясь конца чаепития, и не могла скрыть охватившего ее возбуждения. Ее состояние не укрылось от лорда Вестерхэма.

– Что с тобой, дитя? – спросил он. – Сидишь как на иголках.

– Просто я доела, Па, и у меня дела.

– Даже кекс не будешь? Это на тебя не похоже, – заметил лорд Вестерхэм.

– Я лепешками наелась, – пояснила Фиби, и Диана хихикнула. – Можно мне выйти из-за стола?

– Иди, конечно, – разрешил отец. – Если то, что ты замышляешь, не противозаконно, аморально или просто чертовски глупо.

– Ну что ты, Па, – невинно ответила Фиби. – Я пойду прогуляться. Сегодня чудесная погода. Если хочешь, я и собак возьму с собой.

– Хорошая мысль. Только смотри, чтобы они не приставали к военным, – предостерег ее лорд Вестерхэм. – На прошлой неделе мне жаловались, что собаки испортили им строевую подготовку – носились туда-сюда, пока они маршировали.

– Я даже близко к ним не подойду, – пообещала Фиби.

– И никаких поездок верхом одной, ты меня поняла? – погрозил ей пальцем отец. – Я слышал, что ты тайком катаешься на Снежинке.

– Не буду, Па. – Фиби открыла дверь. – Пошли, собачки. За мной! Гулять!

Собак не потребовалось уговаривать. Они мигом ринулись следом, виляя хвостами.



Фиби вывела собак через застекленные двери новой столовой, чтобы не помешать солдатам в вестибюле. Спаниели помчались по гравию вперед, облаяли пару уток, которые только что вышли, покачиваясь, из озера. Утки взлетели, громко хлопая крыльями, а собаки, высунув языки, дожидались, пока девочка поравняется с ними. Вместе они обогнули озеро, пересекли лужайку и вошли в рощицу. За ней лежало то самое дальнее поле, где был найден труп. Фиби нервно покосилась – не видно ли крови на траве. С тех пор прошел сильный ночной дождь, который, должно быть, благополучно все смыл.

Фиби вышла на опушку и направилась по змеившейся в лесу дорожке для верховой езды. За деревьями мелькнули лани. Собаки навострили уши, выжидающе уставились на нее.

– Нет, – строго сказала она. – Вашему хозяину не понравится, если вы станете гоняться за ланями.

За лесом возвышалась окружавшая усадьбу стена, возле которой ютился кирпичный домик. Фиби осторожно постучалась, ей открыла женщина в цветастом переднике и явно удивилась гостье.

– Добрый день, миссис Роббинс! – весело поздоровалась Фиби.

– Подумать только, это вы, миледи. Какая неожиданность! К сожалению, мистера Роббинса сейчас нет дома.

– Мне нужен не мистер Роббинс, а ваш мальчик, Алфи. Он дома?

– Дома, миледи. Он только что вернулся из школы, чай вот пьет. Если вы соблаговолите войти… – Она открыла дверь шире.

– Сидеть! – приказала Фиби собакам и строго погрозила пальцем: – Ждать!

Она вошла в коттедж. Кухня находилась сбоку от крохотной прихожей и смотрела на стену усадьбы, поэтому там было довольно темно, зато над старомодной плитой сияли начищенные медные кастрюли и пахло свежим хлебом. Фиби заметила на столе недавно испеченную буханку. Алфи как раз отправил в рот щедро намазанный джемом кусок хлеба. Увидев Фиби, он положил бутерброд, но следы джема остались на щеках мальчишки, как улыбка. Он стер джем пальцем.

– Привет, Алфи, – сказала Фиби.

– Здравствуйте, – ответил он с неловким видом.

– Я к тебе, – пояснила Фиби. – Хотела кое о чем рассказать.

– Может быть, выпьете чаю, миледи? – спросила миссис Роббинс. – И попробуете наш хлеб? Свежий, только из печи.

Фиби не так давно съела две лепешки, несколько сэндвичей и печенье, но согласилась.

– С удовольствием! – девочка выдвинула стул и уселась рядом с Алфи. – Благодарю вас.

Миссис Роббинс отрезала ломоть, прижав хлеб к животу. Фиби боялась, что женщина нечаянно пырнет себя ножом, но ничего подобного не произошло. Жена егеря положила кусок на тарелку и протянула ее Фиби вместе с масленкой. Фиби попробовала содержимое масленки и воскликнула:

– Да это же масло!

– Ну конечно, масло, – рассмеялась миссис Роббинс. – Мистер Роббинс терпеть не может эту гадость, маргарин, так что я договорилась с хозяйкой фермы в Хайкрофте. Только никому не говорите, ладно?

– Не скажу, – пообещала Фиби, намазала хлеб маслом и клубничным джемом. – Тебе очень повезло, Алфи, что тебя так хорошо кормят, – заметила она.

– Ага. Здорово, правда? – согласился он. – А зачем вы хотели меня видеть?

– Сейчас расскажу, – ответила Фиби, покосившись на миссис Роббинс, которая поставила перед ней большую керамическую чашку. Женщина уже добавила молоко и сахар, и чай выглядел необычайно крепким.

– Ну, молодежь, я вас оставлю одних, пейте чай, – проговорила миссис Роббинс. – Если что понадобится, крикните. Я пойду на задний двор подвязывать фасоль.

Алфи выжидательно посмотрел на Фиби.

– Я узнала кое-что интересное, – сообщила она шепотом: вдруг миссис Роббинс еще не ушла и услышит.

– Насчет нашего трупа?

– Вот именно. Отец говорит, у него с формой что-то было не так. Он думает, что тот человек мог быть шпионом.

– В деревне тоже так считают, – согласился Алфи, радуясь, что первым узнал новость. – У нас в школе только об этом и болтают. Старшаки даже завидуют, что это я его нашел.

– Знать бы еще, зачем его сюда забросили. Ведь, скорее всего, он должен был связаться с кем-то в округе. Как думаешь?

– Не знаю, – покачал головой Алфи. – Говорят только, что фрицы сбрасывают парашютистов где ни попадя.

– Ну а мне кажется, он должен был с кем-то встретиться, – заявила Фиби. – По-моему, нам надо это выяснить. Нужно же узнать, что он здесь делал.

– Вот это да! То есть мне с вами вместе? Шпионов искать?

– А почему бы и нет? Никто ведь в жизни не заподозрит двоих детей. У тебя уроки во сколько заканчиваются?

– В четыре.

– Тогда давай встретимся завтра и составим список подозреваемых.

– Я в господский дом не пойду!

– И не надо. Не хватало еще, чтобы мои пронюхали, чем я занимаюсь. Лучше встретимся в деревне, у памятника на лугу. – Она улыбнулась. – То-то повеселимся! И вдобавок от нас будет польза.

Послышался лай собак, и дети подняли головы; затарахтел приближавшийся мотоцикл.

– Кто бы это мог быть? – удивилась Фиби, подбежала к окну и увидела, что с мотоцикла слез юноша в военной форме и направился к миссис Роббинс.

Спаниели запрыгали, не то приветствуя незнакомца, не то пытаясь отогнать. Девочка выбежала из дома и отозвала собак. Мотоциклист вручил что-то миссис Роббинс и уехал. Фиби ждала, что миссис Роббинс заговорит, но женщина застыла без движения, уставившись на лист бумаги. Наконец Фиби не выдержала.

– Что случилось, миссис Роббинс? – спросила она.

Жена егеря обернула к ней искаженное горем лицо.

– Наш Джордж… В телеграмме говорится, что в его корабль попала торпеда и что он пропал без вести, вероятно, погиб. – Она растерянно огляделась. – Надо найти мужа. Нужно ему сказать.

– Я его приведу, миссис Роббинс, – вызвался Алфи. – Не волнуйтесь.

Он убежал, а Фиби осталась с женой егеря.

Миссис Роббинс повернулась к Фиби:

– Не удивлюсь, если эта весть его убьет. Он души в нашем мальчике не чаял, ничего для Джорджа не жалел. И на войну его не пускал. Ему ведь можно было остаться дома, у него была бронь. Но глупый мальчишка хотел исполнить свой долг, сказал, что пойдет добровольцем в военный флот, заодно и мир посмотрит. – Она рыдала, крупные слезы катились по щекам. – Ему ведь всего-то восемнадцать… – Тут она вспомнила, что разговаривает с леди Фиби. – Простите, миледи. Мне не следовало…

– Ну что вы, не корите себя, – возразила Фиби.

Но женщина покачала головой:

– Негоже распускаться. Я же ничем не отличаюсь от прочих матерей, которые нынче тоже получили худые вести. Надо учиться жить дальше. Без него.

Она зажала рот ладонью и убежала в дом. Фиби стояла, не зная, что делать дальше. Пойти в дом, утешить миссис Роббинс? Но вдруг та хочет побыть одна? Не успела она сообразить, как прибежал красный вспотевший мистер Роббинс, а за ним Алфи.

– Где она? – спросил егерь.

Фиби молча показала на дверь. Мистер Роббинс ворвался в дом. Алфи замялся и поглядел на Фиби.

– Мне лучше пойти домой, – сказала она. – Сейчас я только помешаю.

Алфи кивнул.

– Так, значит, завтра? – спросила Фиби.

Алфи снова кивнул.



Вернувшись домой, Фиби услышала, что в гостиной еще разговаривают, однако предпочла незаметно пробраться к себе. Фиби вошла в комнату, и мисс Гамбл подняла на нее глаза.

– Что случилось? – спросила она.

– Джордж Роббинс, сын егеря, пропал без вести, – ответила девочка. – Возможно, погиб. – Она отвернулась. – Ненавижу эту ужасную войну! Ненавижу! Ненавижу! Людей убивают, и теперь я уже никогда не пойду в школу, и больше никогда не случится ничего хорошего.

Она схватила с кровати плюшевого зайца, с силой швырнула его об стену и с рыданиями бросилась на кровать.

Мисс Гамбл подошла к девочке, села рядом и осторожно положила ладонь ей на плечо.

– Ничего, милая. Поплачь хорошенько.

– Но Па говорит, что мы должны быть сильными и подавать пример, – выдавила Фиби, пытаясь сдержать слезы.

– Со мной можешь плакать сколько хочешь, – успокоила мисс Гамбл. – Это будет нашей маленькой тайной. Вот. Высморкайся как следует. – Она протянула Фиби носовой платок.

Фиби хлюпнула носом и слабо улыбнулась сквозь слезы.

– Знаете что, Гамби? Иногда мне хочется, чтобы мы позволили немцам выиграть эту дурацкую войну. Пусть себе занимают Англию, лишь бы мы прекратили воевать. Вряд ли нам придется туго, правда? Памела до войны ездила в Германию, каталась на лыжах и вообще развлекалась вовсю. К тому же у нашего короля немецкие корни.

Мисс Гамбл воззрилась на нее с каменным лицом.

– Фиби Саттон, чтобы я никогда больше этого от тебя не слышала, – проговорила она таким тоном, какого никогда прежде не употребляла. – Если немцы захватят Англию, настанет конец той жизни, к которой мы привыкли, – конец всему. Ну да, скорее всего, вас и таких, как вы, не тронут, особенно если твой отец научится отдавать честь фашистскому флагу и говорить «Хайль Гитлер». Всем остальным же несдобровать. Мне уж точно, ведь моя мать была еврейкой. Ее семья эмигрировала из Германии еще до Великой войны, потому что им не нравились антиеврейские настроения, а с тех пор все стало только хуже. Сначала разгромили еврейские магазины, потом всех евреев заставили носить желтую звезду, запретили им посещать школы и университеты, избивали на улицах. И лично я уверена, что Гитлер не остановится, пока не уничтожит всех евреев до единого.



Фиби умылась холодной водой, чтобы никто не догадался, что она плакала, спустилась в гостиную и обнаружила, что семья все еще там. Лорд Вестерхэм поднял голову, когда она вошла.

– Хорошо прогулялась? Собаки прилично себя вели?

Но Памела поглядела на Фиби и обеспокоенно спросила:

– Что случилось, милая? Ты совсем бледная.

– У Роббинсов беда, – ответила Фиби. – Они только что получили телеграмму, что в корабль их сына попала торпеда и он пропал без вести. Возможно, погиб.

– Бедные Роббинсы, какой ужас, – сказала леди Вестерхэм. – Их единственный сын, они так им гордились.

– Нужно что-то сделать, Ма, – попросила Фиби. – Отслужить панихиду, что-то в этом роде. Чтобы Роббинсы знали – мы им сопереживаем.

– Но ведь пока что он считается пропавшим без вести, – напомнила мать. – Может, еще и найдется.

Дайдо подняла глаза от журнала:

– Если в открытом море в его корабль попала торпеда и он исчез, не так-то много шансов, что его найдут, даже если он и выжил.

– Все же какая-то надежда есть. Может, он успел перебраться на спасательный плот и его отнесло течением. Бывали случаи, когда моряки выживали даже после долгих скитаний в океане.

– И все равно надо что-то делать, – не унималась Фиби.

– Успеется, милая, – неожиданно мягко сказал лорд Вестерхэм. – Не будем отнимать у Роббинсов надежду.

Памела уставилась в окно, пытаясь отогнать охватившую ее тревогу. Кто-то должен был в тот день прочитать шифровку для подводных лодок. Кто-то должен был предупредить конвой и выслать на защиту самолеты. До этой минуты работа в Блетчли-Парке казалась ей чем-то вроде школьной задачки, не имевшей никакого отношения к жизни, но сейчас ее осенило: они и правда заняты важным делом.

Она вскочила на ноги:

– Мне нужно возвращаться на работу. Я не могу сидеть сложа руки, распивать чаи и развлекаться, когда корабли идут ко дну и гибнут те, кого мы знаем.

Леди Эзми тоже поднялась и положила руку на плечо Памелы:

– Ты расстроена, милая. Мы все расстроены. Джордж Роббинс был достойным человеком. Но вряд ли твоя скромная работа в какой-то канцелярии поможет спасти жизни. Ты ведь не на фронте. Лучше садись и выпей чаю.

Памела не нашлась с ответом. Она села и приняла из рук матери чашку с чаем.

Глава пятая

Париж

Май 1941 г.

Тем ранним майским утром жители рю де Боз-Ар наблюдали сквозь щели в закрытых ставнях, как у дома номер 34 остановился большой черный «мерседес». Над Сеной клубился туман. Горожане, спешившие домой с утренними багетами, на всякий случай переходили на противоположную сторону дороги. Те же, кто направлялся на работу, а также студенты, торопившиеся к первому занятию в Школе изящных искусств, юркали мимо, потупив взгляд. Не стоило глазеть. Автомобиль явно принадлежал немцам, что и подтвердилось, когда из-за руля вылез шофер в военной форме. Однако же пассажиры оказались вовсе не немцами, и все вздохнули с облегчением. В подъезд вошла стройная молодая женщина в сопровождении дамы, очень похожей на знаменитого модельера мадам Арманд.

Гастон де Варенн купил Марго эту квартиру, когда они стали любовниками. Сам он тогда жил в фамильном особняке на рю Боссьер, в более фешенебельном Шестнадцатом округе, между Елисейскими Полями и Сеной, – в те дни граф, как ни странно, отличался консерватизмом. Так, он считал неприличным, чтобы Марго поселилась у него, поскольку его мать порой наезжала к нему без предупреждения из родового замка в провинции. О браке с Марго не могло быть и речи: Марго протестантка, а бабушка Гастона ненавидела англичан, и в выборе супруги он не готов был идти против воли семьи, поэтому поселил Марго в квартирке на рю де Боз-Ар, недалеко от бульвара Сен-Жермен в Шестом округе. Высунувшись из окна, она могла разглядеть вдалеке Сену и собор Парижской Богоматери. Квартира была довольно уютная и подходила ей; правда, в последнее время оживленные толпы студентов сильно поредели.

Когда Гитлер оккупировал Францию, немцы заняли и фамильный особняк, и загородный замок де Вареннов. Гастон практически сразу вступил в Сопротивление и тогда же нашел себе в одном богемно-студенческом квартале квартиру, удобную для них обоих. Туда он мог приходить и уходить, не рискуя быть замеченным.

Марго вошла в подъезд, и консьержка высунула голову из своего закутка у двери.

– Добрый день, мадемуазель, – поздоровалась она. – Похоже, сегодня будет хорошая погода.

– Хотелось бы надеяться, мадам, – ответила Марго.

Она потянула за железную дверь-гармошку лифта. Подошла мадам Арманд, собираясь войти в лифт следом за девушкой.

– Ну что вы, мадам, нет нужды подниматься со мной, – запротестовала Марго. – Я ведь буквально на пару минут – захвачу кое-какую одежду и туалетные принадлежности и вернусь.

– Я пообещала этому хаму не спускать с вас глаз, – пояснила Жижи Арманд. – А слово, данное немецкому офицеру, не стоит нарушать. К тому же, – добавила она, – я хочу быть уверена, что вы в порыве отчаяния не выброситесь из окна.

– Обещаю, что не выброшусь.

– И не попытаетесь сбежать по крышам.

Мадам Арманд втолкнула Марго в лифт и зашла следом. Лифт был тесный, они едва помещались в нем вдвоем, и у Марго закружилась голова от пьянящего аромата духов модельерши. Клетка лифта еле ползла, скрипела и скрежетала. Марго лихорадочно соображала, как быть, но пока так ничего и не придумала.

На третьем этаже она прошла впереди мадам Арманд к двери и повернула ключ в замке. Квартира казалась холодной и необжитой. В ней было три комнаты – гостиная и спальня приличных размеров, а вот кухня маленькая; из крохотной прихожей дверь вела в ванную с уборной. Марго замешкалась на пороге.

– Вы не против, если я приготовлю кофе? – спросила она. – Я почти всю ночь не спала, голова раскалывается.

– Милочка, просто киньте пару вещей в сумку, и мы позавтракаем в «Рице». Уверяю вас, там подают настоящий кофе, а не этот ваш омерзительный заменитель из цикория.

Мадам Арманд прошла в гостиную и непринужденно опустилась на диван.

Марго заметила, что в квартире беспорядок, а платье, в котором она была вчера, валяется на полу. Девушка смущенно подняла вещи.

– Не тратьте время на уборку, – нетерпеливо сказала мадам Арманд и посмотрела Марго в глаза. – Мне кажется, вы пока еще не осознаете, chérie[20], что у вас крупные неприятности. Официально вы под арестом у немцев. Они в любой момент могут отвести вас обратно в то здание и швырнуть в подвал, где, по слухам, творятся ужасы. – Ее лицо смягчилось. – Вам придется научиться подыгрывать им, chérie. Я научилась и по-прежнему живу в «Рице». Притворитесь, будто делаете то, чего они хотят. Прикиньтесь понимающей. Родина их далеко, и они очень ценят сочувственное внимание красивой женщины. Если вас попросят что-нибудь сделать в Англии, изобразите интерес, пусть думают, что вы готовы согласиться.

– Вряд ли у меня получится, – усомнилась Марго.

– Даже чтобы спасти жизнь любимому?

Марго помолчала, потом пояснила:

– Благо родины превыше всего. Да и с какой стати им верить? Что, если ради Гастона я пойду на подлость и соглашусь помогать немцам, а его все равно расстреляют? Вряд ли на их слово можно положиться.

– Думаю, мне удастся упросить кого-нибудь из высших чинов, чтобы Гастона вывезли в нейтральное государство.

– Если только он еще жив, – с горечью вставила Марго.

– Разумеется, – кивнула мадам Арманд. – Мы сделаем все, что в наших силах. Вы ведь хотите спасти ему жизнь? Он вам еще не надоел?

– Конечно же, я хочу спасти ему жизнь! – воскликнула Марго. – Но благо родины для меня все равно на первом месте.

– Вы так благородны и так наивны, – вздохнула мадам Арманд. – Учитесь быть практичной, если хотите уцелеть. Меня это всегда спасало. – Она нетерпеливо поерзала на диване, скрестив ноги в чулках из натурального шелка. – Ну поспешите же, будьте умницей.

– На кухне остались продукты, – сказала Марго. – Что мне с ними делать? Овощи, сыр. Они испортятся. В наше время нельзя переводить еду попусту.

– Так отдайте все той карге внизу. Она будет вам навеки благодарна, – отмахнулась мадам Арманд.

Марго вошла на кухню и огорчилась, что еды так мало. Четвертинка кочана капусты, две луковицы, картофелина и кусок твердого сыра. По карточкам в Париже выдавали совсем немного продуктов, приходилось хватать на рынке, что под руку подвернется. Но консьержка обрадуется и этому, а заодно, возможно, Марго удастся передать ей сообщение. Она сложила все в авоську, добавила полбутылки дешевого вина и горбушку вчерашнего хлеба. В кувшине еще оставалось молоко. Поскольку его нельзя было унести, Марго выпила молоко и сполоснула кувшин под краном. Если в квартире не будет еды, Гастон или кто-то из его друзей поймет, что она больше здесь не живет. Она изо всех сил пыталась придумать способ сообщить ему, куда отправляется и где ее искать. Впрочем, кто же ей сейчас поможет? Раз Гастон у них, пиши пропало. Прежде Марго запрещала себе думать об этом, но теперь на глаза навернулись слезы, и она их сморгнула.

Девушка вошла в спальню и крикнула оттуда мадам Арманд:

– Мой дорожный сундук на чердаке.

– Вы ведь не в круиз собираетесь, моя милая, – ответила та. – Вам потребуется совсем немного вещей. Вероятно, при необходимости вы сможете вернуться и забрать остальное.

Тогда Марго сняла с гардероба чемоданчик, подарок отца на двадцать первый день рождения. Внутри сохранился слабый запах славной английской кожи, он напомнил ей седла и сбруйную в Фарли. В чемоданчик девушка положила смену белья и чулок, кашемировый кардиган, брюки, блузку и ситцевое платье. На ней были удобные туфли на плоской подошве, а высокие каблуки ей там точно не понадобятся. Да и надо оставить место для туалетных принадлежностей.

Подойдя к трюмо, Марго заметила визитную карточку мадам Арманд с написанными губной помадой словами «ПОЗВОНИ ЕЙ». Прежде карточка лежала не там – значит, ее квартиру уже обыскивали. Как удачно, что сообщение было настолько невинным. Вполне естественно, что она хочет, чтобы ее друзья позвонили ее хозяйке. Девушка вернула карточку на место.

– Вы готовы? – послышался голос мадам Арманд.

– Мне осталось только собрать туалетные принадлежности.

– Милая моя, неужели вы думаете, что у меня в номере не найдется всех возможных сортов мыла и солей для ванн, которыми вы сможете воспользоваться? Бросайте в чемодан свою косметику, зубную щетку и салфетку для умывания, и достаточно.

– Сначала мне нужно уединиться на минутку, – ответила Марго. – С тех пор как меня вытащили из постели посреди ночи, мне не позволили воспользоваться уборной.

– Хорошо-хорошо, – согласилась мадам Арманд, – но поторопитесь. Если мы слишком задержимся, шофер-немец сочтет это подозрительным. Вы ведь понимаете, что он доложит начальству о каждом вашем шаге.

Марго отправилась в ванную и побросала в косметичку зубную щетку, зубной порошок, порошки от головной боли, чистую салфетку для умывания, легкий крем для лица. Внезапно она осознала абсурдность происходящего – ее, возможно, скоро станут пытать, а то и вовсе убьют, а ее заботит безупречный внешний вид. Наконец она сходила в туалет, включила воду над раковиной, приподняла биде и отодвинула плитку под ним. Как удачно, что ей досталась меньшая из двух раций. Диапазон ее составлял всего лишь пятьсот миль, зато она была достаточно компактна и помещалась в портфель или даже под биде.

Марго уставилась на рацию, размышляя, что делать дальше. Лучшего тайника ей не найти. Чтобы добраться до рации, немцам пришлось бы просто-напросто разнести квартиру. Да и не включишь же ее сейчас, когда в соседней комнате сидит мадам Арманд. Придется подождать. Если она притворится покорной и послушной, тогда, может быть, ей позволят вернуться сюда за какой-нибудь забытой вещью. Она вынула из косметички порошки от головной боли и положила их обратно на полку. Затем поставила биде в его обычное положение и закрыла кран.

– Mon Dieu[21], да вы и правда долго терпели, – хихикнула мадам Арманд.

– Еще бы. Думала, лопну, часами сидя там на стуле и ожидая, когда явятся меня допрашивать. – Вдруг ее осенило. – Можно я быстренько приму душ?

Смеситель в душе громко ревел, но Марго все равно боялась, что его шум полностью не заглушит писк морзянки.

– Милая моя, в «Рице» вы сможете понежиться в ванне, как только мы туда прибудем. Наберете горячей воды до краев. Сущее наслаждение.

Марго постаралась изобразить на лице удовольствие и воодушевление. Она положила косметичку в чемоданчик и закрыла его.

– Этого должно хватить на несколько дней, – заметила она.

– Возможно, больше вам и не понадобится, – ответила мадам Арманд.

Марго не стала уточнять, значило ли это, что к тому времени ее отпустят или, наоборот, посадят в тюрьму, а то и расстреляют. Девушка подхватила чемоданчик и направилась к полуоткрытой двери.

– Я готова, – сказала она.

Глава шестая

Долфин-Сквер, Лондон

Джоан Миллер, секретарша и правая рука Максвелла Найта, постучала в дверь его кабинета и вошла в эту святая святых с серьезным и озадаченным лицом.

– Мы только что получили сообщение, сэр. От герцога Вестминстерского.

– Вот как? А что ему надо?

– С ним связалась мадам Арманд.

– Парижская модельерша? А, ну да, она ведь когда-то была его любовницей, не так ли? Много лет тому назад. И много любовников тому назад, насколько я понимаю. Так чего же, черт возьми, она от нас хочет? Разработать новую форму для британской армии?

– Она хотела нам передать, что немцы схватили кое-кого из наших.

– Черт. Кого?

– Леди Маргарет Саттон, дочь графа Вестерхэмского.

– Проклятье! Черт побери! – Тут и Макс Найт занервничал. – Вовремя, ничего не скажешь. Или, по-вашему, это просто совпадение?

– Я не верю в совпадения, сэр. – Лицо мисс Миллер было бесстрастным.

– Я тоже. Думаете, она в курсе? Я имею в виду мадам Арманд.

– Она предложила свою помощь, – сказала мисс Миллер. – Если мы хотим вызволить девушку оттуда, она сделает все, что от нее зависит.

– Очень мило с ее стороны, – заметил Макс Найт. – Любопытно, ей-то какая в этом выгода?

Глава седьмая

Фарли

Памела вошла к себе в комнату, сбросила жакет на кровать и вздохнула с облегчением. Наконец-то она осталась одна. Встреча со всей семьей разом, после нескольких месяцев разлуки, да еще и после волнительного свидания с Джереми, оглушила ее. Теплое послеполуденное солнце светило в выходящие на запад окна, в глубине переднего двора плавно скользила по озеру пара диких уток. Только вид армейского автомобиля и скрежет его колес по гравию напомнили ей, что не все в Фарли так же, как раньше. Девушка огляделась, рассматривая милые сердцу привычные вещи. Вот читаные-перечитаные книги в белом книжном шкафу, «Черный Красавчик» и «Энн из Зеленых Крыш»; альпийский колокольчик и куклы, которые она купила в Швейцарии, когда училась там в пансионе; фотография в рамке – Памелу представляют их величествам. Даже пахло в комнате по-домашнему – слабый душок воска для мебели и древесного дыма: зимой здесь топили камин.

Я дома, подумала она. Именно об этом она мечтала мрачными одинокими ночами в Третьем корпусе. И все же теперь, оказавшись здесь, она не могла избавиться от чувства тревоги. В голове засела надоедливая мысль, шептавшая, что она нужна в Блетчли. Ведь сейчас в ее смене на одного человека меньше – того и гляди, пропустят что-то важное. Может, если бы донесение, отправленное подводной лодке, перехватили и расшифровали, сын егеря остался бы жив? Она служила не в морском отделе, но, кто знает, вдруг благодаря ее переводу уцелел бы чей-то сын. Памела подумала, что, наверное, переоценивает свой вклад в общее дело, но она твердо знала, что для бесперебойной работы гигантской военной машины важна каждая шестеренка.

Взгляд упал на фарфоровую фигурку на каминной полке. У сидящей на задних лапах собачки были смешные длинные уши и грустная мордочка. Эту собачку ей подарил Джереми, когда только записался в военную авиацию, – безделушка рассмешила девушку в антикварной лавке в Тонбридже. Он велел ей глядеть на собачку раз в день, чтобы не разучиться улыбаться. Впрочем, когда пришла весть, что Джереми сбили, а потом – что он попал в лагерь для военнопленных, Памеле было не до улыбок. А теперь – невероятно – он дома и в безопасности, всего в полумиле от нее, и ей следовало бы прыгать от восторга. Так почему же она не рада?

– Я рада, – произнесла она вслух. – Просто мне нужно время, чтобы привыкнуть.

Памела опустилась на кровать, невольно коснулась рукой места на блузке, где раньше была оторванная пуговица, и ее снова пронзила смесь страха и возбуждения. Конечно же, он хотел заняться с ней любовью. Как-никак он живой человек из плоти и крови и так долго не видел женщин. Джереми признался, что мечтал об этой минуте все месяцы, проведенные в лагерном бараке. Ничего удивительного, что он увлекся и потерял над собой контроль. Совершенно естественное поведение, ничего необычного, сказала она себе. За время его отсутствия они оба превратились из подростков во взрослых, а взрослые воспринимали секс как нечто само собой разумеющееся – во всяком случае, люди ее сословия. Насколько она слышала, среди аристократии адюльтер считался вполне приемлемым. Правда, ее не в меру чопорные родители не в счет. Мать производила впечатление женщины, которая имела самое смутное представление о том, откуда берутся дети, а отец краснел до ушей и переводил разговор на погоду, если кто-нибудь при нем упоминал о нежелательной беременности. Но родители все же исключение. Трикси, ее соседка по комнате, например, точно не была девственницей и с удовольствием делилась подробностями своих многочисленных похождений. Памела понимала, что любовная игра, скорее всего, не вызовет у нее отвращения. Более того, проанализировав свои чувства, она с некоторым удивлением осознала, что в ту минуту в оранжерее была не только испугана, но и возбуждена. Но ей также было не по себе – видимо, из-за потрясения, вызванного признанием Джереми, что он и думать не станет о женитьбе, пока идет война. А вдруг, кроме нее, у него есть и другие девушки, спросила себя Памма. И любит ли ее Джереми так же сильно, как она его?



Бен вышел в сад за отцовским домом и огляделся по сторонам. Посреди лужайки устроили бомбоубежище по модели Андерсона; позади высились шпалеры с фасолью, обещавшие хороший урожай. Бен откинул волосы со лба, словно пытаясь стереть из памяти картину, которая стояла перед глазами, – сияющее лицо Джереми, когда он увидел Памму, и то, с какой любовью она смотрела на него. Правда, когда они столкнулись в поезде, Памма тоже обрадовалась, но все же в ее взгляде не было той нежности. «Чертов Джереми», – пробормотал он. И надо же было такому случиться, что он единственный спасся из немецкого лагеря! Бена тут же охватило чувство вины: как он посмел подумать о том, что лучше бы Джереми не возвращался? Ведь они же лучшие друзья, вместе выросли, и Джереми не виноват, что Памела полюбила именно его.

Смирись уже, сказал себе Бен. Идет война, у тебя важное задание. По садовой тропинке он дошел до сарая, извлек там из-под цветочных горшков и шезлонгов свой старый велосипед, осмотрел его на свету и вздохнул. Собственно, новым тот не был, даже когда Бен получил его в подарок от одного из отцовских прихожан, а теперь и вовсе местами заржавел, кожаное седло рассохлось и потрескалось. Бен, как сумел, почистил велосипед, смазал цепь и попробовал сделать круг на переднем дворе между церковью и домом. С непривычки оказалось трудно удерживать равновесие, однако велосипед все еще был на ходу, хотя с негнущимся коленом ездить на нем будет явно непросто. Его вдруг охватила досада: Максвелл Найт ожидал, что Бен будет прочесывать окрестности, но средством передвижения обеспечить его не потрудился. Наверное, такие, как Найт, воображают, будто у всех имеются личные автомобили. Впрочем, подумал Бен, автомобили-то и правда есть у многих, но мало у кого найдутся талоны на бензин.

Отложив велосипед для дальних поездок, он пошел по деревне пешком. Бен и сам не знал, что именно ищет. Проходя мимо дома полковника Хантли, который тот назвал «Симла»[22] в память о службе в Индии, Бен залюбовался аккуратно подстриженным кустарником и заметил жену полковника, подрезавшую розы в безупречно ухоженном саду. Услышав шаги, она подняла голову и помахала:

– Здравствуйте, Бен! Добро пожаловать. Надолго в родные края? Муж был бы счастлив сыграть в крикет с приличной командой. Жалуется, что нынче кругом одни школьники да старики.

Миссис Хантли направилась к нему, вытирая ладони о фартук, в одной руке у женщины был секатор.

– Какое там! Всего на пару дней, – ответил Бен, не считая нужным сообщать соседке ни о продолжительности, ни об официальной версии увольнительной. С нее бы сталось разнести по всей деревне, что у Бена Крессвелла нервный срыв, хоть он и дня не провоевал. Местные и так уже презирали его за то, что он не в военной форме.

Миссис Хантли кивнула и улыбнулась.

– Славно, наверное, очутиться дома после Лондона, – заметила она. – Страшно поди, когда бомбят?

– Со временем привыкаешь.

– Порой мне кажется, что мы здесь совсем оторвались от жизни. Ни голода, ни бомбежек. Выгляни в окно – кругом красота. Райский уголок, не правда ли?

Бен кивнул.

– Ваш сад просто очарователен, – вежливо сказал он.

– На днях заходил какой-то парень, говорил, что сад нужно перекопать под грядки с капустой или картошкой. Можете вообразить, что ему ответил мой муж. Мол, здесь вам не Германия, и мы вольны делать со своими участками все что пожелаем. У нас, дескать, уже есть огород, на котором растет достаточно овощей для наших нужд, и если жена находит утешение в том, чтобы выращивать цветы, то он не намерен лишать ее такого удовольствия.

Она улыбнулась этому воспоминанию.

Бен огляделся.

– Трудно поверить, что мы всего в часе езды от Лондона, – признался он. – Возвращаясь туда, где жизнь идет своим чередом, поневоле растеряешься.

Жена полковника нахмурилась.

– И все же нельзя сказать, что мы совсем отгородились от мира. В Фарли полно солдат. Мимо нас круглые сутки с грохотом разъезжают громадные грузовики, а военные напиваются в пабе и потом затевают драки с местными парнями. Кстати, недавно и у нас случилось кое-что интересное. Вы слышали, что на землях Фарли нашли труп?

– Миссис Финч что-то такое говорила. Парашютист, кажется? Несчастный случай – купол не раскрылся?

Она придвинулась ближе:

– А я считаю, что ничего случайного в этом нет. Труп увезли на армейской машине, а не перенесли в местный морг. Вы ведь понимаете, что это значит? Тут что-то нечисто. Муж считает, это вполне мог быть немецкий шпион, о них нынче много говорят. Его, наверное, послали устроить диверсию на авиационной базе, «спитфайры»[23] из строя вывести. – Она замолчала и огляделась, будто проверяя, не подслушивают ли их. – Ба, да что же это я! Заходите, выпейте чашечку чаю. Я как раз собиралась передохнуть.

– Большое спасибо, но мне пора, – ответил Бен. – В последнее время я совсем мало двигаюсь, целый день в конторе. И хотелось бы поглядеть, нет ли в деревне каких перемен.

– Да какие уж тут перемены, – сказала миссис Хантли. – Вы, наверное, слышали о тех чудаках, которые поселились в хмелесушильне? А Бакстеры, похоже, недурно зарабатывают на войне – явно разбогатели с некоторых пор. На дворе у них день-деньской кипит работа, но никто не знает, что именно они делают.

– Надо же, – протянул Бен. – Что ж, рад был с вами пообщаться. Мое почтение полковнику.

Бен направился было прочь, но тут миссис Хатли крикнула ему вслед:

– А, и еще доктор Синклер поселил у себя немца!

– Что? – Бен резко повернулся к ней и подошел ближе.

– Нам показалось, что у него немецкий акцент, – пояснила она. – Утверждает, что он беженец, но как тут разберешь? Они ведь вполне могли заслать таких людей вперед на случай вторжения, а когда придет время, те станут руководить операциями из нашего тыла.

– Но доктор Синклер ни за что не стал бы укрывать… – начал Бен.

Жена полковника покачала головой:

– Он чересчур мягкосердечен. И одинок с тех пор, как овдовел. Кто знает, сколько людей они обвели вокруг пальца таким же образом. Ведь мы, британцы, очень милосердный народ.

Она направилась к дому, срезав по пути большую желтую розу. Золотистые лепестки медленно упали на траву.

Бен продолжил путь вокруг деревенского луга, размышляя над услышанным. Его бы не удивило, выяснись, что Бакстеры подзарабатывают на стороне. Билли Бакстер никогда не казался ему порядочным, даже в детстве. Бен вспомнил, как однажды в церкви у кого-то пропал кошелек (они с Билли тогда были певчими). Его отец заподозрил, что кошелек украл Билли Бакстер, но им так и не удалось ни найти пропажу, ни выяснить правду.

По крайней мере, можно вычеркнуть из списка подозреваемых полковника с женой – впрочем, нельзя сказать, что он действительно их в чем-то подозревал. Пусть оба явно интересовались загадочным парашютистом и были не прочь о нем посудачить, но полковник как-никак отдал годы и годы служению родине в пекле Индии. Нынешний дом казался полковнику вновь обретенным раем. А вот доктор приютил немецкого беженца, и на это стоило обратить внимание.

Бен прошел мимо солидного, зажиточного викторианского дома мисс Гамильтон. Сколотив состояние на северных мануфактурах, ее отец перевез семью поближе к изысканному столичному обществу и подальше от дыма фабричных труб. Престарелая мисс Гамильтон была последней из семьи. Бен оглядел особняк. Интересно, заставили ее принять эвакуированных из Лондона или она по-прежнему живет одна с такой же старой служанкой по имени Эллен? Он задержался у кованых ворот, но так и не смог придумать подходящий предлог для визита.

Затем Бен постоял у военного памятника, прочел список местных парней, павших на Великой войне. Шестнадцать человек из одной деревеньки. В одной семье погибло трое братьев. Будет ли список длиннее после этой войны? Он вздохнул и пошел дальше.

Новое бунгало Бакстеров расположилось рядом с их строительной площадкой. Высокие ворота, ведущие к площадке, были закрыты, а изнутри доносился стук молотков. Кто же строит во время войны, удивился Бен, но тут же понял, что нужно ведь ремонтировать городские дома, пострадавшие от бомбежек. Неудивительно, что Бакстеры процветают.

Уроки только что закончились, и дети выбегали из старого школьного здания, толкаясь и пихая друг друга, чтобы поскорее пройти через калитку. Он заметил, как двое рослых фермерских сынков теснят худосочного мальчишку, которого он раньше не видел, и подошел к ним.

– Прекратить! – велел он. – Поберегите силы для немцев.

Тот из драчунов, что покрупнее, скривил губы в презрительной усмешке.

– Болтать-то все горазды, а как я погляжу, сами-то вы не воюете с немцами, как мой брат.

– Если я хромаю, Том Хаслетт, это еще не значит, что я не могу драться, – парировал Бен. – Имей в виду, в Тонбридже я был чемпионом по боксу среди юниоров, и бьюсь об заклад, что по-прежнему сумею отправить тебя в нокаут одним ударом. Да только я считаю, что нельзя драться с теми, кто слабее, и тебе тоже следовало бы это запомнить. А ну пошли отсюда все. По домам!

Глаза мальчишек нервно забегали, и они ретировались. Бен улыбнулся младшему мальчику.

– Я тебя раньше здесь не видел, – сказал он.

– Меня зовут Алфи, я из Лондона.

– А, так ты тот мальчик, что нашел труп?

– Верно.

– Не страшно было?

Алфи покачал головой:

– Да не, в Лондоне я видал и похуже.

– Ты отважный парень. Но ты должен уметь за себя постоять. Не давай себя в обиду.

Алфи вздохнул:

– Так они ж по нескольку как навалятся. И все как один агромадные.

– Хочешь, научу тебя паре боксерских приемов, пока я еще не уехал?

– Правда? – с надеждой спросил Алфи.

– Я, конечно, не одобряю драк, – добавил Бен и подмигнул. – Я же сын викария, сам понимаешь.

Алфи широко улыбнулся.

– Что говорят в школе об этом твоем парашютисте? – поинтересовался Бен, когда они вместе направились прочь.

– Никто ж ничего не знает. Одни говорят, дескать, немецкий шпион. Мол, фрицы скидывают парашютистов куда ни попадя, чтобы, когда будет вторжение, они перерезали телефонные провода и все такое прочее.

– Значит, местные уверены, что будет вторжение?

– А как же, – ответил Алфи. – Этот лорд, ну, который из Фарли, даже учения устроил, показывал нам, как драться вилами и лопатами. Только, как по мне, не больно-то это нам поможет против танков и самолетов с бомбами, правда?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – успокоил его Бен. – Но если дойдет… – Фраза повисла в воздухе.

Расставшись с юным Алфи, он двинулся дальше по деревне, размышляя о том, что сказал мальчик, – будто парашютиста прислали для диверсионных акций перед вторжением. Однако при нем не было инструментов, чтобы, к примеру, резать телефонные провода. Следовательно, кому-то из местных жителей предстояло передать ему эти инструменты и, возможно, пустить на постой. Бен остановился у приемного кабинета доктора, подумал, покачал головой и не стал заходить. Он знал доктора всю жизнь. Не тот это был человек, чтобы обманывать своих и селить у себя предателя.

Разделив с отцом легкий ужин – крутое яйцо и салат, – Бен решил, что нельзя сидеть сиднем каждый вечер и вести светские беседы, раз его прислали сюда по делу.

– Я, пожалуй, схожу в паб, отец, – сказал он. – Вдруг увижу кого-нибудь из старых приятелей.

– Хорошая идея, – кивнул преподобный Крессвелл.

– Хочешь пойти со мной? – предложил Бен.

Викария это, похоже, позабавило.

– Я? Благодарю за приглашение, но я, пожалуй, не гожусь для прогулок по пабам. Ты же знаешь, я ограничиваюсь одной рюмкой хереса, остальным посетителям такое не понравится. А ты иди, мой мальчик. Иди, развейся. Одному Всевышнему известно, долго ли нам еще вкушать пусть даже мелкие радости.

Бен кивнул, хотел сказать что-то ободряющее, да так ничего и не придумал. Маловато сейчас причин надеяться на лучшее. Вдруг через год они уже будут пить немецкое пиво? Или голодать? Прозябать в рабстве? Томиться в концлагерях? О таком даже думать не хотелось.

На фоне розового заката носились летучие мыши, галдели грачи, устраиваясь на ночлег в кронах высоких деревьев за домом священника. Обогнув деревенский луг, Бен направился в «Три колокола». Он толкнул дверь паба, и изнутри донесся приятный гул голосов. Мужчины, сгрудившиеся у барной стойки с кружками пива, дружно обернулись.

– Добрый вечер, мистер Крессвелл, – сказал бармен. – Рады снова видеть вас дома.

Бен подошел к барной стойке и заказал пинту пива.

– Так ты надолго или просто заскочил отца проведать? – поинтересовался один из мужчин.

– Да вот урвал пару дней отпуска, – пояснил Бен. – Хорошо хоть ненадолго выбраться из Лондона.

– Много повидал бомбежек? – спросил другой.

– Не без того, – ответил Бен. – Но к ним привыкаешь. На работе никто и головы уже не поднимает, когда ревет воздушная тревога.

– А что за работа? – спросил другой.

– Да в одном министерстве.

– Чем именно занимаешься?

Бен усмехнулся:

– Ты же понимаешь, нам запрещено обсуждать работу.

– «Запрещено обсуждать работу», – повторил чей-то голос у них за спиной, и Бен обернулся. К ним направлялся тощий парень с ярко-рыжими волосами. Билли Бакстер, сын строителя. Бен почувствовал, как рука сжимается в кулак. Когда они были детьми, Билл любил его изводить. Теперь он ухмылялся. – У тебя, значит, секретная работа, да, Бен?

– Запрещено обсуждать, он же сказал, – вмешался один из мужчин постарше.

Бен перевел взгляд на рыжего.

– Я смотрю, ты тоже не в военной форме, Билли Бакстер, – заметил он.