– Что могла бы?

– Ну, рассказать об этом? Сейчас есть только мое слово против его. Но если ты подключишься, нас будет уже двое. Может, и еще кто-то признается. Но главное – даже двух наших случаев будет достаточно, чтобы всем все стало окончательно ясно.

Мирошина оторвалась от созерцания своей крышечки и вперилась глазами в Ингу. По тому, как она молчала, Инга уже догадывалась, что ответ ее не обрадует, тем не менее лицо у Мирошиной оставалось задумчивым.

– И что ты мне предлагаешь?

– Они проводят проверку. Когда вызовут тебя, расскажи об этом!

– Меня уже вызывали. По-моему, они уже весь наш отдел вызывали. Ты не знала? Ну да, остальные предпочитают при тебе это не обсуждать. В общем, я уже ходила и ничего не сказала.

Инга, кажется, впервые сделала глоток кофе.

– А о чем у тебя спрашивали? – поинтересовалась она, желая скрыть разочарование. Ее не только расстроило, что Мирошина промолчала, но и задело оброненное замечание, что остальные при ней стараются ничего не обсуждать.

Мирошина неопределенно пожала плечами и тоже наконец отпила кофе.

– Да ерунду всякую, если честно. Какая атмосфера в коллективе. Нравится ли мне работать с Ильей. Как у меня складывались отношения с тобой. Как у тебя складывались отношения с остальными. Замечала ли я что-то между тобой и Ильей. Могу ли я вспомнить случаи неадекватного поощрения им тебя.

– И что ты ответила?

– Ответила, что ничего не знаю. Мое мнение: я не хочу в это встревать. Чем меньше я скажу, тем лучше.

– Но при этом ты решилась рассказать мне, что Илья к тебе приставал. Я очень это ценю и понимаю, как тебе непросто, поэтому ужасно благодарна. Только, видишь, если я одна буду знать об этом, ничего не изменится. Вдруг моих обвинений покажется мало и они его восстановят?

Пока Инга говорила, Мирошина продолжала ввинчиваться в нее взглядом. Выдержав паузу, она произнесла, сделав особое ударение на первое слово:

– Я точно ничего никому говорить не буду.

Инга сжала губы от досады, но в следующую секунду ее озарило:

– Постой. Ты ничего говорить не будешь, а если я скажу? Мне уже терять нечего. Я могу написать еще один пост. Тогда ни у кого не останется сомнений. Главное, ты будешь готова подтвердить?

– Я сказала тебе, что не хочу встревать. Просто знай, что ты не одна. – Мирошина поднялась со стула. – Я сама всем об этом рассказывать не буду. Дальше сама смотри. Мне надо в дамскую комнату, так что ты иди, увидимся наверху.

Она вышла из кофейни, оставив недопитый стакан на столе. Инга посидела несколько секунд в одиночестве, а потом направилась в офис.

Пока она ехала в лифте, внутри нее, словно следуя за движением кабины, нарастало воодушевление. Понимала ли Мирошина, какой царский подарок ей сделала? Ингины обвинения против Ильи выглядели неубедительно – теперь, когда на горизонте замаячило подкрепление, она могла позволить себе признаться в этом. Но если добавить к ним слова Мирошиной, то все становилось ясно как день. Ни одна комиссия не устоит против таких доказательств. Илью уволят, Инга победит. Интервью, Париж, икона феминизма.

Пока она стремительно шагала между столами к своему месту, ей стало немного совестно перед Мирошиной. Та поделилась с ней тайной, а Инга даже толком не могла пробудить в себе сочувствие, все заслоняло предвкушение торжества. Однако Мирошина неспроста рассказала ей об этом. Что бы она ни говорила в конце, она никогда бы не призналась Инге, если бы не хотела сделать свою историю публичной. Молчала же она до этого много месяцев, значит, могла бы молчать и дальше, но совершила осознанный выбор в пользу откровенности.

Инга бросила приветствие Галушкину и Аркаше – Алевтины еще не было – и поскорее включила компьютер. Открыв фейсбук, она застрочила:

«Могло показаться, что в истории с Бурматовым наступило затишье, и в определенном смысле это действительно так – в офисе проводится «внутреннее расследование», промежуточных результатов, разумеется, не говорят, а финальный станет известен позже. Самого Бурматова временно отстранили от работы, однако, как сказано в письме от руководства, само по себе это «не является признанием вины». Так вот, у меня появилось кое-что, делающее эту вину очевидной».

Но ведь она обещала Кристофу не подливать масла в огонь. Инга поставила точку и замерла над клавиатурой. Он просил ее не писать посты, чтобы – как он там сказал? – «снизить градус дискуссии», а она сейчас делает прямо противоположное! Но что же тогда, промолчать? Невозможно. У нее в руках доказательства, безусловное подтверждение ее правоты! Как отказаться от удовольствия ткнуть их всем в лицо? К тому же она обязана женщинам, которые ее поддерживали, которые восхищались ее смелостью. Да она сама себе обещала идти до конца!

Если вдуматься, то Кристоф просил ее не развивать предыдущий скандал. А это уже был совсем другой. Инга не обманывалась насчет того, как начальство примет такой иезуитский аргумент, но прагматично полагала, что чем весомее будут доказательства ее правоты, тем свободнее она сможет диктовать условия. Пока ее единственным козырем были ее собственные слова, компания могла проводить проверку и отмалчиваться, оберегая свою репутацию. Но если Инга приведет свидетеля, более того – другую жертву, то сомнений не останется. Кто знает, может, тогда ей предложат не просто переехать в Париж, а переехать с повышением. Инга желчно усмехнулась себе под нос. Если таким образом они покупали ее, что ж – она продаст себя подороже.

Сдув со лба прядь волос, она стала писать дальше:

«Я не единственная. До меня Бурматов уже домогался другой девушки, моей коллеги. Я не буду писать здесь ее имя, но, если нашим внутренним расследователям оно понадобится, они без труда его узнают.

Коллега сама рассказала мне обо всем. В отличие от моих отношений с Бурматовым, ее продлились недолго. Она говорит, что старается обо всем забыть и делает вид, что ничего не случилось. По ее словам, если бы не мой пост, она никогда бы не призналась. Я же сразу вспомнила, что Бурматов наедине со мной регулярно плохо о ней отзывался. Я не понимала, в чем причина, это казалось мне неэтичным и совершенно непрофессиональным. Теперь все стало ясно. Очевидно, он просто мстил ей, как мне, но злость на меня у него свежее и больше.

Это уже ДВА вопиющих нарушения корпоративного кодекса и рабочей этики, а просто с человеческой точки зрения – вообще стыд и позор. Я очень надеюсь, что УЖ ЭТО без внимания не останется».

Инга пробежала глазами пост с самого начала. Два капслока в одном абзаце, пожалуй, выдавали в ней некоторую горячность, но она не стала ничего исправлять. Это было адресовано начальству, а не людям в фейсбуке.

Часть с личностью Мирошиной была слабовата, да и сама ее история звучала туманно. Инга запоздало пожалела, что не настояла на подробностях. Перечитывая, она ощущала неприятную шероховатость, как от плохо подогнанной детали. Однако откладывать публикацию она не собиралась. Сейчас или никогда. Может, так даже правильнее, ведь надо подумать и о Мирошиной. Упоминать ее имя без прямого согласия было некрасиво, а жанр постов в фейсбуке все равно не предполагает документальной точности. Инга попробовала заменить слова «они без труда об этом узнают» на «я его скажу», но потом вернула как было. Демонстративно брать на себя ответственность не хотелось, лучше пусть все звучит обтекаемо. Если Кантемиров захочет узнать, что это за таинственная коллега, Инга, конечно, скажет. И Мирошина скажет – будучи уже наполовину рассекреченной, какой смысл отпираться?

Инга храбро щелкнула мышкой, отправляя пост в свободное плаванье.

На этот раз спрятаться и переждать момент, когда все прочитают, ей не хотелось. Переход Мирошиной на ее сторону укрепил Ингину твердость. Она скопировала ссылку на пост и отправила ей его в телеграме. Мирошина прочитала сообщение, но ничего не ответила. Ее все еще не было на месте, но когда пять минут спустя она наконец-то появилась, то, поздоровавшись со всеми, на Ингу не посмотрела. Инга же, наоборот, впилась в нее глазами, стараясь рассмотреть на ее лице знак ободрения или хотя бы соучастия, но не обнаружила ничего – выражение Мирошиной было лишено всяких эмоций. Сев за стол, она отгородилась монитором.

Ингу царапнуло это безразличие, но она решила пока не придавать ему значения. Если бы Мирошина была зла, наверняка бы что-то ей написала. Возможно, ей нужно время, чтобы осознать свою новую роль, кроме того, она, должно быть, страшно напугана в преддверии скорой реакции коллег. Инга обновила фейсбук. Под ее постом появились первые комментарии.

Сначала она воспряла духом: в первом же было написано, что сомневаться не приходилось, такие инциденты, как Ингин случай с Бурматовым, редко возникают на пустом месте. Однако следующие комментаторы были настроены вовсе не так однозначно. А что это за странная коллега? Почему она не пишет сама? Почему Инга не называет ее имя? Бережность к чувствам других – это, конечно, хорошо, но если уж рассказывать историю, то до конца. И кроме того, что это за история? Из поста ничего не ясно. Коллега с Бурматовым встречалась? Он принуждал ее к сексу? Секс вообще был или все ограничилось приставанием? Может, он ей просто комплимент сделал, а теперь она решила примазаться к громкой истории? Или, может, Инга вообще все это выдумала?

Инга ошеломленно водила глазами по строчкам, а потом отмотала страницу выше и еще раз перечитала пост. Да, имя Мирошиной и детали их с Ильей романа, несомненно, придали бы ему веса, но ведь он, как и первое Ингино признание, держался на ее честном слове. Почему в первый раз ей поверили, а теперь, когда она добавила подробностей, вдруг усомнились?

– Ты что, опять пост написала? – вдруг воскликнул Галушкин.

Аркаша с изумлением посмотрел на него, а потом на Ингу.

Инга в свою очередь покосилась на Мирошину, но ту по-прежнему надежно скрывал монитор.

– И что это за коллега? – продолжал Галушкин, глядя в компьютер и медленно прокручивая колесо мышки. – Кто тебе это наплел?

Инга опять с надеждой бросила взгляд туда, где сидела Мирошина. Ну же, покажись, мысленно взмолилась она. Ответь ему!

Из-за мирошинского монитора не раздавалось ни звука.

Инга как бы невзначай немного отъехала от стола, чтобы изменить угол обзора. Мирошина сидела, уставившись в экран с озабоченным видом. На Галушкина она не смотрела, будто не слышала его.

– Ну, Инга? Тебе это кто-то рассказал? Или ты сама это выдумала?

– Мне это кто-то рассказал, – отчеканила Инга, испепеляя Мирошину взглядом. Та не реагировала. – И я уверена, что этот человек подтвердит мои слова.

– Инга, хорошо, что ты на месте, – раздался в отдалении голос Алевтины. Она спешила к столу и выглядела встревоженной. Обернувшись, Инга увидела, что несколько человек, сидевших неподалеку, тоже подняли головы, услышав эти слова, и посмотрели сначала на Алевтину, а потом на саму Ингу, причем на нее явно дольше, чем следовало. – Тебя там зовут. Кантемиров. Сказал срочно.

Инга не торопясь встала из-за стола. От Алевтины, стоявшей рядом, сильно пахло духами, и Инге показалось, что с этим пряным тяжелым запахом ее обволакивает мрачное предчувствие.

– А ты откуда знаешь? – спросила она.

– Я только что от него. Уже уходила, но задержалась в приемной. Он в последний момент и попросил тебя позвать.

Когда Инга вошла в приемную, кантемировская секретарша скользнула по ней равнодушным взглядом и ничего не сказала. Инга помнила, что она и в прошлый раз не проявила интерес, и подумала, что та, может быть, ничего не знает. Однако секретарша сняла телефонную трубку и сказала в нее:

– Сергей Степанович, Соловьева пришла, – и Инга поняла, что она отлично осведомлена. На ее невозмутимом лице теперь явственно проступало лицемерие. Сколько еще людей в офисе, которые вроде бы не обращали на нее внимания, на самом деле просто изощреннее, чем другие, его скрывали?

Секретарша положила трубку и кивнула на дверь. Инга вошла.

На этот раз Кантемиров был один и стоял у окна, заложив руки за спину.

– Вы написали новый пост, – не оборачиваясь, проинформировал он Ингу, словно сама она не догадывалась.

Инга помедлила в дверях, не зная, куда ей нужно сесть. Стула на этот раз не было. Подумав, она осторожно приблизилась к Кантемирову и замерла в метре от него, вполоборота к окну, лицом к начальнику.

– Да, – согласилась она, хотя Кантемиров вроде бы тоже в подтверждении не нуждался.

– Вы можете назвать имя коллеги, о которой вы пишете? Она готова подтвердить вашу историю?

– Она рассказала мне об этом по секрету. Сказала, что вы уже вызывали ее и она с вами беседовала, но тогда ни в чем не призналась. Но я думаю, теперь она подтвердит. Это Светлана Мирошина.

Кантемиров продолжал разглядывать пейзаж. Он молчал так долго, что Инга невольно покосилась за окно, чтобы понять, что там его увлекло.

– Проверка почти закончена, – наконец отмер он. – У нас было готово решение, которое, надеюсь, всех бы устроило. Хотя в таких случаях никого обычно ничего не устраивает, что бы ты ни делал. Но теперь с этим вашим новым разоблачением все придется еще раз пересмотреть. Вы планируете подавать в суд?

На последних словах Кантемиров резко повернулся к Инге.

– Нет… – пробормотала она, немного опешив. – Не думаю… То есть это зависит от решения. Не знаю, я так далеко не заглядывала.

– Да не так уж это и далеко. Но если не планировали, то хорошо. Это, разумеется, ваше право, но я бы предпочел решить дело миром. Хорошо, если вы того же мнения.

Кантемиров отошел от окна и направился к столу. Инга осталась стоять на месте.

– И что вы собираетесь делать?

– Поговорим еще раз со всеми. Что мы еще можем делать, – в голосе Кантемирова послышалось раздражение. – Спасибо, вы можете идти.

Инга помялась у окна. Кантемиров казался ей сегодня усталым и совсем не страшным, поэтому ей вдруг пришла в голову мысль, что если она сейчас найдет правильные слова, то сможет все объяснить ему по-человечески, и тогда он посочувствует ей и поддержит.

– И еще знаете что? Я думаю, вам лучше сегодня пойти домой, – вдруг сказал Кантемиров, после чего грузно опустился в кресло. Оно под ним просело и как будто выдохнуло.

– Домой?

– Да. Я думаю, так для всех будет лучше.

– В каком смысле? Вы меня тоже решили отстранить от работы, как Бурматова?

– Нет-нет. Никакого отстранения. Считайте это выходным. Отдохните пару дней, а когда проверка завершится, вернетесь.

Инга с недоумением продолжала смотреть на Кантемирова. Он откашлялся и взялся за телефон, видимо намекая, что разговор окончен.

– И как я пойму, когда проверка завершилась? – наконец спросила она.

– Ну, мы вам сообщим сразу же, – сказал Кантемиров и добавил с поспешностью, словно хотел таким образом Инге польстить: – Вы все-таки важнейший участник этой истории.

Инга еще несколько секунд поискала в себе те проникновенные слова, которые могли бы склонить Кантемирова на ее сторону, но поняла, что возможность, если она и была, уже упущена. Она вышла из приемной, бросив недружелюбный взгляд на апатичную змею-секретаршу, спустилась на свой этаж и, подойдя к столу, принялась швырять вещи в сумку.

– Ты уходишь? – осторожно спросил Аркаша, оторвавшись от компьютера и некоторое время понаблюдав за ней. Остальные делали вид, что совершенно не интересуются Ингиными сборами.

– Да. Мне дали выходной.

Галушкин хмыкнул, глядя в какой-то листок. Неясно было, его хмыканье относилось к тому, что там написано, или к тому, что сказала Инга. Она с силой вырвала зарядку из розетки и, скомкав, затолкала ее в сумку. Хмуро оглядев всех, Инга процедила:

– Ну, до скорого.

Ей нестройно ответили, но она смотрела только на Мирошину. Та вместе со всеми открыла рот и беззвучно пошевелила губами, обозначая прощание, но глаза на Ингу так и не подняла.



Максим считал, что это даже к лучшему. «Зачем тебе тусоваться в этом серпентарии, – увещевал он. – Они будут на тебя пялиться, пока эта проверка не закончится. Вот уволят Бурматова, и вернешься в офис героиней. А потом уедешь в Париж. Боже мой, что я буду делать, когда ты уедешь в Париж!» Инга не разделяла его оптимизм. Она считала, что отстранение, или «выходной», – как ни назови, все одно и то же – уравнивало ее в глазах остальных, в первую очередь проверяющих, с Ильей. Так она как будто приобретала ауру виновности.

Комментарии в фейсбуке тоже не способствовали душевному подъему. Под постом люди продолжали делиться сомнениями, да и сам он почему-то разошелся совсем не так, как первый. По крайней мере, известные феминистки на этот раз не торопились про него писать. На странице Ильи тоже почти не прибавилось постов: появилось только одно сообщение, хотя раньше их было по несколько в день. Какая-то незнакомая Инге женщина требовала от него ответа, ссылаясь на новые обвинения. Илья по-прежнему молчал.

Мать тоже молчала. Маятник внутри Инги опять качнулся прочь от раскаяния в сторону обиды, но теперь это была не та прежняя, заносчивая обида, а, наоборот, жалостливая и обращенная к миру в целом. Инге хотела, чтобы ей посочувствовали, приласкали и погладили по голове. Мать не спешила оказывать ей поддержку, и это казалось Инге жутко несправедливым, но она так нуждалась в ней, что уже была готова пренебречь гордостью. Поэтому, бесцельно проведя остаток своего первого «выходного» дня, Инга не выдержала и написала ей: «Хочу заехать. Ты дома?» Мать прочитала сразу же, но не отвечала пять минут, что взвинтило Ингину потребность в любви, отчаяние и обиду до предела. «Дома, приезжай», – наконец написала мать, и Инга поехала.

Едва переступив порог, она спросила себя, что вообще заставило ее думать, будто здесь она найдет понимание. Мать выглядела ровно как всегда: белоснежная взъерошенная стрижка (на других женщинах она могла бы смотреться нелепо, но матери безупречно шла), льняная кирпичного цвета рубашка, серебряные кольца на пальцах и лицо как прекрасная пустая чаша – любоваться ею со стороны и не испить ни капли.

Гектор бросился к Инге и носом ткнулся ей в ноги. Инга погладила его по голове, отчего он пришел в восторг, завилял хвостом и даже привстал на задние лапы, чтобы достать до Ингиного лица.

– Проходи, – сказала мать. – Сейчас чай поставлю.

Инге было жарко и чая совсем не хотелось, но это был обязательный ритуал, который они с матерью исполняли, поэтому она даже не подумала сказать нет.

Мать, как обычно, вскоре принесла поднос с чашками и чайником и расставила их на столе. Она ничего не говорила и, даже усевшись в кресло и сделав глоток, продолжала молчать. Инга подумала, что если и она не раскроет рта, то они с матерью могут просидеть в абсолютной тишине до тех пор, пока Инга не соберется домой. Она вдруг рассвирепела. Почему сочувствие и ласку ей приходится выгрызать зубами?

– Ну, как на работе? – спросила мать, поставив чашку на стол.

– Плохо, – резко ответила Инга.

Мать переплела пальцы под подбородком и задумчиво на нее посмотрела.

– Могу себе представить.

– В самом деле?

Мать не отреагировала на сарказм, а Инга устыдилась своей вспышки.

– У меня сложный период, – промямлила она. – А еще… еще меня сегодня отстранили.

И сказав это, Инга вдруг почувствовала, как лицо ее скривилось, словно какая-то сила смяла его, голос надломился и из глаз потекли слезы.

– Они сказали, что это выходной, – проскулила она, нисколько не стараясь сдержаться и не вытирая слез. Они струились по щекам и повисали на подбородке, прежде чем упасть на Ингину футболку. – Но это не выходной! Они говорят… вернусь… когда проверка закончится. А я боюсь, чем она закончится…

Мать легко встала со своего кресла и села на подлокотник Ингиного. Та сразу же прижалась к ее боку, зарыдав пуще прежнего, и потянулась было обнять ее, но в последний момент что-то помешало ей это сделать, и Инга бессильно опустила руки. Она продолжила, однако, сидеть, уткнувшись в материнскую кирпичную блузку, и щедро орошала ее слезами.

Мать застыла на подлокотнике как изваяние, а потом все же провела ладонью по Ингиным волосам. Инга всхлипнула и тут все же порывисто ее обняла, но мать опять словно окаменела. Инга разжала руки и тут же отстранилась.

– Извини, – пробормотала она, стирая слезы со щек. – Я не хотела плакать.

Мать так же легко поднялась и пересела обратно в свое кресло. Инга с тоской подумала, как упоительно было бы обрушиться на нее за это равнодушие, за это тщательно отмеренное сострадание. Гнев был бы куда благороднее, чем унизительная жалость к себе, но она не испытывала гнева. Злиться на мать было все равно что на океан или на луну – какое им дело, прекрасным и величественным, до обычных смертных? Нужно утешаться тем, что они просто есть.

Мать подлила ей чаю, хотя Инга еще не сделала ни глотка.

– И долго у вас с ним все это продолжалось?

– С декабря. – Инга шмыгнула носом. – Он даже хотел, чтобы я переехала с ним в Париж!

– Так он был влюблен в тебя.

– Да не был он в меня влюблен! Ни в кого он не был влюблен! Наверное, никогда. Он отвратительный, омерзительный… Думал только о себе!

– Зачем тогда ты с ним оставалась?

Ингин пыл, налетая на материнское спокойствие, каждый раз разбивался и рассеивался, как волна, и ей приходилось молчать по несколько секунд, приходя в себя от столкновения.

– Потому что я боялась уйти, – прошипела она. – Ты читала мой пост? Он манипулятор. А я дура. Он втянул меня в эти отношения против воли и удерживал в них.

– Ну он же не буквально тебя запертой в подвале держал, – пожала мать плечами. – Я понимаю, ты боялась потерять работу. Но, если честно, ты ведь сама в это впуталась, хотя с самого начала могла понять, что ничего хорошего не выйдет.

Инга посмотрела на нее блестящими глазами.

– То есть, по-твоему, это я виновата?

– Я не говорю, что ты виновата. Но я вообще не понимаю всех этих новых веяний. Мужчины всегда ведут себя одинаково. Они с первобытных времен охотники, захватчики…

– Господи, мама…

– …но это вовсе не значит, что женщины – бессловесные жертвы. Это компромисс, общественный договор: мужчины размахивают оружием и идут в атаку, но только женщина на самом деле решает, сдаваться ей или нет.

– Жертве изнасилования ты тоже это скажешь?

– Но ты не жертва изнасилования.

– Откуда ты знаешь?

Мать некоторое время молчала, изучая ее лицо немигающим взглядом. Инга под этим взглядом замерла, как мышь под веником, не меняя выражения лица. Оно оставалось обиженным и вызывающим. Инга пожалела, что не выглядит надменнее и трагичнее, но теперь уже было поздно.

– Он сделал это силой? Тогда почему ты сразу не сказала? Почему не позвонила в полицию?

– Как будто полиция бы что-то сделала, – с досадой бросила Инга, но тут же прикусила язык. Как бы ей ни хотелось очернить Илью, прямую ложь она не могла себе позволить. – И вообще, дело не в этом. Нет никакого общественного договора, есть мужчина, который пользуется своим положением и ставит тебя в невыносимые условия, а ты не можешь отказаться.

Мать взяла чашку тонкими пальцами, отхлебнула.

– Я думаю, все было немного не так. Он молодой и симпатичный. Я посмотрела фотографии. Ты увлеклась поначалу, было весело, ты подумала, что большого зла не случится. А потом все зашло слишком далеко.

– Ты в самом деле так думаешь? – горько прошептала Инга, надеясь, что мать устыдится. В ее замечании была доля истины, но именно поэтому Инга хотела, чтобы она взяла свои слова назад, устыдилась, что несправедливо ранила дочь.

– Я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Но мне все же кажется, перекладывать всю ответственность на одну из сторон неправильно. Возможно, потом он действительно вел себя ужасно, но ты поспособствовала этому в самом начале.

– Знаешь, я, наверное, пойду.

– Не обижайся на меня. Еще раз говорю: я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Но разве нельзя было решить эту ситуацию как-нибудь по-другому? Не писать сразу в фейсбук, а поговорить с ним, например?

– Ты думаешь, я не пыталась с ним поговорить? – почти закричала Инга. Она начала уже вставать с кресла, но тут рухнула обратно. – Ты что думаешь, мы «поцапались один раз», как пишут эти комментаторы, и я сразу решила пост накатать? Ты не представляешь, что он заставлял меня делать! Да ты даже вообразить себе такое не можешь! Ты не знаешь, что мне приходилось терпеть! У тебя такого никогда не было!

– Ты не знаешь, что у меня было, – с застывшим лицом, очень спокойно произнесла мать. Голос ее, однако, стал как будто немного выше. – Я работаю на телевидении. Повидала всякого. И если ты думаешь, что ко мне не приставали начальники, то ты очень наивна.

Мать снова поднесла чашку к губам, сделала микроскопический глоток и осторожно вернула ее на блюдце. Фарфор издал нежный короткий звон.

– И знаешь что? Мне ни разу не пришлось ни на кого жаловаться. Разные бывали ситуации. Но если я говорила нет, это было нет. А если я молчала, то потом встречала последствия без жалости к себе.

– Я все-таки пойду, – сказала Инга.



На следующий день была суббота, и погода стояла отменная. Солнце било в окна, ложась на пол Ингиной комнаты большими янтарными прямоугольниками, очень теплыми, если на них встать. Инга обычно чутко реагировала на погоду, и солнечное утро было способно исцелить ее от любой хандры. Сегодня она тоже по привычке обрадовалась, но, повалявшись в кровати, сходив в душ и устроившись с кружкой у подоконника, поскучнела. Два свободных дня без определенных планов казались вечностью. Еще хуже было от мысли, что двумя днями ее свобода может не ограничиться. Чем на выходных занимаются нормальные люди? Чем она сама занималась, например, на прошлых?

Внезапно у нее родилась идея позвонить Антону. С того вечера в баре они больше не виделись, и хотя он несколько раз писал Инге, она отвечала так сухо, что, по всей видимости, отбила у него охоту делать новые попытки. Встреча с ним была бы отличным способом занять время, но, уже взяв телефон, Инга вдруг заколебалась. Однажды она уже думала, что неосведомленность Антона о ее двойной жизни словно помещает его в другую реальность, куда и сама Инга может сбежать. Там не было Ильи, не было измены, все представлялось ясным, правильным и простым. Она по-прежнему так чувствовала, но вместо радости это вызвало мучительную боль. Ведь Илья был, и измена была, а теперь она и вовсе разрослась до масштабов скандала. Закрывать глаза и делать вид, будто все хорошо, Инга больше не могла, а признаться Антону не хватало сил. Сначала нужно разобраться со всеми проблемами, а потом, когда совесть будет чиста, можно и увидеться.

Поэтому вместо Антона Инга написала Максиму, который оказался не занят и сам предложил куда-нибудь съездить. Они иногда выбирались в интересные места в Подмосковье. Единственным критерием интересности, который они признавали, была заброшенность. За последние несколько лет они изъездили все разрушенные усадьбы, обветшалые церкви и аварийные больницы, которые нашли в окрестностях. Максим их все называл «руина», в единственном числе, поэтому про эти путешествия они так и говорили: «съездить на руину». Вот и сейчас они решили, что давненько не посещали никаких руин, и через полчаса синхронного гугления выбрали новую цель. Ею стал заброшенный военный городок под Клином.

Им пришлось немного поплутать по лесным дорогам, несмотря даже на то, что Максим посмотрел на форуме видео с инструкцией, как добраться. Видео было 2014 года – городок этот явно не пользовался большой популярностью у любителей экстрима. С ним не было связано никаких душераздирающих легенд, а ближе к Москве встречались места поинтереснее, но там Инга с Максимом уже бывали.

Наконец перед ними показалось здание КПП с выбитыми стеклами. Дальнейший путь преграждал бетонный блок, поэтому они бросили машину и дальше пошли пешком.

Дорога от КПП была выложена огромными серыми плитами. Они лежали вкривь и вкось и напоминали Инге взломанный на реке лед. Лес обступал дорогу стеной, и даже не верилось, что где-то рядом за деревьями скрывается целая военная база. Было жарко и очень-очень тихо.

– Ты когда-нибудь терялся в лесу? – спросила Инга, шагая вслед за Максимом по нагретому бетону.

– Никогда. Но в детстве это был мой главный страх.

– Почему?

– Слышал какую-то историю про ребенка, заблудившегося в тайге. Представлял, что бы я делал на месте того пацана. Что бы я ел, пока меня не найдут, где бы спал. На уроке ОБЖ нам рассказывали про ориентирование на местности, и я очень старался все запомнить. Ну, знаешь, мох обычно растет с северной стороны дерева и все такое. И я запоминал, только не мог понять, чем мне поможет знание сторон света.

– Я в детстве выяснила, что у людей шаг одной ноги чуточку длиннее, чем другой. Поэтому если долго-долго идти как будто прямо, то на самом деле ты постепенно будешь забирать немного вправо или влево и за несколько дней можешь просто сделать круг.

– Хорошо, что я этого не знал.

– А чего ты боялся? Волков?

– И волков. И медведей. И что умру от голода. Монстров тоже боялся.

– Монстров?

– Ну да. Лес, темнота. Вдруг меня подкарауливает за деревом йети.

– Они вроде в горах живут.

– Люди, которые в принципе боятся йети, обычно не заморачиваются такими тонкостями. Но я вот вырос, а до сих пор чувствую себя неспокойно, если иду по лесу в хвосте группы.

– Почему?

– Ну, потому что тех, кто сзади, первыми похищают и едят. А остальные даже не заметят пропажу.

Инга всерьез обдумала это замечание, неожиданно осознав, что идет в их паре последней.

– Нет, – наконец убежденно сказала она. – Идти в хвосте, наоборот, лучше. Так к тебе никто не подкрадется. Услышал шаги за спиной – значит, по-любому йети. Может, и спасешься.

Лес неожиданно отступил, и дорога влилась в военный городок. Впрочем, то, что даже комичное слово «городок» – обозначение для этого места слишком лестное, Инга поняла сразу.

По бокам от бетонной дороги на равном удалении стояли два пятиэтажных дома. Это были самые большие постройки здесь – невероятно, что их не было видно сразу, еще у КПП. Кроме этих домов, тут имелся магазин – Инга опознала его по четырем уцелевшим буквам на вывеске, какой-то непонятный барак, круглая водонапорная башня в отдалении и монумент. Перед монументом Инга остановилась и долго рассматривала его, задрав голову.

– Вот это жуть, – уважительно сказал Максим, подойдя и встав рядом. – Если б мне нужно было это каждый день видеть, я бы тоже отсюда сбежал.

Монумент представлял собой огромную каменную плиту, по мнению Инги здорово смахивающую на надгробие какого-нибудь великана. На плите был изображен город будущего: небоскребы, башни, шпили. В небо над городом взмывала ракета, рядом парил спутник, солнце ютилось в углу композиции. На фоне этой советской мечты возвышался солдат. В отличие от города, выбитого в камне, его изобразили в виде барельефа, выпуклым. Солдат был одет в шинель до пола и фуражку, но на месте лица у него была выбоина. Это неудачное ранение явно не являлось скульптурной задумкой, но, как ни странно, придавало монументу вид более законченный, бесповоротно превратив его в памятник постмодернистской хтони.

Кроме Инги с Максимом, в городке больше никого не было. Они окончательно в этом убедились, когда, побродив по единственной улице, забрались внутрь домов, чтобы исследовать и их. Следы человеческого присутствия, впрочем, виднелись повсюду: одинокий детский ботинок – неизменный атрибут ужастиков, обгоревшие книги, сломанная мебель, газеты, игрушки, бутылки и фантики, – однако именно из-за обилия такого знакомого, понятного хлама над всем городком стоял как будто особенно нежилой дух. Люди были, но ушли.

Блуждание по застывшим во времени квартирам Инге и Максиму скоро наскучило. Поначалу они еще охали, обнаружив то поломанный игрушечный грузовик, то сохранившиеся обои в цветочек, но постепенно грязь и запустение одолели их исследовательский задор. Они вышли на улицу и пошли в сторону водонапорной башни.

Снаружи после гулких бетонных домов казалось тепло и безопасно. Солнце сияло в вышине, лес шелестел от набегавшего ветерка. Инга даже немного пожалела, что легкомысленная летняя погода сводит на нет всю зловещую атмосферу.

Внутрь водонапорной башни проникнуть было нельзя, зато за ней, на самой окраине городка, они нашли еще одно странное строение. Максим с сомнением предположил, что это бывшее складское помещение, хотя, по мнению Инги, это был самый настоящий военный бункер. Здание было невысокое, хорошо сохранившееся. Сквозь дверной проем виднелся уходящий вглубь прямой коридор. Окон тут не было, поэтому конец коридора терялся во мраке. Зато хорошо было видно притолоку недалеко от входа, на которой яркой красной краской кто-то вывел: «Будь бдителен каждый день, каждый час».

– Ясно тебе? – назидательно заметил Максим, показав на надпись. – Ну что, полезем туда?

Инга, конечно, сказала, что полезем, хотя не могла похвастаться острым желанием. Черные недра здания казались ей менее приветливыми, чем даже заброшенные квартиры, но она видела, что Максим внутрь тоже не хочет, поэтому решила подать пример мужества.

От коридора в разные стороны отходили комнаты, и у некоторых из них даже сохранились железные двери. Окон в комнатах тоже не было, а из предметов – разве что мусор на полу и кое-где металлические балки, непонятные крепления в стенах и старые стеллажи.

– Не удивлюсь, если мы наткнемся здесь на мертвого бомжа, – проворчал Максим.

– Хорошо, если мертвого.

Путь себе они освещали фонариками телефонов. Инга заметила, что сеть здесь почти не ловила.

В конце коридора маячил еще один дверной проем, но за ним стояла непроглядная мгла.

– Туда не пойдем, – решительно сказал Максим. – Тут везде какое-то старое барахло, не на что смотреть.

Инга хотела поддеть его, но еще раз взглянула на темный провал в конце коридора и промолчала.

– Знаешь, что меня больше всего поражает в таких местах? – спросила она, когда они выбрались наружу. – Что по ним раньше кто-то ходил. Я себе представляю человека, который жил в одной из квартир, покупал продукты в магазине, написал краской: «Будьте бдительны». Все эти развалюхи – это как бы оболочка. Капсула времени. А внутри заключены судьбы всех, кто здесь бывал. И наша теперь тоже.

– Не очень понимаю, – поежившись, сказал Максим. – Мне жутко делается от одной мысли, что можно остаться заключенным в здании типа такого.

– Ну я же не буквально имею в виду. Просто эти старые места, они для меня как будто обладают памятью. Чем старее, тем больше, конечно. Все, что происходило в этих стенах, остается там навсегда. И когда мы там ходим, часть нас тоже остается. Меня поражает эта преемственность. Дом стоит и стоит, а люди в нем сменяются.

Они, не сговариваясь, зашагали к КПП. Телефон в Ингином кармане коротко прожужжал.

– Что там? – спросил Максим, потому что Инга вдруг остановилась как вкопанная.

– Письмо с работы, – упавшим голосом проговорила она. – Ждут меня в понедельник в девять. Проверка закончилась.



В ночь на понедельник Инга никак не могла уснуть и, то и дело проверяя время, все больше пугалась, что теперь уж точно проспит. Последний раз она видела на экране горящие цифры два ноль восемь, а когда вдруг проснулась и судорожно схватилась за телефон, он показывал шесть тридцать две. Будильник еще не звонил, но Инга сразу же встала. Поначалу она чувствовала себя на удивление бодро, но, взглянув в зеркало, показалась себе опухшей и помятой. Инга умылась, как обычно, сварила кофе, но едва уселась за стол, как тут же начала клевать носом. В глаза словно насыпали песка. Инга бездумно пролистала ленту фейсбука, поспешно проматывая старые посты о себе, которые неведомые алгоритмы только сейчас удосужились ей показать.

У разбитости, впрочем, были свои плюсы: Ингу нисколько не страшило предстоящее. Она вообще не думала о том, что ждет ее на работе. Подбираясь к этой мысли, мозг словно начинал буксовать, а потом незаметно сворачивал на другую колею, и Инга принималась думать о чем-то еще.

До выхода у нее было больше времени, чем обычно, поэтому, по чуть-чуть откладывая сборы, она, конечно же, опоздала. В приемную Кантемирова, куда ей было велено сразу же прийти, Инга влетела в девять ноль пять, на ходу поправляя прическу и думая только о том, что лицо у нее раскраснелось и наверняка блестит. Сердце громко бухало в грудной клетке. Апатичная кантемировская секретарша подняла глаза и впервые проявила какие-то эмоции: Инге показалось, что она недовольно поджала губы. Впрочем, это мог быть обман зрения. Не обращая на нее внимания, Инга метнулась к кабинету Кантемирова, два раза стукнула в закрытую стеклянную дверь и сразу же вошла.

Первое, что она поняла, – это что в кабинете было почти холодно из-за работающего на полную мощность кондиционера, а еще очень тихо – не считая шипения, с которым кондиционер исторгал воздух. Разгоряченную от спешки Ингу это резко отрезвило, и она на секунду замерла на пороге, пытаясь унять мандраж. Только после этого она увидела, что за огромным столом, как и в первый раз, сидят Кантемиров, начальница отдела кадров и главный юрист, а напротив них стоят три стула. На крайнем сидела Мирошина, которая бросила на Ингу быстрый взгляд, как только та вошла, и сразу же отвернулась. Остальные два места были пусты. Только когда фигура на периферии зрения шевельнулась, Инга посмотрела вбок и увидела Илью. Он стоял у окна лицом к ней, скрестив руки на груди.

Она не видела его с того разговора на парковке, и сейчас ей показалось, что это было очень давно. Инга не хотела смотреть на него долго, предпочла бы едва удостоить взглядом, но ничего не могла с собой поделать: она уставилась на Илью и глядела как зачарованная. Он был одет в джинсы и белоснежную рубашку с закатанными рукавами – вполне уместно, но расслабленно, словно намекая на свой статус временно отстраненного. Инга вдруг отчетливо увидела себя со стороны – какая она красная, растрепанная, в перекошенном после бега платье. Она постаралась незаметно его одернуть.

– Присаживайтесь, – сказал Кантемиров. – Мы вас ждали.

– Извините, – пролепетала Инга и тут же подумала, что не стоило этого говорить. Извинений никто не требовал, зато она автоматически почувствовала себя виноватой.

– Илья, присядешь?

– Спасибо, но я лучше тут постою.

Инга, пройдя вперед, уже не видела его лица, но голос его звучал безукоризненно вежливо и при этом с достоинством. Если бы она не знала Илью, эта интонация могла бы ее восхитить.

Инга опустилась на стул в центре и краем глаза посмотрела на Мирошину. Та сидела с очень ровной спиной, устремив взгляд строго перед собой. Казалось, что мыслями она находится далеко.

Кантемиров кашлянул.

– Перед тем как мы огласим результат проверки, я хотел предложить всем желающим высказаться. – Он обвел взглядом присутствующих. – Кто-то хочет что-то сказать?

Повисло молчание.

– Я бы хотела, – вдруг заявила начальница отдела кадров. – Коротко. Эта история глубоко меня затронула в первую очередь потому, что ее участники, – она прицельно посмотрела на Ингу, – не обратились к нам, а сразу вынесли обсуждение в публичное поле. Думаю, это усугубило ситуацию. Поэтому, Сергей Степанович, я бы хотела, чтобы еще одним итогом нашего разбирательства стали четкие инструкции по тому, как именно должны вести себя наши сотрудники. Я, конечно, надеюсь, что ничего подобного никогда больше не случится, но все-таки я настаиваю на формальной инструкции, которая была бы доведена до общего сведения.

Кантемиров кивнул.

– Да, мы это учтем. Конечно. Я и сам думал, что нам нужно разработать подробный гайдлайн на все случаи. Он у нас есть, но это, по сути, калька с инструкций наших западных коллег. Нам нужно переработать их под себя. Еще кто-нибудь? Илья?

Когда Илья заговорил, Инга машинально хотела обернуться, но в последний момент остановилась. Она только презрительно сжала губы и посмотрела на Кантемирова, как бы говоря: «Вы что, в самом деле будете слушать эту чепуху?»

– Мне особенно нечего добавить. Моя точка зрения вам известна. Да, у нас с Ингой был роман, который начался по обоюдному согласию. Никто никого не принуждал. Просто два человека, которые оказались увлечены друг другом и позволили этому увлечению перерасти во что-то большее. Я знаю, что такие отношения у нас не поощряются, но в защиту себя и Инги могу сказать, что это никогда не отражалось ни на нашей работе, ни на работе остальной команды. Никогда до этого момента, по крайней мере. Мне очень тяжело оттого, что в конечном счете все это привело к тому, что мы сейчас имеем. И сейчас я бы хотел обратиться к Инге.

Инга продолжала смотреть на Кантемирова, впрочем теперь не видя его, – она вся сосредоточилась на голосе Ильи. Он сам неожиданно появился в поле ее зрения, и она через силу, как будто против собственной воли, перевела на него взгляд. Не замечая этого, Инга до белизны в пальцах сжимала сиденье стула.

– У нас не было возможности поговорить наедине после твоих постов, поэтому я сейчас говорю при всех. – Илья звучал торжественно. Его лицо расплывалось перед Ингой, она все никак не могла сфокусировать на нем взгляд. – Не знаю, что именно я сделал не так, но понимаю, что тебе было больно при нашем расставании. Поэтому ты поступила так, как поступила. Признаюсь, поначалу я был шокирован, но потом понял, что тебе по-настоящему плохо и, видимо, я – причина этого. Поэтому я приношу свои извинения и заодно хочу сказать, что сам не держу зла. Если, на что я очень надеюсь, руководство сочтет, что мы оба можем продолжить работу, – тут Илья, кажется, посмотрел на Кантемирова, Инга скорее осознала движение, чем увидела его глазами, – то я постараюсь, чтобы мы оба могли делать это в комфортной атмосфере.

– Постой, что? – пробормотала Инга.

Голос Ильи запоздало складывался в ее голове в слова.

– Спасибо, Илья, – кивнул Кантемиров. – Инга? А вы что-то хотите сказать?

Инга повернулась к нему и моргнула. Картинка обрела резкость, но в мозгу стоял белый шум.

– Я хочу дать вам возможность признаться самостоятельно, – добавил Кантемиров.

– В чем признаться? – тупо спросила Инга.

Сидящие за столом переглянулись, а потом посмотрели на Мирошину. Этот взгляд не укрылся от Инги, но у нее никак не получалось сопоставить детали происходящего, чтобы понять, что они имеют в виду.

– Инга, – мягко начал Кантемиров. – Вы обвинили вашего начальника в домогательствах. Сказали, что он принудил вас вступить с ним в сексуальную связь. Однако никаких доказательств принуждения мы не нашли. Илья утверждает, что все было добровольно – что, я замечу, нисколько не оправдывает вас обоих, поскольку отношения на рабочем месте у нас запрещены, но все же расходится с вашей версией. Вы утверждаете, что после расставания Илья мешал вам строить карьеру и перевестись в другой отдел. Этот вопрос действительно всплывал, я помню, как мы с Ильей обсуждали ваш перевод еще до… до всего этого. Илья отзывался о вас очень высоко, но сообщил – извини, Илья, я должен дать Инге полное представление, – что вы сейчас переживаете сложные времена из-за его отказа санкционировать ваш перевод в парижское подразделение. И поэтому хотите сгоряча уйти из отдела хоть куда-то. Ваша компетенция не совсем соответствовала месту руководителя отдела развития бизнеса. Я обсуждал это с Еленой Меркуловой, и она согласна, хотя и говорила, что готова была дать вам шанс. Наконец, после этого вы обвинили Илью в систематических домогательствах. Якобы он уже вел себя так по отношению к другой сотруднице. И вы даже назвали мне имя. Помните?

Инга завороженно кивнула – точнее, какая-то посторонняя сила как будто заставила ее наклонить голову. Сама Инга продолжала пребывать в оцепенении.

– Мы поговорили со Светланой. И этот разговор очень сильно нас смутил. Поэтому я обращаюсь к вам еще раз: вы точно не хотите сейчас ничего прояснить?

На этот раз Инга даже не пошевелилась: просто смотрела на Кантемирова и продолжала впиваться пальцами в стул.

Кантемиров вздохнул.

– Светлана говорит, что не сообщала вам подобного. Что Илья никогда не делал ей никаких неуместных намеков, не говоря уже о том, чтобы физически домогаться. Что вы все это выдумали. Инга, скажите, и покончим с этим: вы это выдумали?

Инга ошалело повернулась к Мирошиной. Она была уверена, что та продолжает смотреть перед собой, но неожиданно встретилась с ней глазами.

– Ты же сама мне все это рассказывала. В кофейне на первом этаже, – прошептала Инга. Почему-то ей показалось важным добавить, что именно в кофейне и на первом этаже, словно эта конкретика могла подстегнуть оступившуюся мирошинскую память.

– Инга, я никогда не рассказывала тебе этого, – испуганно сказала Мирошина, а потом насупилась и заговорила ожесточеннее, – и если хочешь знать, я немного в бешенстве. Ты выдумала какие-то мои несуществующие слова, втянула меня в это. Я ушам своим не поверила, когда Сергей Степанович вызвал меня второй раз и стал допрашивать! Илья – прекрасный начальник, и он никогда бы ничего подобного себе не позволил. И учитывая, что ты так запросто выдумала про меня какие-то небылицы – нет, это все-таки уму непостижимо! – я теперь сильно сомневаюсь, что ты в принципе когда-нибудь говорила правду! Может, у вас и не было ничего, а ты просто решила привлечь к себе внимание!

– Нет, отношения у нас были, – с печалью в голосе остановил ее Илья. – Тут Инга не врет. Но они закончились, когда я сказал ей, что не согласую ее перевод в Париж.

– Ты же сам меня уговаривал переехать с тобой в Париж! – воскликнула Инга, резко поворачиваясь к Илье. Ее онемение вдруг прошло, и чувства стали возвращаться стремительно, волнами, перехлестывая одно другое, заполняя недавнюю пустоту, так что Инга едва не захлебывалась в словах. – Мы сидели с тобой на балконе в Париже, ты клялся мне в любви и говорил, что тебя позвали работать во Францию и что ты хочешь, чтобы я поехала с тобой!

Илья вздохнул и покачал головой, как будто одновременно отрицал услышанное и сокрушался, что Инга позволила себе прилюдно опозориться, солгав.

– Еще раз извини, – уныло сказал он. – Я не представлял, во что это все выльется.

– Да прекрати уже извиняться, – окончательно вскипела Инга. – Тебе ни капельки не стыдно! Если кто-то что-то и выдумал, то все он! – Ткнув пальцем в Илью и сверкая глазами, она повернулась к Кантемирову. – Послушайте, все было не так! Все, о чем я писала, правда. Он вынудил меня завязать с ним отношения. Потом я рассталась с ним, и он стал мне мстить. Ни в какой Париж я ехать не хотела – это он хотел, а я отказалась. И Мирошина действительно говорила мне, что Илья к ней приставал. Не знаю, почему теперь она говорит по-другому, может, он ее запугал. Я бы не удивилась!

Кантемиров остановил ее жестом. Лицо у него было суровым, и теперь его сходством с богом, как того обычно рисуют для детей, стало еще очевиднее.

– Инга, вы продолжаете разбрасываться обвинениями, притом что доказательств у вас нет. Это уже серьезно. Я советую вам остановиться. Дмитрий вот сидит здесь и молчит. – Все посмотрели на главного юриста, который, впрочем, от этого ничуть не смутился. Сам он задумчиво разглядывал Ингу, кажется впервые ею заинтересовавшись. – Тем не менее не стоит недооценивать его молчание. Давайте резюмируем. У нас есть доказанный случай личных отношений на рабочем месте. Ни один из участников этого не отрицает. Также мы имеем несколько недоказуемых взаимных претензий и еще одно обвинение в домогательствах, которое, с учетом слов Светланы и Ильи, мы можем назвать ложным. Я так подробно говорю об этом, потому что считаю, что мы должны быть открыты с нашими сотрудниками в любых ситуациях. Вы должны знать, на чем мы основывали свое решение.

Кантемиров обвел всех взглядом и задержался на Илье.

– По личным отношениям. Это всегда щекотливый момент. Мы как компания не можем запретить нашим сотрудникам строить личную жизнь, но запрет иметь отношения на рабочем месте связан именно с качеством работы. – На этом месте Илья потупился. – Мы пришли к выводу, что в данном случае трудовой процесс не пострадал. Кроме того, мы не нашли никаких случаев злоупотребления руководящим положением. Признаюсь, были сомнения. Инга показала довольно стремительный рост меньше чем за год, и это, конечно, наводит на мысли. Но сомнения не подтвердились. Коллеги отзываются об Инге хорошо, формальные результаты работы тоже соответствуют. Поэтому мы посчитали, что закроем на это глаза.

Кантемиров сделал паузу, словно ожидал услышать облегченный вздох. Никто не издал ни звука. Он слегка нахмурился и продолжил:

– Илья может вернуться к управлению департаментом. Мы не будем налагать никаких санкций, однако, Илья, я хочу, чтобы ты понимал – второго шанса не будет.

Инга не смотрела на Илью, но краем глаза видела, что он кивнул – впрочем, без поспешности. У нее мелькнула мысль, что он уже знал о решении.

– Намного хуже обстоят дела с ложными обвинениями, – сказал Кантемиров и перевел взгляд на Ингу. – Это действительно серьезно.

– Мне прислали письмо об этой встрече еще в субботу, – вдруг усмехнулась Инга. Секунду назад она не думала, что вообще что-то скажет, тем более таким ироничным тоном, но ей вдруг стало ясно, что терять уже нечего. – Так что решение у вас было готово уже давно. Просто скажите, и дело с концом.

Кадровичка свела брови на переносице и сжала губы в нитку, лицом изображая такое эталонное неодобрение, что Инга чуть не фыркнула. В глубине она чувствовала только усталость и презрение, но на поверхности эти чувства отчего-то превращались в насмешливость.

– Наши мнения разделились, – медленно проговорил Кантемиров, буравя Ингу взглядом. – Я склонялся к тому, чтобы уволить вас. Однако мы посчитали возможным дать вам шанс в случае, если Светлана и Илья не имеют ничего против.

– Да мне без разницы, – буркнула Мирошина. – Если бы она мое имя в посте написала, я бы сказала: увольняйте. А так мне все равно.

– Я уже говорил и повторю: меня поначалу шокировали Ингины обвинения, но больше я не держу зла, – смиренно сказал Илья. Ингу перекосило от его тона. – Я бы не хотел, чтобы она уходила из команды на этом фоне.

Кантемиров степенно кивнул, как будто не сомневался в таком решении. У Инги снова возникло ощущение, что они с Ильей давно обо всем договорились.

– Инга, мы не будем просить вас писать опровержение. Эта мысль приходила мне в голову, но я не хочу усугублять скандал. Удалите ваши посты. Напишите объяснительную в отдел кадров. Илья, ты тоже, кстати, должен будешь написать официальную объяснительную. Кроме того, как верно заметила Тамара, мы сделаем детализированную инструкцию о том, как вести себя в подобных ситуациях. Светлана, вы можете быть свободны. Пожалуйста, не обсуждайте ни с кем эту встречу, ее итоги мы, как и обещали, всем разошлем.

Мирошина вскочила со стула, еле слышно пробормотав: «Наконец-то», – и, коротко кивнув всем на прощание, вышла из кабинета.

Кантемиров помолчал некоторое время, постукивая подушечками пальцев по столу.

– Я надеюсь, Инга, вы эту встречу тоже не будете обсуждать. И больше никаких комментариев прессе. Просто удалите свои посты. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как вы решились писать публично, если это была ложь.

Инга хотела было ответить, но посмотрела на юриста Дмитрия, который опять вперился в нее взглядом, и промолчала. Усталость взяла над ней верх; к рукам и ногам как будто привязали гири.

– Ладно, что уж теперь говорить, – заключил Кантемиров. – Идите. А ты, Илья, задержись еще ненадолго.

Инга встала и побрела к выходу, чувствуя, как невидимый груз волочится за ней по полу. За спиной ее была тишина – очевидно, все ждали, пока она покинет комнату.

Инга прошла мимо секретарши, вновь не удостоив ее взглядом. Выйдя в холл, она замерла и прислонилась лбом к холодной створке лифта. Ей пришло в голову, что можно дождаться Илью и припереть его к стенке, потребовать объяснений, выплеснуть на него всю свою ярость, но стоило ей представить эту сцену, как ее передернуло. Она совершенно точно не могла сейчас видеть Илью. Она никого не могла видеть. Ярость, клокотавшая в ней еще мгновение назад, тоже вдруг обернулась кромешной усталостью.

Лифт звякнул, и Инга торопливо отстранилась от дверей, но когда они открылись, так и осталась стоять снаружи. Она не понимала, куда ей ехать. Отправиться в офис и как ни в чем не бывало усесться за работу казалось немыслимым. Уйти совсем тоже было невозможно, к тому же Инга смутно догадывалась, что такой побег был равносилен поражению. Хотя силы сражаться у нее кончились, остатки здравого смысла подсказывали ей, что позже она может пожалеть об этом. Двери начали закрываться, и Инга, в последний момент проскочив внутрь, нажала кнопку первого этажа. Для начала она спустится вниз и возьмет себе кофе, который не успела сегодня купить. Простые понятные действия должны ее успокоить. Кроме того, на них было проще концентрироваться, потому что, едва Инга пыталась осознать то, что сейчас произошло, мозг тут же взрывался пронзительным ревом, как сирена.



Это был один из худших дней в ее жизни, хотя вечером, лежа в ванной и тупо глядя в стену перед собой, Инга равнодушно думала, что он мог сложиться еще хуже. Своей беспристрастностью она не в последнюю очередь была обязана опустошенной бутылке виски, валявшейся на полу. По крайней мере, ей посчастливилось больше не встретить Мирошину. Когда Инга все же заставила себя подняться в офис, той на месте не оказалось – ушла на встречи на весь день. Впрочем, это была последняя подачка судьбы перед чередой оглушительных катастроф, которые затем последовали.

Инга вытащила руку из воды и взяла с пола телефон, принявшись вяло листать фейсбук. Буквы расплывались у нее перед глазами.

Когда Инга снова поднялась в офис, ее коллеги были так тихи и нелюбопытны, что только круглый дурак мог подумать, будто Мирошина не выложила им все в подробностях. Однако после того как на почту пришел имейл от Кантемирова, делать вид, что ничего не произошло, стало невозможно. Письмо было сдержанным, но, читая его, Инга едва не дергалась на стуле. Каждая строчка стегала ее, как плетка, ведь она-то знала, какое унижение стоит за этими словами. Обвинения в домогательствах против Ильи Бурматова не подтвердились. Он восстановлен в должности директора департамента коммуникаций. Конфликт улажен. Посты с обвинениями будут удалены. Будут созданы инструкции. Руководство обеспокоено. Руководство сожалеет.

Имени Инги в письме не упоминалось, но этим унижение только усугублялось: ее как будто лишили голоса, продолжали рассказывать ее историю без нее. Инга корчилась от мысли, что за расплывчатыми формулировками про улаженный конфликт остальным должна была мерещиться сцена примирения, а за обещаниями избавиться от постов – ее раскаяние. Недосказанность в письме, которую начальство наверняка бы лицемерно объяснило стремлением защитить Ингу, на самом деле хоронила ее репутацию окончательно. После всех этих туманных намеков остальные наверняка будут считать ее лживой, глупой и заслужившей наказание.

Аркаша с Алевтиной неловко молчали, зато Галушкин не скрывал свой триумф. Читая письмо, он комментировал его вслух и постоянно повторял: он не сомневался, сразу было понятно, наконец-то это официально признали. При этом напрямую к Инге Галушкин не обращался и не смотрел на нее, разговаривая как будто с собственным компьютером. Ингина отчужденность росла: она словно из-за стекла наблюдала за собственной жизнью, откуда ее насильно вытолкали. Весь трагизм заключался в том, что, даже стоя снаружи, разорвать связь с тем, что внутри, она не могла, поэтому ей оставалось только смотреть и скрежетать зубами, будучи не в силах вмешаться.

Потом в офис пришел Илья. Инга поняла это прежде, чем успела обернуться, по радостным возгласам, которые раздались в опенспейсе. Галушкин вскочил со стула и с глупой улыбкой направился к Илье, за ним, с чуть более сдержанными лицами, последовали Алевтина с Аркашей. Инга осталась сидеть не шевелясь. За ее спиной слышался гам, скрип офисных стульев, шаги – это остальные вставали со своих мест и окружали Илью. Потом он заговорил. Его речь была прочувствованной и торжественной, как будто он был полководцем, разъезжающим на коне вдоль строя своих воинов. Инга надеялась, что, оставшись на своем месте, спрячется ото всех, но вместо этого чувствовала себя назойливо заметной. Ее спине было жарко от всех косых взглядов, которые, как она воображала, в нее мечут. Однако встать и присоединиться к остальным было тоже невозможно: в голове маячила картина, как люди отшатываются от нее, как от прокаженной.

Когда Илья закончил говорить, Инга услышала смех и аплодисменты. Она продолжала смотреть в экран и машинально шевелить мышкой. Со стороны ее, наверное, можно было принять за обычного человека. Внутри Инга была перемолота в кашу.

Все разбрелись по своим местам, и Галушкин, Алевтина и Аркаша почти сразу отправились обедать. Инга с ними не пошла, впрочем, ее и не звали. Она надеялась, что теперь-то ей удастся по-настоящему побыть одной и привести мысли в порядок. Поначалу ей действительно это удавалось. Она даже смогла расслабиться и с удивлением обнаружила, что у нее от долгого напряжения болят лоб и переносица – оказывается, все это время она сидела, нахмурившись. Привычный офисный гул тоже действовал умиротворяюще. Инга подумала, что ей главное – пережить сегодняшний день, а когда шок пройдет, она сможет хорошенько все обдумать и понять, что делать дальше. Оставаться в этой компании было, конечно, нельзя, но пока она была слишком раздавлена, чтобы строить планы.

В этот момент ей пришло сообщение от Максима. Инга сама ему сегодня еще не писала – она не могла рассказать о том, что произошло утром, потому что это означало бы пережить все заново.

«Я даже не могу представить, в каком ты сейчас состоянии. Понимаю, если ты пока не хочешь ни о чем говорить, но если понадобится, знай, что я тут».

Инга некоторое время бессмысленно смотрела на телефон, прежде чем ответить:

«Как ты узнал?»

«Увидел в фейсбуке».

В ней мгновенно выстрелило раздражение против ни в чем не повинного Максима – первый признак панического ужаса, который вот-вот должен был ее поглотить:

«Что ты увидел? Ты можешь конкретнее говорить?»

«Бурматов написал пост», – ответил Максим и прислал ссылку.

Инга нажала на нее.

«Последняя неделя была для меня очень сложной. Я не покривлю душой, если скажу, что, наверное, самой сложной в жизни. Я стал участником безобразной истории, видел, что пишут люди, слышал, что они говорят, но заставлял себя молчать. Я считал, что так будет правильнее и честнее, пока руководство компании не завершит внутреннее расследование. Я понимал, что люди, которые знают меня, мне поверят, но найдутся и те, кто посчитает мою версию событий неумелыми оправданиями, попытками разжалобить и склонить их на свою сторону. Я этого не хотел, поэтому горячо поддерживал идею непредвзятого разбирательства. Теперь решение принято. Я наконец-то могу высказаться, не рискуя быть обвиненным в манипуляции общественным мнением.

В сентябре в нашу компанию пришла новая сотрудница. Учитывая, что ее публичные фейсбук-посты легли в основу этого разбирательства, я считаю себя вправе назвать ее – Инга Соловьева. Инга сразу проявила себя хорошо: быстро схватывала, подключилась к важному проекту и очень помогла. Поэтому я принял решение взять ее в штат раньше, чем закончился испытательный срок. Теперь я думаю, что, возможно, она неправильно поняла меня тогда и увидела в этом намек на мое особое отношение.

Почти сразу Инга стала проявлять ко мне интерес, выходивший за рамки обычной рабочей коммуникации. Например, однажды в баре, где мы сидели с коллегами, она, оставшись со мной наедине, вдруг стала поглаживать меня по руке. Я был изумлен, Инга, кажется, сама смутилась и быстро ушла. Однако двусмысленные ситуации повторялись: мы оказывались в пустом офисе вдвоем, разговаривали в моем полутемном кабинете, Инга делилась со мной историями из личной жизни. С сотрудниками у меня всегда были исключительно деловые отношения, поэтому Инга своим поведением выделялась, но я его не пресекал. Поначалу это казалось мне своеобразной игрой. Я считал, что, так как мы оба понимаем – романтическая связь между нами невозможна, это не более чем развлечение, ненавязчивый флирт.

Однако грань между игрой и реальностью в итоге стерлась. На работе мы отмечали мой день рождения, Инга приехала, когда остальные уже разошлись. Мы опять оказались вдвоем. Мы пили, разговаривали, много смеялись. Было уже поздно, и я предложил проводить Ингу домой. Это казалось мне естественным, ведь она задержалась из-за меня. У ее дома мы оба медлили прощаться, а в итоге поднялись к ней в квартиру, где занялись сексом. Было ли это решение добровольным с обеих сторон? Абсолютно. Было ли оно правильным? Нет, и тут я беру на себя полную ответственность. Я не должен был терять контроль над ситуацией, но алкоголь, внимание красивой девушки и ее явное желание сыграли свою роль.

На следующее утро я сожалел о произошедшем и думал о том, что всех подвел. Руководитель не имеет права так себя вести. Мне было стыдно перед Ингой. Что бы она ни делала, я-то уж точно должен был соблюдать дистанцию. Наступили выходные, мы больше не виделись. Я решил, что мы оба предпочитаем обо всем забыть и вести себя так, как будто этого не произошло. Но вскоре оказалось, что у Инги другое мнение. Она продолжала искать встреч со мной на работе, была явно расстроена, что я не отвечаю, а в итоге даже приехала ко мне домой под предлогом того, что нужно привезти какие-то документы. И так я снова поддался. К этому моменту я действительно уже был увлечен Ингой и надеялся, что мы сможем провести четкую грань между работой и личной жизнью. Да, нетипичные и, честно говоря, сомнительные отношения, но тогда мне казалось, что все получится, ведь мы оба этого хотим.

Несколько месяцев так и было. Я старался сохранять баланс, не смешивая рабочее и личное, и, кажется, это получалось. Но постепенно ситуация опять начала выходить из-под контроля. Инге хотелось публичности, признания своего статуса моей девушки, в том числе среди коллег в офисе. Я же считал, что это может только повредить. У нее уже и так портились отношения с другими сотрудниками. Кто был в этом виноват, не мне судить, но как начальник я замечал внутренние трения. Постепенно наш конфликт нарастал, мы ругались по рабочим вопросам и наконец в мае расстались. Я был разочарован и расстроен, но считал, что так, возможно, будет лучше.