— Ну ты попалась, подруга. —¦ Айк откладывает револьвер и опускается на одно колено. — И давно ты так? Дай-ка я-а-а-а!

Животное вцепляется в протянутую руку всеми четырьмя лапами, сдирая кожу от локтя до кончиков пальцев. Айк изрыгает ругательство и отшвыривает тварь, но та тут же вскакивает и снова бросается на него. Он опять отшвыривает ее в сторону и на этот раз успевает оседлать. Он прижимает ее к усеянной ракушками земле, схватив за скользкую шерсть, и поднимает фонарик как дубинку для глушения рыбы. Но зверь недвижим, то ли лишившись сознания после последнего удара, то ли доведенный до изнеможения своими приступами ярости. Смягчившись, Айк опускает фонарик и начинает осторожно постукивать им по ободку банки, пока та не дает трещину. Вязкое содержимое удерживает осколки, и он медленно разводит их в разные стороны, словно помогая птенцу вылупиться из яйца.

Распухшая голова уже приняла форму банки: клыки прорезали губы, прижимавшиеся к стеклу, уши приклеились к деформированному черепу. Краем фонарика Айк снимает осколки, сначала очищая пасть, а потом ноздри. В течение всей этой процедуры кошка лежит абсолютно неподвижно, судорожно вдыхая воздух. Когда морда становится чистой, Айк ослабляет хватку, чтобы счистить прогорклую смесь с глаз. Но как только кошка чувствует себя свободной, она снова бросается в атаку, на этот раз вцепляясь в руку Айка не только когтями, но и зубами.

— Ах ты чертов слизняк! — Айк отбрасывает кошку, но та мгновенно вскакивает и опять напрыгивает на него. Айк пинает ее, но недостаточно сильно, и она, вцепившись в ногу, начинает карабкаться вверх. Оторвав от себя, он опять швыряет ее на землю, кошка пытается вскочить, но на этот раз Айк, как заправский футболист, ударяет ногой по скользкому комку. Кошка, кувыркаясь, с визгом летит по ракушкам, пока не оказывается на лапах и не продолжает движение уже на собственных конечностях — мимо баллонов с газом, через папоротники, по валунам в сторону сосен. Камень, который разъяренный Айк запускает ей вслед, пробуждает в кустарнике трио ворон, которые начинают кружиться в воздухе, хрипло понося кошку. Айк предоставляет им завершить начатое и приваливается к столбу, стараясь справиться с одышкой.

И тут, словно это очередной кадр в затянувшейся череде трюков, доносится крик. Уже не кошачий. Едва различимый, полупридушенный голос раздается совсем с другой стороны, и на этот раз Айк не сомневается, что он принадлежит женщине.

— Кто-нибудь, пожалуйста, помогите! Похоже на голос Луизы Луп. Айк, нахмурясь, прислушивается. Мужские представители этого семейства славились бузотерством — они любили поорать, помахать кулаками и попыхтеть, как свиньи, которых разводили, особенно после того,как им удавалось одержать крупную победу в шары у Папаши Лупа. Но Айк не припоминал, чтобы накануне проводился какой-нибудь значительный турнир, уже не говоря о том, что он никогда не слышал таких криков от Луизы. Она всегда вела себя несколько развязно, что выдавало в ней простушку, но вульгарной никогда не была.

— Кто-нибудь, помогите, пожа…

Крик внезапно оборвался. Айк затаил дыхание. Вокруг стояла рассветная тишина. Лишь с отмели доносился вой ревуна, да каркали вороны, продолжавшие преследовать кошку. Больше ничего. Он прислушивался, не дыша, целую минуту, которая показалась ему вечностью. Потом вздохнул и понял, что придется поехать проверить, в чем дело.

Айк обходит трейлер и видит, что его фургон исчез. Вместо него стоит старый джип его напарника.

— Черт бы тебя побрал, Грир.

Похрустывая ракушками, он подходит к облаченной в саван машине и откидывает брезент. Сиденья покрыты изморозью.

Айк начинает заводить мотор. Пять раз подряд, потом перерыв, — главное не переборщить, — повторяет он про себя. Еще пять раз и снова перерыв. На последнем издыхании аккумулятора цилиндры с недовольством оживают. Так и не разогрев двигатель, Айк спускается вниз.

Пытаясь сберечь сдыхающий аккумулятор, он не зажигает фар, ориентируясь по запаху. С обеих сторон маячат горы тлеющего мусора, напоминающие миниатюрные вулканы, мерцающие оранжевыми, зелеными и голубыми огоньками. Свалка горит уже не одно десятилетие. Народ был уверен, что она наконец-то погаснет в страшную зиму 93-го, но когда июньское солнце растопило толщу льда, в магме отходов снова затеплились зловонные языки пламени.

Айк выпячивает верхнюю губу и старается дышать сквозь усы, фильтруя воздух. Обычно свалка не вызывает у него никакого раздражения; она отгораживает его от остальных обитателей городка. Однако в последнее время на ней стали все чаще сжигать конфискованные плавные сети в основном с китайской кукумарией, которая воняла, как полуразложившиеся трупы.

Айк с такой скоростью проносится рядом с последней кучей, что чуть не проскакивает мимо семейной склоки, вызвавшей горестные женские крики. В одном из многочисленных проходов свалки он замечает смутный силуэт своей «хонды» с распахнутыми дверцами, в свете фар которой виден клубок человеческих тел.

Айк резко тормозит и, мигая фарами, дает задний ход. Он разворачивает джип и в свете фар видит следующую арабеску: над распахнутой задней дверцей фургона высится обнаженное тело Луизы Луп. Ее круглое белое лицо, как воздушный шарик, глупо маячит над вздымающимися грудями — три мерцающих сферы, как реклама порнографических лавок на Мясной улице. Потом сферы исчезают, и Айк видит обнаженную мужскую спину. Мускулистые плечи напряжены и столь же белоснежны, как луизины груди.

— Эй, отпусти ее!

Айк выходит из машины, оставляя двигатель работать на холостом ходу. Держа перед собой фонарик, словно пику, он пробирается сквозь мусор и, лишь вплотную подойдя к паре, осознает всю мощь плечей и спины, что заставляет его вспомнить о револьвере, оставленном на ступеньках трейлера.

— Эй, отпусти ее!

Мужчина, похоже, не слышит. Айк не видит его лица, но не сомневается в том, что тот пьян, и придется вступать с ним в потасовку.

— Эй! — он захватывает обнаженный локоть, — отпусти девушку, пока ты ее не задушил! Отпусти!

Тело у мужика липкое и скользкое, но Айк не ослабляет хватки до тех пор, пока тот не начинает выходить из транса. Плечи его расслабляются, он перестает трястись. Не отнимая рук от горла женщины, он медленно поворачивает голову, и в луче света Айку предстает морда не менее чудовищная, чем та, что с его помощью вылупилась из майонезной банки. Брови и ресницы отсутствуют. Глаза и губы цвета лососевой икры. Фарфоровый лоб обрамлен еще более светлой гривой волос.

— Господи! — отшатывается назад Айк. — Господи Иисусе!

— Извини, старик, ты обознался — меня зовут иначе, — бормочут лососевые губы, и мужик деловито возвращается к своему занятию. — К тому же она не девушка, а моя жена, ха-ха-ха, — игриво добавляет он после некоторого размышления.

Тон, которым это сказано, настолько пробивает Айка, что он даже забывает о том, что на его глазах пытаются задушить женщину. Как ему знакома эта псевдосерьезность, за которой таится издевка. Он довольно наслушался за решеткой таких как бы доверительных разговоров, типа «Старик, я тащусь — нашим нравится». Значит, снова придется его оттаскивать. Айк кладет фонарик на землю и, вцепившись обеими руками в длинную гриву мужика, выкручивает ее до тех пор, пока тот не поворачивается на сто восемьдесят градусов. После чего выполняет бросок через плечо, и длинное тело, рыбкой пролетев у него над головой, шмякается на мусор, как мокрая тряпичная кукла. Айк разжимает руки и выпрямляется. Из дымящихся укрытий появляется несколько любопытных свиней, изнемогающих от непреодолимого желания изучить останки: уж что-что, а это им хорошо известно — когда что-то с такой силой падает на землю, зачастую оно оказывается вполне съедобным. Айк ловит себя на мысли, что хорошо бы мужик был мертв.

Тот, однако, переворачивается и поднимается на четвереньки. В мерцающем свете фар он выглядит неожиданно беспомощным и хрупким, как гриб. Мышцы у него снова начали дрожать и уже не производят никакого впечатления. Он встает на колени и складывает в мольбе свои длинные белые руки.

— Пожалуйста, не бей меня больше, я уже очухался. Ты же знаешь, как это бывает. — Губы его раздвигаются в улыбке, которая уже не таит в себе никакой издевки. — Сорвался. Ты же знаешь: возвращаешься через много лет… идешь пешком, воображая, как это будет — она ждет у окна, на глазах блестят слезы… вместо этого застаешь ее на свалке, трахающейся с каким-то мудаком… ну, у меня крышу и сорвало. Но теперь отлегло. Так что не надо меня больше бить.

— Я тебя и не бил.

— Все равно больше не надо. Прости. О\'кей?

Мужик, сжав руки, продолжает стоять на коленях, и Айк смущенно смотрит на него сверху вниз. Раскаяние выглядит таким наигранным, что поверить в него чрезвычайно трудно.

— О\'кей, забыли. Вставай.

Но мужик не поднимается. Он продолжает стоять на коленях и изображает раскаяние. Свиньи сочувственно похрюкивают на расстоянии. Айк слышит, как за его спиной начинает чихать мотор джипа, потом окончательно глохнет, и тусклые фары быстро гаснут. Где-то поблизости каркает ворона. Затем вдали раздается скрип двери дома Лупов, и до Айка доносится звук шагов. Он робко надеется, что, может быть, это Грир выбирается из своего укрытия после того, как опасность миновала. Но порыв ветерка, разгоняющего на мгновение дым, убеждает его, что это не Грир. Это Папаша Луп. Его походку боулера не спутаешь ни с чем. Омар Луп всегда целенаправленно передвигается в полусогнутом состоянии, словно готовясь нанести последний сокрушительный удар и выиграть очередной приз.

— Так, значит, это ты? — направляется Луп к мужику, не обращая никакого внимания на Айка. — Мальчики говорили мне, что ты вернулся, но я им не поверил. Я им ответил, что ты не такой дурак. Ну что ж, я был не прав, так что теперь пеняй на себя. Мы тебя предупреждали, красноглазый ублюдок, что мы с тобой сделаем — извини, Соллес, — Луп отодвигает Айка в сторону, — если ты вернешься и снова начнешь приставать к Луизе. Наша семья умеет постоять за себя, — и мужик получает удар в физиономию — мощный и короткий апперкот, на который способен только профессиональный боулер. Голова у мужика откидывается, он снова со стоном валится на землю. Папаша Луп заносит руку для следующего удара, когда вперед выходит Айк.

— Эй, Омар. Это уже не обязательно…

– Ты видишь жизни, ты чувствуешь их горести. Но у каждого свой путь. Им нужна поддержка, а не жизнь вместо них.

— Мы предупреждали его, Соллес, когда вышвыривали отсюда! Я человек с широкими взглядами, но всему есть пределы.

Аннетт хотелось сказать, что она так не думает, что просто помогает, и не более. Вот только внутри что-то подсказывало: все не так. Аннетт чувствовала, жила… старалась придумать, как выйти из ситуации, будь она на их месте.

Мужик снова пытается встать на колени. Омар Луп переступает с ноги на ногу и поигрывает бицепсами.

Она хотела что-то сказать, подобрать слова, согласиться, но ничего не выходило. Руки сами собой открывали следующие двери…

— Не надо, Омар… — Айк пытается преградить Лупу дорогу.

В темной комнатке ютились две девочки. Они успокаивали друг друга, стараясь согреться в куче разбросанных вещей. Их оставили одних на пару дней, чтобы съездить в гости без «утяжеления».

После – мальчишка, который перелез через забор и что есть мочи бросился прочь. Прочь от сырого подвала и родителей, не различающих жизнь и иллюзии.

— Не лезь, Соллес. Это семейное дело.

Затем была испуганная школьница, которая подперла дверь своей комнаты и упрямо зажимала уши, чтобы не слышать ругани родителей.

— Пожалуйста, Папаша Луп, пожалуйста, пожалуйста. — Мужик вытирает текущую из носа кровь. — У меня крыша поехала, когда я застал ее с этим подлецом. Но сейчас все нормально, я успокоился. И потом, — его окровавленные губы неожиданно расползаются в развязной издевательской улыбке, — она все-таки моя жена.

Все перемешалось, стало кашей, болотом, затягивающим в ил, накрывающим болью и беспокойством. Гулкие удары сердца напоминали, что она жива, что все это просто сон, сон…

Шмяк! Омар отпрыгивает в сторону и наносит еще один апперкот. Голова мужика откидывается и начинает качаться из стороны в сторону, но он продолжает держаться на коленях, подставляясь под следующий удар.

Аннетт оглянулась, постаралась пройти сквозь узкий проход между шкафами. Ей точно нужно двигаться, стремиться выйти, уберечь себя.

Айк набирает полные легкие воздуха: теперь ему придется сцепиться со стариком Лупом.

Как только в конце комнаты показалась узкая зеленая дверца, Ани набрала как можно больше воздуха и побежала вниз по лестнице в надежде, что происходящее останется за ее спиной, что эти вспышки жизней остановятся, что ее калейдоскоп наконец-то закроет тень, скрывая разноцветные и болезненные блики чужих историй. Ей хотелось покоя.

— Нет, Омар, — Айк обхватывает бочкообразный торс, морщась от прогорклого табачного и свиного запаха, — не надо его больше бить.

— Лучше отпусти меня, Исаак Соллес! — торс продолжает дергаться в попытке нанести еще один удар. — Я очень ценю твою заботу, но это наше дело!

Сердце предательски сжималось, стоило признать, что и Роберт, и Молли были правы – она перестала быть собой. Даже сейчас, отчетливо понимая, что это сон, Аннетт продолжала вселяться в тела других людей. Аннетт стала той самой черной тенью, впитывающей горе, боль, страх и волнения. Она губка, наполненная вязкой и липкой субстанцией, которая уже никогда не покинет ее душу.

Оставалось лишь верить в тепло, прислушиваться к собственному дыханию и медленно считать от десяти до нуля в надежде, что ее вытащат из этого кошмара. В надежде, что у нее есть шанс вырваться.

Айк пропихивает руки под мышки Лупу и берет его в нельсон. Омар Луп выворачивается, рычит и грозит страшными последствиями, если его не освободят. Айк сжимает руки еще крепче, так, чтобы старик не мог пошевелиться, но ноги у того остаются свободными. Поэтому ничто не мешает ему изо всех сил врезать прорезиненным кованым сапогом в беззащитный белый живот. Айк усиливает зажим, поражаясь упорству Лупа.

– Нельзя заглушить свое горе, утопив его в чужом. Оно накроет волной, скроет под толщей эмоций, опустит на дно и погребет в иле. Хранить тепло и отдавать – разное. Ты чувствовала, знала, тебя предупреждали. Пора прощаться. Пора.

— Я зажму тебя еще крепче, Омар, — хотя на самом деле он уже начинает сомневаться в том, что ему удастся удержать озверевшего коротышку, — буду зажимать, пока ты… — и тут на него из-за спины обрушивается искрящаяся световая дуга, освобождая его и от сомнений, и от тревог. Возникнув неведомо откуда, она выбивает искры из глаз Айка, но он еще успевает обернуться и увидеть, как Луиза заносит фонарь для следующего удара. И новая вспышка искр. С вершины холма доносится каркающий смех. Излюбленное воронами зрелище — штучка вполне в их духе: спасенная дама открывает глаза, и кого она видит? Рыцаря? Спасителя? Ничего подобного. Она видит негодяя в красных кальсонах, пытающегося свернуть папе шею, в то время как законный супруг валяется на земле, истекая кровью. Так что вполне естественно, что она… впрочем, ладно. Это лишь в очередной раз доказывает, что никогда не надо вмешиваться, что бы ни происходило.

Аннетт уже где-то слышала этот голос. Низкий, бархатный, спокойный… но сейчас, едва дыша от переживаний, не могла сказать, кому он принадлежит.

Иначе тебе же и достанется.

И Айк с удовольствием посмеялся бы над собой, если бы снова не погрузился в серое подводное царство.

Эпилог

2.Уходящая во тьму история свиней и тряпка, пропитанная ромом

Все замедлилось, исчезло. Тело стало невыносимо тяжелым, ощутимым. Аннетт проснулась. Сбитое дыхание и учащенные удары сердца напоминали о тяжелом сне.

Это семейство свиней поселилось на свалке на несколько десятилетий раньше всех соседей. Приплыв в Квинак еще поросятами, они были размещены в полуразвалившемся льдохранилище между причалом и бухтой. Как и льдохранилище, они изначально принадлежали Пророку Полу Петерсену. «Бекон из рыбьих отходов! Золото из отбросов! Я предсказываю, что меньше, чем через год, все будут есть морскую свинину Петерсена».

Ей казалось, что она все еще дышала чужими легкими, говорила не своими устами, жила не своей жизнью. Но чем дольше Ани всматривалась в колыхание веток за окном, прислушивалась к равномерному звуку стрелки часов, тем отчетливее понимала – все в порядке.

Хотелось верить, что бояться нечего, что все позади.

И как и большинство знаменитых пророчеств Петерсена, это предсказание сбылось, правда, не совсем так, как он предполагал. Например, рухнувший проект со льдохранилищем был основан на его пророческом предвидении увеличения потребности во льде в летний период: он не сомневался, что Квинаку предстоит стать рыболовным курортом с международной славой. И не ошибся. По мере снижения уловов в Кетчикане, Джуно и Кордове, в Квинаке начало появляться все больше моторных лодок. Таким образом дела у Пола пошли успешно, и ему удалось собрать деньги на строительство. В законченном виде здание представляло из себя серый куб без окон высотой в девяносто футов, сложенный из блоков пемзобетона, залитых пенопластом для изоляции льда, который Пол собирался пригонять с глетчера. «Единственное каменное здание на сотню миль в округе!» — хвастался он перед инвесторами, постукивая по стене щипцами для льда. «Простоит сто лет».

Как только дрожащие руки согрелись, Аннетт решила встать. Привычно подошла к столику, планируя написать список дел на сегодня, и замерла, увидев аккуратно сложенную записку.

А через неделю в Квинаке пришвартовался норвежский плавучий холодильный завод, и Великий Северный Ледяной Банк обанкротился меньше, чем за три месяца. Потом норвежцы продали свое судно «Морскому Ворону» и отбыли в Инсбрук.

Подобный поворот событий мог бы выбить из колеи пророка-неудачника, который обладал талантом верно определять победителей, но ошибался в номерах забегов.

Дорогая Аннетт!
Я рада, что ты стала частичкой нашего мира. Пекарня – место, которое ожило и дало тепло не только другим, но и тебе. Я надеюсь, что ты отдохнешь от постоянных переживаний и участия в жизни людей. Иногда важно идти своей дорогой, ведь забываясь в чужих судьбах, можно потерять свою.
Ты научилась самому нужному: оставаться собой и при этом делиться теплом и помощью, показывая, как исправить или принять различные тревоги. У каждого свое горе. Иногда с ним нужно научиться жить. Ты либо тонешь, либо плывешь к берегу.
Мы с Яковом пришли к согласию, и он останется в пекарне Хранителем. Буду очень скучать, но знаю, что вам с Робертом лучше побыть в другой реальности. В ней нет привычных печей и прилавка, но здание ваше. У вас своя жизнь. Прости, но Сердце пекарни не должно отдавать всю свою жизнь другим. Я хочу, чтобы ты наслаждалась тем, что имеешь, а не терялась в чужих судьбах и видела по ночам тени. Спасибо, что была с нами. Я верю, что у вас с Робертом все будет хорошо. Теперь ароматный хлеб будет еще в одной из реальностей. В вашей.
Будь счастлива, твоя Молли.

Но Пол был не из таких. Он был оптимистом. Он по-прежнему оставался владельцем огромного серого строения, которое, как сейф, ожидало вложений, например… ну, конечно же! Банк свиней! Вот это гарантировало надежность — производство свинины! Пол разводил свиней в Коннектикуте и знал, что дело это выгодное и не обременительное. И в нем был свой смысл. Зачем привозить мороженое мясо из Сиэтла, когда его можно выращивать прямо здесь, на побережье, на тех отбросах, которые тоннами выбрасывались на свалку? Это был идеальный способ возместить инвесторам потери и обеспечить им надежное будущее.

– Пустота не отдых…

Снова с трудом были собраны деньги, и к пирсу шумно причалила баржа с поросятами. Они спустились по настилу к льдохранилищу и тут же устремились к деревянным корытцам, приготовленным Полом. Запах рыбьих потрохов притягивал их, как железо к магниту. Их визг, хрюканье и чавканье доносились даже до «Горшка» Крабба, куда Пол удалился, чтобы выпить по рюмочке со своими деловыми партнерами.

— За морскую свинину Петерсена! Чтобы ее ели повсюду!

Аннетт смяла дрожащими пальцами лист бумаги. Выждала пару секунд, надеясь успокоить сердцебиение. Ее привычный мир вновь дал трещину. Она не выбирала жизнь вне пекарни, не соглашалась ее покидать, ведь только привыкла к историям других людей, научилась сопереживать и помогать, а не жить их жизнью. И вот…

В ту ночь все участники предприятия спали спокойным крепким сном. Но на рассвете что-то разбудило их — какой-то нарастающий звук, словно огромное темное жерло залива всасывало в себя воздух. В ту ночь, словно в чудовищном чреве, исчезли лодки, буйки, причалы, сваи и даже само море. Потом чрево наполнилось и начало изрыгать все обратно. Это было цунами 1994 года, пронесшееся день в день ровно через тридцать лет после последнего моретрясения. Приливная волна, как разъяренная волчица, пронеслась по заливу со скоростью девяносто миль в час и всей своей мощью обрушилась на поросячье жилище, которое рухнуло, несмотря на всю свою основательность, а уцелевшие поросята разбежались кто куда. Пророк Пол поспешил исчезнуть.

Внутри все опутывали холодные нити пустоты. Они сжимали ее, словно змеи, лишая воздуха. Ледяные прикосновения вызывали новый приступ озноба.

Но нужно было действовать. Что-то делать, так жизнь, казалось, будет продолжаться, даже если осталось совсем немного, совсем чуть-чуть.

Поросята бежали до тех пор, пока не добрались до городской свалки. И тогда молодой кабанчик с мормонскими замашками по кличке Прайгрем провозгласил: «Здесь!», и свиньи остановились. Вековые кучи дымящегося мусора обеспечивали и укрытие, и пропитание. И те, кому удалось пережить несколько последующих зим, не став добычей гадких медведей, составили крепкое ядро свинячьего стада Лупов. Омар Луп натолкнулся на свиней, когда рылся в отбросах. Для окружающих он был профессиональным боулером, но деньги добывал, роясь в мусоре. Он разъезжал на своем стареньком «шевроле» с грузовой платформой взад-вперед по побережью, гоняя шары по ночам и исследуя свалки в дневное время суток в поисках того, что можно дешево купить, а продать чуть подороже. В основном это были сети. Многие рыбаки предпочитали выбрасывать почти новые сети, не утруждая себя их починкой и просушкой. Луп наслаждался жизнью, дегустируя боулинги и свалки мелких городишек, как бродяга дегустирует разные бары и пляжи, и при этом зарабатывал достаточно, чтобы ежемесячно отправлять необходимую сумму на прокорм своей старухи и детворы, дабы они ему не досаждали. Ему нравилась такая свободная и независимая жизнь, и он не собирался от нее отказываться. Однако в то утро, когда Омар свернул к величественно дымившейся квинакской свалке и увидел одичавших свиней, рывшихся в горящем хламе и заглатывавших лососевые головы вместе с пластиковыми молочными бутылками и памперсами, — обгоревших доисторических тварей, чья шкура напоминала рыцарские доспехи, а щетина торчала, как восьмипенсовые гвозди — решимость его была поколеблена.

Твердо решив найти выход из своего плена, Ани решительно открыла дверь, спустилась на первый этаж, вышла за прилавок и застыла, не веря своим глазам.

Вместо привычного зала с большим окном, уютными занавесками, стеллажом с хлебом и полками для пирогов и булочек была обычная комната с камином.

Наведя справки, он выяснил, что стадо превратилось в подобие охраняемого вида. О нем даже писали в «Истинном либерале». Город гордился своими свиньями. Они стали символом тех, кому удалось пережить цунами девяносто четвертого года, уже не говоря обо всех последующих студеных медвежьих и комариных годах. Спасая собственные шкуры, они зарывались прямо в тлеющие угли.

По окну стекала талая вода: весна растопила снег на крыше и подоконниках. Под подоконником приютился небольшой табурет. Он явно служил для того, чтобы кто-то не очень высокий мог дотянуться до массивной ручки и закрыть форточку.

«Но они должны же кому-то принадлежать», — продолжал настаивать Омар. Кто-то вспомнил, что привез их в Квинак старина Пол Петерсен, но Пол исчез. Он растворился после цунами, как и остатки льда в его льдохранилище. Последнее, что о нем слышали, — что он находился в Анкоридже в доме для невропатов.

Аннетт подошла ближе, так, чтобы шум на улице смог нарушить угнетающую тишину бывшей пекарни. Она втянула легкий свежий воздух. Пахло мокрой землей, травой и тем самым, едва уловимым, ароматом новой жизни. Его можно поймать только после зимы, когда отступают холода и ледяной ветер сменяется приятной прохладой, напоминая о том, что не за горами тепло.

Омар Луп сел в свой грузовик и обнаружил Пророка Пола неподалеку от Виллоуза, где тот обслуживал ряд мотелей, в которых жили подсобники нефтепровода. Из всех возможных рабочих эти подсобники были самым грязным племенем, ежедневно устраивавшим свою собственную свалку из пивных банок, не говоря о прочем мусоре. На этот раз жертвой авантюры стал сам Пол. Хороший грузовик за три штуки баксов — вот в чем он нуждался для ведения своего дела. Обменять на него блокгауз, от которого осталось три стены, представлялось ему выгодной сделкой. Пол согласился — две пятьсот, и он отдает этих неблагодарных свиней, где бы они ни были. Он и думать о них забыл.

Ее тревожная и уютная жизнь в пекарне Лоуренцев подошла к концу. Теперь, вспоминая разговоры с Молли, она понимала, к чему были слова о другом мире, в котором нет места чужим эмоциям. Вот только, если стоишь в том самом пространстве, не хватает чего-то очень важного и близкого.

Омар получил мелко-предпринимательский заем под остатки льдохранилища и на полученные деньги купил свалку и прилегающий к ней участок с лесом. Половину леса он продал и заключил контракт о превращении льдохранилища в шестидорожечный боулинг. Он знал с полдюжины обанкротившихся боулеров, у которых за пару баек и пару-тройку песенок он мог получить необходимое оборудование для установки кеглей; что же до самого льдохранилища, то там требовалось лишь провести канализацию, восстановить переднюю стену да сделать неоновое освещение. Не то чтобы Луп надеялся на получение немыслимых доходов — боулинги редко их приносят. Он думал о другом.

Роберт! Сердце пропустило удар… Без него все казалось совершенно чужим, холодным, колючим.

За дверью скрипнула половица, из-за чего Ани обернулась, подошла к двери и слепо подалась назад. Щелкнул язычок, после чего на пороге комнаты показался Роб.

Из оставшегося леса он вместе с мальчиками выстроил рядом со свалкой хижину, которая служила Лупам и бойней, и ночлежкой. Они установили ее достаточно высоко над землей, чтобы свиньи не забирались внутрь, а поросята могли прятаться под полом. Со временем они пристроили еще одну ночлежку, которая затем стала более просторной бойней. А затем еще и еще, пока вся свалка не покрылась лабиринтом строений, опоясавших ее и протянувшихся до самой вырубки, как ленточный червь.

– Ани? – Его взволнованный голос вывел ее из оцепенения. – Все хорошо, я рядом. Мы там, где нужны.

Обычно Луиза Луп с матерью поселялась в новостройке, а Омар с сыновьями оставался в предшествующем сегменте. Свежевыстроенное помещение называлось столовой, хотя с тем же успехом могло называться столово-гостино-прачечно-кухней. Дверной проем завешивался перекрывающими друг друга вертикальными полосами пластика. С мужской половины он был забрызган запекшейся кровью и плевками жеваного табака, с дамской — украшен наклеенными бабочками. Собственно, из дам осталась одна Луиза: ее мать уже более года как рассталась со свалкой и проживала в Анкоридже в одном из тамошних домов для невропатов. Одни утверждали, что причиной нервного срыва стали свиньи, другие — боулинг. Радио Лупа ловило только одну программу «Коммерческий боулинг».

Роберт хранил верность всему, что однажды стало ему дорого. Возможно, они с Аннетт должны жить своей жизнью, а не погружаться в чужие, отдавая остатки тепла и теряя себя.

Аннетт чувствовала его надежные и теплые объятия и понимала, что с Робертом ей всегда будет спокойно.

Бабочки — это была идея Лулу. Она утверждала, что они делают кровавые подтеки с другой стороны похожими на красные розы. Не то чтобы она возражала против крови и жвачки, но розы и бабочки ей нравились больше. Они нравились ей настолько, что она решила не ограничиваться пластиком. Бабочки украшали косяки, клубки открытых проводов, грязные окна — все от фибролитового потолка до фанерного пола. Тысячами.

– Там, где наше место.

По бабочке было вышито и на открытых чашечках ее любимого легкомысленного бюстгальтера,который она надела специально после недоразумения у машины. Его-то первым и увидел Айк, когда наконец, моргая и задыхаясь, вынырнул на поверхность. Бескрайний серый холод уступил место своего рода парниковому заточению — было жарко, как в парилке. Хозяйка нежно держала его голову на коленях и что-то ворковала, словно он и вправду оказался героем.



— …поэтому когда ты наконец повернулся и я увидела твое лицо… тебя бы никто не смог узнать даже при дневном свете. Ты был так исцарапан! Но мне все равно очень жаль, что я тебе вмазала. Извини. Проси чего хочешь, только не мучай меня.

Конец

Айк сосредоточился и различил за бабочками черты Луизы Луп. Было похоже, что она уже довольно давно просит у него прощения. Она отодвинула в сторону мокрую тряпку и улыбнулась.

Благодарности

— В общем, я хотела тебя поблагодарить за то, что ты приехал… — она выжала тряпку и добавила «сосед». Айк почувствовал капли влаги на своих губах и попробовал подняться, но Лулу крепко его зажала своим лифчиком двенадцатого размера. — Не дергайся, это всего лишь ром. Я позвонила Радисту, и он сказал, что это отличное дезинфицирующее средство, почти как то, которым тебя поливали в больнице Растущих дочерей. Лежи спокойно…

Спасибо моему редактору Марине и издательству Like Book и тем, кто трудился над изданием этой книги! Они поделились с «Люфтом» своим теплом, и благодаря их работе он появился на бумаге. Надеюсь, мы еще поработаем над другими текстами.

— А где все?

Отдельное спасибо Хельге Рей, которая читала первый черновик и вдохновляла меня на продолжение. Снежане Каримовой, за ее кропотливый труд в первой редактуре «Люфта». Ее правки и поддержка помогли сделать текст лучше. Виктории Митрофановой за ее эмоции и веру в историю. Ирине Кварталовой, Римме и Варрушке за их отклик и потрясающие арты к книге. А также всем тем, кто читал и поддерживал.

— Уехали. Эдгар и Оскар забрали этого маньяка, может, лейтенант Бергстром засадит его за оскорбление действием. А папа поехал на причал за рыбьими потрохами. Весь этот шум очень встревожил свиней.

Огромное спасибо тем, кто поделился своими историями об отношениях с родителями. Ваша искренность очень ценна для меня, и я надеюсь, что в вашей жизни будет много тепла и уютных вечеров. Вы заслужили счастье!

— На причал? — Айк снова попытался подняться. —¦ Черт, сколько сейчас времени?

Большое спасибо тем, кто читал мои истории! Вы – сила, вдохновение и мотивация не опускать руки в сложные моменты. Этот путь мы прошли вместе.

— Тебе самое время лежать и отдыхать. Радист сказал, чтобы я остановила кровотечение и держала тебя в тепле и покое.

Я решилась начать «Люфт» осенью две тысячи семнадцатого и дописала в феврале две тысячи двадцатого года. И, к сожалению, не успела показать его близкому и важному человеку, поэтому эта книга – память, события из жизни, другая вселенная, которая тесно переплетена с воспоминаниями и кусочками жизни других людей.

Айк застонал. Радистом у них называли некого доктора Джулиуса Бека, дисквалифицированного проктолога из Сиднея, который был известен у себя на родине под именем Бег-на-месте. Теперь его звали Радистом, так как у него была нелегальная коротковолновая установка, по которой он передавал свои сомнительные медицинские рекомендации и незаконно гонял регги и рэп. У него был плохой гетеродин, и когда его передачи прорывались в полосу частот коротковолновой связи, он горделиво заявлял о себе: «Привет, мокроштанники! Говорит фа-фа-фа-фа рыболовная снасть!»

Надеюсь, что «Люфт», несмотря на холод, сможет подарить вам частичку тепла и покажет, что вы не одни.

— Он еще сказал, чтобы я проверила твои зрачки, нет ли сотрясения, — добавила Лулу. Она нагнулась, подмяв под себя свои пышные формы, и заглянула ему в глаза. Как и все ее родственники, она была приземистой и плотно сбитой, но обладала милым нежно-розовым личиком, обрамленным целым облаком растрепанных кудряшек медового цвета, напоминавшим сахарную вату. Она выжала на Айка еще струйку рома и рассмеялась, когда он вскрикнул.

И спасибо всем, кто читает меня, поддерживает и любит книги. Знайте, я отвечаю вам тем же и надеюсь, что в скором времени мы встретимся в еще одной истории!

— Кто бы мог подумать, что великий главарь Бакатча окажется таким слюнтяем! И вообще я не понимаю, как ты позволил такому слизняку, как мой бывший, так себя отделать, — кокетливо добавила она.

Хелен2020 год

— Слизняку? Да он весит не меньше двухсот тридцати фунтов! Пусти, Лулу, дай встать. Мне надо на работу.

— Он же как меренга — сплошной банановый крем. Уж я-то знаю, что тебе ничего не грозило. — Она встряхнула головой перед самым лицом Айка и снова вздохнула. — Надеюсь, ты не подхватил от него никакой заразы.

Она отвернулась, чтобы снова намочить свою тряпицу. Бутылка с ромом стояла в огромном сугробе вощеной бумаги из-под бинтов, словно скрываясь там от окружающей жары. Улучив момент, пока она откручивала крышку, Айк поднялся и сел. Оглядевшись, он обнаружил под собой мятое шерстяное кашне в окружении подушек и бабочек. Посреди комнаты располагался столик из красного пластика, уставленный грязными бумажными тарелками, на некоторых из которых можно было распознать остатки пищи недельной давности. Небольшими пирамидами высились бумажные стаканчики с разводами от потребленных напитков. Под столом громоздились горы тарелок с апельсиновой кожурой, огрызками яблок, пустыми молочными упаковками и коробками из-под пиццы. Лулу перехватила взгляд Айка.

— Скоро мы все это уберем. Свиньи любят, чтобы бумага немного вылежалась. Наверное, она от этого становится вкуснее.

Айк нашел один сапог и натянул его на ногу. Лулу вздохнула и поставила бутылку на место, видимо, отчаявшись продолжить лечение. Она встала и двинулась вслед за Айком, пробиравшимся сквозь мусор в поисках второго мехового сапога. Когда он нагнулся, чтобы надеть его, Луиза запустила руку ему за шиворот.

— Ты же весь вспотел. Надо скорее раздеться.

— Еще бы тут не вспотеть, Лулу, — перевел дыхание Айк. — У вас же здесь как в печке.

— Папа любит, чтобы было тепло, — согласилась Лулу. — Но все равно надо раздеться. Кстати, я никогда не видела тебя в «Горшке» на вечерах Свободных девушек. Тебе не нравятся девушки?

— Вполне нравятся, Луиза. — В какой-то мере он был даже благодарен ей за это простодушное заигрывание — оно отрезвляло. — Просто дело в том, что у меня была назначена встреча с Алисой Кармоди — мы собирались немного порыбачить. А теперь я опаздываю.

— Не думаю, что Алису Кармоди можно считать девушкой, — промолвила Лулу, выпячивая нижнюю губу. — Однако не сомневаюсь, что лосось может подождать.