— О, Малыш, как по-христиански с твоей стороны, — он перетащил стул и сел.
Брови Фрэнка резко опустились из тени полей шляпы.
— Ты оставался на светлой стороне, наверное, восемь секунд, Дуэйн, никогда не думал об участии в родео? Послушай, Мануэла, этот выглядящий зажиточным джентльмен хотел бы купить нам всем пиво «Богемия», еще, возможно, «Куэрво Экстра» в дополнение, по две порции, если не возражаешь.
— Звучит неплохо, — Дуэйн достал сияющую пачку американских долларов, которыми можно было бы оклеить стены заведения, и вытащил десятидолларовую купюру. — Бизнес приносит доход. А у вас как дела, ребята?
— Я думал, с тобой расплачиваются чеддером, — пробормотал Эвболл.
— Собирался направить вас на путь новой карьеры, ребята, и вот какую благодарность я от вас получил?
— Ты — просто наш ангел-хранитель, — Фрэнк протянул руку за своим стаканом текилы.
— То, что катится здесь по рельсам, — сказал Дуйэн, — это не просто деньги, это история. И следующая остановка может быть на севере, поскольку если кому и необходима революция, так это, конечно же, нам, гринго.
— Тогда почему ты не там? — притворился, что спрашивает, Фрэнк.
— Он охотнее останется здесь, упорно оставаясь жмотом, — объяснил Эвболл, — правда, Дуэйн, жизни всех этих мексиканцев значат для тебя не слишком много?
— Почему это, я отношусь к ним, как к родным, — ответил Дуэйн с оттенком презрительного благочестия. Что он не учел — насколько Эвболл изменился со времен их последней встречи. Наверное, думал, что по-прежнему имеет дело с тем же эмигрантом, приехавшим из-за экономического бума.
— Полюбуйтесь на него, оскорбил целую страну. По сути, — Эвболл начал ликовать от раздражения, — у здешнего народа еще есть шанс, а североамериканцы потеряли его много лет назад. Для вас уже слишком поздно. Вы отдались в руки капиталистов и святош, и любого, кто захочет перешагнуть эту фронтеру, тут же оглушат, хотя я уверен, что ты знаешь, как этого избежать, Дуэйн.
Эти слова должны были заставить Дуэйна принять вид оскорбленного достоинства, но вместо этого, как и ожидал Фрэнк, он стал масляным, как река Пануко в напряженный день.
— Парни, — сказал он, — давайте не будем омрачать то, что могло бы стать счастливым воссоединением, кажется, я сейчас так завален работой, что для меня было бы милосердием, если бы вы могли забрать часть этого бизнеса из моих рук. Особенно учитывая, какие у вас связи, парни, здесь, в Тампико...
— Черт, — сказал Эвболл, словно только сейчас осознал, — вот почему мы не видели его здесь раньше. Дуэйн, старина Дуэйн, ты приехал в город только сегодня, да?
— Позвольте мне доказать свою добросовестность, — сказал Дуэйн, — как вам хорошая большая партия винтовок Крага-Йоргансена?
— Бах! Бах! Бах! — предположил Эвболл. — Качунк, бах!
— Мели дальше, сейчас все любят модель Крага. Этот удобный магазин с откидным затвором? Это уже не первый год любимая винтовка стрелков многих стран, включая ту, в которой мы сейчас находимся.
— Кому нас продали на этот раз? — спокойно поинтересовался Эвболл.
Когда Дуэйн перешел к следующему сегменту этого важного дня, Фрэнк сказал:
— Как-то всё сложно.
— На твое усмотрение. Лично я буду оставаться настолько далеко от этого токсичного ублюдка, насколько это возможно для меня без отказа от алкоголя.
— Он говорит, что парни, с которыми нужно повидаться, в Хуаресе. За один день можно смотаться туда и обратно.
— Конечно, если это — не очередной маленький сюрприз Дуэйна. Езжай, я присмотрю за торговлей, но если тебя там ждет неприятная неожиданность, не приходи плакаться ко мне, а я попытаюсь не говорить, что я ведь тебе говорил.
— Я в полном порядке.
— Vaya con Dios, pendejo, ступай с Богом.
Что за торговец оружием мог выбрать для встречи место вроде этого? Это оказалось чертово дамское место сбора возле холла респектабельного отеля неподалеку от Вокзала «Юнион», столики окружали патио, было чисто, как в музее, штукатурка на окнах белая, как новенькая, заведение для гринго, впервые приехавших на юг, дружелюбные сеньориты в очаровательных национальных костюмах приносят послеполуденный чай в соответствующем фаянсе и так далее. Ни в какое сравнение со старым добрым «Эль Пасо», работавшим три-четыре года назад, пока не появилась Лига законности и порядка. Что произошло с этими небольшими задними комнатами в Чамисаль, дымом сигар, саморазрушающим поведением, окнами, из которых всегда можно было выпрыгнуть? После того как порядочные граждане выгнали всё интересное из города за реку в Хуарес, эти чертовы маленькие чайные появились в каждом квартале. Он снова взглянул на визитку, полученную от доверенного лица Дуэйна в Хуаресе Е. Б. Солтера, Оборудование для Регенерации.
Не вполне настроенный на женские эманации Фрэнк вдруг заметил, что неожиданно погрузился в болтовню, поскольку сидевшие за столами почтенные жены и матери в неокрашенных белых платьях сначала повернули головы, а потом наклонились друг к другу, чтобы обсудить под полями своих белоснежных шляп видение, скользившее по комнате к Фрэнку. Всё, что он смог придумать — начать обмахиваться маленькой визиткой, указывая на нее поднятыми бровями.
— Деловая репутация. Привет, Фрэнк.
Это была Стрэй, всё хорошо. Много дней и ночей прошло, прежде чем он, будучи слишком занят выслеживанием, перестал представлять, что они когда-нибудь встретятся, но ей удавалось проникать в его мысли, раз в неделю, наверное, проникать в его мысли и нередко улыбаться через плечо. А теперь ишь ты. Не очень-то измучена дорогой, скорее — румяная и пышнотелая по-городскому, хотя частично это можно было объяснить одеждой, румянами и прочим...
— Не ожидал, конечно..., — он встал и медленно кивнул. — Ну, биться об заклад я не стал бы.
— О, всё, что тебе нужно делать здесь, в E.P.T. — просто сидеть спокойно, рано или поздно каждый, с кем ты когда-либо был знаком, появится, вся твоя жизнь, сейчас тут всё скачет, как мексиканские прыгающие бобы.
Он собирался вернуться к своей джентльменской рутине, но она запросто села за стол, поэтому Фрэнк сел снова, всё еще немного растерянный.
— Приятное местечко, да?
— Для определенного рода дел. Думаю, ты уже устал от этой старухи Смит, — она указала зонтиком на одну из следящих за ними матрон, которая быстро отвела взгляд. — Эти винтовки Крага-Йоргенсена на вооружении в Армии США, как тебе известно, Армия заменяет их более новой моделью Маузера, поэтому сейчас на рынке много моделей Крага, если знаешь, где искать. Впрочем, я, конечно, никогда всерьез не занималась торговлей.
— Посредница.
— Да, процент на процент, всё та же старая история злоключений. Бизнес с Армией, конечно, уже не такой — у них там пьянки каждые два-три дня с твоими добрыми приятелями, сержантами по снабжению, сейчас это всё — время, быстрее, быстрее, черт возьми, они всегда у телефона, Фрэнк, у них даже есть беспроводной телеграф. Даже если я не должна об этом говорить, покупатель сам отвечает за проверку качества товара.
— Я приму это к сведению, но ты, возможно, получишь свою цену, на другом берегу реки с каждым днем всё больше сходят с ума, и деньги текут на этот берег из самых неожиданных карманов.
— Лучше не говори мне, я много такого слышу и без того.
Потом они целую минуту сидели лицом к лицу, словно ожидая, когда время снизит скорость. Потом оба заговорили одновременно.
— Готов поспорить, ты думаешь о..., — выпалил Фрэнк.
— Когда-то..., — начала она.
Он кисло улыбнулся и кивнул, чтобы она продолжала.
— Здесь были места боевой славы твоего брата, «Эль Пасо». Одно из мест. Он слонялся по лечебницам под видом мальчика-мажора с больными легкими с востока, работал в салонах, словно поехал в турне. Хотя ему никогда не удавалось правильно воспроизвести акцент. Когда ему удавалось найти медсестру, согласную держать язык за зубами, он проходил у нее обследование, возможно, даже делил с ней выручку, часто оказывавшуюся не очень существенной. Я часто приходила, представлялась его сестрой, ловила странные взгляды некоторых медсестер. Время от времени наблюдала за несколькими группами игроков в покер, передавала новости, никто даже не мог подумать ничего такого. Потом мы уходили. Или, быть может, только я, не помню.
— Старые добрые времена.
— Черта с два.
Фрэнк внимательно рассматривал креп на своей шляпе.
— Но, — медленно произнес он, — ты никогда не была знакома с этим Рифером, не так ли, он неожиданно приехал как раз в то время...
— Нет.
— Твои слова звучат почти уверенно.
— Это больше не мой случай.
— Ври больше, Стрэй. Спорим на твое мороженое в вафельном стаканчике?
Он рассказал ей о своей встрече с Вульфом Тоуном O\'Руни и о том, что Вульф видел Рифа в Новом Орлеане.
— Так что мы знаем, что он каким-то образом добрался так далеко.
— Боже. Три года, это ведь не значит, что он еще жив, да?
— У меня такое чувство, что жив, а у тебя?
— О, «чувство», послушай, последнее, что мне о нем известно — его пытались убить, черт, я их видела, Фрэнк. Спустились с тех гор, словно преследовали старика Джеронимо или что-то в таком роде. Их было слишком много, невозможно сосчитать. Наверное, объяснили ему, что к чему, нашли маленький дерринджер для малыша, быстро ему показали, как пристреливают ублюдков, но они просто проехали мимо, мы с Джессом не стоили их времени, прежде чем улеглась пыль, они скрылись за следующим хребтом, и это также мог быть край мира, потому что они никогда больше не появлялись. Но мы ждали там. Не знаю, каждый день Джесс просыпался, думая, что увидит папу, ты понимал это достаточно ясно, а потом еще день, и еще дни, дни шли, было много других дел. Мы всё еще продолжали ждать. Мы оба. Есть женщины, которым нравится ждать, даже любят ждать, я встречала несколько таких. Они путают это с благими деяниями или чем-то подобным. Скорее всего, наслаждаются миром и покоем. Это, конечно, не для меня.
— Ладно. Что сейчас с юным Джессом?
— Ходит, разговаривает, не боится ни одного человека независимо от роста, когда я вернусь в следующий раз, он уже будет водить грузовик. Уиллоу и Холт, у них небольшой загородный дом на севере Нью-Мехико, обычно он там с ними, пока я в разъездах.
Она посмотрела в его глаза, словно хотела увидеть форму, которую примет его неодобрение.
Но Фрэнк был слишком занят - улыбался, как дядюшка.
— Было бы славно увидеться с ним прежде, чем он станет слишком быстрым для меня.
— Слишком поздно. Уже тоже играет с динамитом, — и добавила, прежде чем Фрэнк успел ответить. — Да, точно как его папочка.
Позже, на улице, когда они возвращались с прогулки по берегу пыльной зеленой реки, Фрэнк заметил, что за ними быстро идут по тротуару, почти как мираж в слепящей жаре и свете, два местных коммивояжера из столицы злодейства, их лица или, по крайней мере, походку он видел раньше.
— Если это твои друзья...
— Обалдеть. Это старик Хатч и его нынешний оруженосец.
Она не оглянулась, чтобы посмотреть на них, но незаметно выставила из-за пыльника двустволку.
Зонтик она вертела, как он предположил, для отвлечения внимания.
— Ну, — Фрэнк проверил свой наряд, — я надеялся, что там будет калибр побольше, но рад видеть, что ты вооружена, слушай, давай возьмем по одному на человека, как тебе? Они выглядят не слишком профессионально.
— Рад видеть вас снова в обществе, мисс Эстрелла. Это ваш кавалер?
— А это — ваш, Хатч?
— Мы не искали снова и снова, — сообщил второй, — просто были тут по соседству.
— Шестьсот миль порожнего пробега до Остина, — добавил Хатч, — иногда хорошие соседи — всё, на что вы можете рассчитывать.
Фрэнк не заметил, чтобы у кого-то было при себе оружие, но это был город.
— Ладно, соседи, — она говорила успокаивающим контральто, — вы прошли долгий путь из старых окрестностей, не хотелось бы видеть, что вы преодолели такое расстояние зря.
— Полагаю, эту проблему легко решить.
— Конечно, если бы не что иное, как простое чертово воровство.
— Да? Кто-то здесь — чертов вор? — поинтересовался Хатч голосом, который, как ему, должно быть, сказали, звучал угрожающе. Фрэнк, смотревший на ноги мужчин, сделал короткий внеугловой шаг, чтобы получить быстрый доступ к своему «Полис Спешиал». Тем временем пуговицы на пальто были расстегнуты, поля шляп перенастроены в соответствии с углом падения солнечных лучей, вокруг маленькой группы заметно уменьшилось количество пешеходов.
Хотя не так давно Фрэнк был обязан отправить Слоута Фресно в Загробную Жизнь, и до сих пор не отказался от надежды сделать то же самое с его партнером, у него было слишком много сомнений насчет игры спусковых крючков, чтобы он жаждал повторить ее с кем-нибудь, но всё же нельзя было отрицать, что, вернувшись на этот путь, он избавился от целого ряда сомнений, и Хатч, вероятно, еще меньше знакомый с убийствами, наверное, заметил этот край, и у него возник интересный вопрос: насколько сильно он жаждет прикрыть спину своего сообщника.
Потому что этот сообщник действительно являлся проблемой. Неугомонный тип. Светлые волосы, шляпа на затылке, так что большие поля словно окружали его лицо ореолом, сверкающие глаза и низко расположенные остроконечные уши, как у эльфа. Фрэнк понял, что это — его партнер, тем временем Стрэй медленно принимала позу, которую только люди, абсолютно не думающие о своей безопасности, могли воспринять как застенчивую. Солнечный свет стал как-то плотнее, словно перед бурей в прерии. Никто ничего особо не говорил, поэтому Фрэнк решил, что словесная часть закончилась и приближается практическая. Сообщник-эльф насвистывал сквозь зубы популярный шлягер «Дейзи, Дейзи», который после знаменитой отповеди Дока Холлидея Фрэнку МакЛори в «Окей Корраль» была чем-то вроде телеграфного кода среди поставщиков кладбища Бут-Хилл.
Фрэнк смотрел светло, едва ли не сочувственно, в глаза своей мишени, ожидая рокового слова.
Из ниоткуда раздался голос:
— О, всем привет, что вы тут делаете?
Это был Эвболл Ост, притворившийся, что он — не хладнокровный Анархист с суровыми глазами, оставивший все свои практические сомнения на расстоянии многих миль в романтических туманах юности, когда бы он ни был юн.
— Черт, — несчастным голосом выдохнул джентльмен с остроконечными ушами.
Все тут же начали возвращать себе свои повседневные личности.
— Было бы приятно встретиться с вами снова, — сказал Хатч, словно готовясь поцеловать руку Стрэй, — и вы теперь — не незнакомка.
— В следующий раз, — с едкой улыбкой кивнул Эвболлу сообщник. — Возможно, в церкви. Какую церковь вы посещаете? — елейным голосом как будто осведомился он.
— Я? — Эвболл рассмеялся, значительно превышая юмористичность момента. — Я — Мексиканский Ортодокс. А ты, амиго?
После чего сообщник сделал несколько нерешительных шагов назад. Хатч обменялся взглядами со Стрэй из-под шляпы с высокой тульей.
— Простите, я опоздал, — сказал Эвболл.
— Ты как раз вовремя, — ответил Фрэнк.
— Мой сторож, — представил Фрэнк Эвболла Стрэй. — Они отчаялись найти приличный салун в Эль-Пасо и сидели в кантине на другой стороне реки. — Беспокоится обо мне всё время.
— Ты — часть этой сделки? — ее глаза, как показалось Фрэнку, сияли ярче, чем того требовал деловой разговор.
Эвболл несколько раз посмотрел то на нее, то на Фрэнка, а потом пожал плечами.
— По сути, часть сделки — Фрэнк.
Подождав минуту, добавил:
— На этот раз. Я случайно оказался в городе, приехал на съезд абстинентов.
— Она — именно то, что нужно, Эвб, — сказал Фрэнк. — Мы выбираем место для рандеву. Похоже, об этом Дуэйн сказал всю правду.
— Жду неизбежного возвращения младенца Иисуса со дня на день, — Эвболл допил свой стакан текилы, взял пиво Фрэнка, чтобы догнаться, встал и взял за руку Стрэй.
— Приятно было познакомиться, мисс Бриггс. Хорошо себя ведите, дети. Око Техаса следит за вами.
— Куда ты собираешься потом? — спросил Фрэнк.
— В полночь меня обычно можно найти в «Кантине Рози».
— Южная сторона города, насколько я помню, — сказала Стрэй, — за пределами города.
— Рад, что они еще в деле, веселое маленькое заведение, есть там хоть одна видная танцовщица?
— Такое место. Лига Закона и Порядка шумит, но уже не особо, с тех пор как семнадцать конных ковбоев обратили в бегство их патруль.
— После ухода Эвболла она некоторое время сидела и просто смотрела на Фрэнка.
— Ожидала, что теперь ты будешь, я не знаю, более холодным и надменным. Мужчины ведь иногда так себя ведут?
— Я? Всё тот же теплый и любезный парень.
— Слышала, что ты нашел того Слоута Фресно.
— Повезло.
— И что не...
— Эстрелла, возможно, там, на улице, есть юнцы, для которых насечка — это круто, но мы, джентльмены постарше, не всегда стремимся к карьере стрелков.
— Ты выглядел более чем готовым разделаться с другом Хатча.
— О, но они ведь это не всерьез. Слоут был человеком, которого необходимо было прикончить.
Она задумалась.
— Необходимо. Конечно...потому что Риф это не сделал?
— Риф сейчас где-то, делает то, что делает, я тогда просто случайно наткнулся на Слоута. А найти Дойса не удается нигде, так что старик Слоут может оказаться моим единственным трофеем.
— Ты занят этим уже некоторое время, Фрэнк.
Он пожал плечами.
— Мой папа по-прежнему мертв.
На самом деле Фрэнк, которого днем его воображение уносило в края, которые вы и представить себе не могли бы, по ночам страдал от вариаций на тему одного повторяющегося сна о Веббе. Он стоял перед дверью, которая не откроется, деревянной, иногда железной, но всегда перед одной и той же дверью, вделанной в стену, кажется, в безликом центре какого-то городского квартала, людей нет, никто не контролирует входящих и выходящих, фальшивую дверь сложно отличить от стены, в которую она встроена, бесшумная, тяжелая, никакой ручки, замка или скважины, она так плотно подогнана к стене, что между ними нельзя даже просунуть лезвие ножа...Он мог ждать на другой стороне улицы, дежурить всю ночь, круглые сутки, молясь, хоть и не общепринятым способом, о наступлении именно того безымянного часа, когда, наконец, качество тени на краях двери начнет медленно меняться, геометрия углубится и переместится, без приглашения ему откроется путь в не виданное во сне внутреннее пространство, а выход — где-то слишком далеко во сне, чтобы о нем беспокоиться. Небо всегда суровое и безоблачное, предвечерний свет истекает по капле.
В ясновидении снов Фрэнк уверен — он действительно видит своего отца, находящегося с другой стороны двери, отказывающегося слышать всё более отчаянные удары Фрэнка. Умоляет, под конец даже плачет: «Папа, ты когда-нибудь думал, что я для чего-то гожусь? Разве ты не хочешь, чтобы я был с тобой? На твоей стороне?». Понимая, что «сторона» также означает сторону стены, за которой сейчас Вебб, и надеясь, что этого двойного смысла будет достаточно — он достаточно остроумен или ярок, как пароль в старой сказке, который позволит ему войти. Но, хотя он пытается перестать плакать, в какой-то момент вдруг переходит от горя к хриплой ярости, к безрассудной атаке на глухую плотность стены. Риф и Кит обычно где-то рядом, но насколько близко — зависит от того, сколько молчания между ними. А Лейк никогда там нет. Фрэнк хочет спросить, где она, но, поскольку его мотивы определенно нечисты, как только он пытается спросить или хотя бы выглядит так, словно пытается, его братья отворачиваются от него, чаще всего именно после этого ему хотелось проснуться, на границе ранней ночи он уже понимал, что это был прелюд и этюд к тому, что ждало глубже.
Ночью шел дождь, некоторые из увитых фукьерией заборов зазеленели. Стрэй сообщили, что винтовки Крага доставлены в целости и сохранности и находятся в пути к своей тайной судьбе.
— Полагаю, пора вернуться к нашим занятиям, — сказала она.
— Я много езжу туда-сюда, — сказал Фрэнк. — Возможно, мы сделаем это снова. Как ты говорила, сиди спокойно в «Эль Пасо» достаточно долго.
— Знаешь, когда я увидела тебя в той маленькой чайной, на секунду мне показалось, что это Риф. Грустно, не так ли? Все эти годы.
— Странное дело, — губы Фрэнка скривились в незаметной улыбке. — Верь.
— Я всегда воображала себя женщиной, которая не будет хранить верность, — они смотрели на противоположный берег реки. В свете раннего утра весь Хуарес был розово-красным. — Каждый раз, когда он стоял рядом со мной — в ту долгую ночь в Кортесе, всегда в Лидвилле, конечно, в Рок-Спрингз, когда они преследовали нас, то и дело стреляя...он всегда был таким — между мной и ими, делал всё, чтобы я выкарабкалась, я не стану отрицать ничто из этого, не смогла бы, но разве это слишком для бабы — пару раз попросить об ответной услуге, и чтобы никакого Друга Дамочек? Вера? Ух...Какое-то время там мы были непобедимы...
— К тому времени, как появился Джесс, наверное, это начало уже впитываться, мы были слишком стары для этого, нельзя сказать, что выход из этого значит какую-то надежду возвращения к добру, наверное, в лучшем случае просто перевести дыхание, пока на нас не прыгнут снова. А тем временем дюймы, всегда дюймы, не так ли, расстояние всё сокращалось, сводилось до минимума, иногда приходилось планировать за неделю, просто чтобы поковырять в носу.
Фрэнк смотрел на нее — такие лица иногда бывают у мужчин в дансингах, почти улыбка.
— Не то чтобы я когда-нибудь была леди, — она осторожно захлопнула ловушку, — я привыкла к определенному комфорту, от которого не хочу отказываться, где я видела что-нибудь подобное? Черт, только в двадцать лет у меня появилось зеркало, перед которым я могла сидеть и смотреться в него. Это была ошибка, я сразу от этого отказалась, вернулась к зеркалам в салунах и к витринам магазинов, которые были благосклонны к освещению.
— О, придумай что-нибудь другое, я видел тебя, когда тебе было двадцать.
Если бы она не так хорошо его знала, могла бы принять его взгляд за выражение обиды. В конце концов:
— Стрэй, когда я увидел тебя впервые, понял, что никогда больше не увижу столь красивую женщину, и действительно — не видел, пока ты не вошла намедни в ту маленькую салфеточную.
— Какой у меня улов.
— Это значит, что сделка отменяется?
— Фрэнк...
— Эй. Я тоже его люблю.
Конечно, дело было не в рыбалке. Иногда у нее возникало чувство, что она — слишком близко к краю, крайний срок, страх жить взаймы у времени. Несмотря на все зимы, которые она выдержала, возвращения в долины и на берега рек весной, всю эту круглосуточную жесткую езду по зарослям полыни, из которых, словно от ударов грома, направо и налево разбегались шалфейные тетерева, прежде безупречные ритмы бега лошади под ее седлом, ставшие прерывистыми и скучными, она всё равно не видела для себя иного счастья, кроме возможности быть купленной за потертую несчастливую монету, как все эти девушки, не вернувшиеся обратно, погасшие до срока, Диксиленды, Веера, кружево «Миньонетт», слишком бесхитростные, чтобы оставаться в одиночестве, слишком безумные для города, слишком рано заканчивавшие свои дни в публичных домах, в убежищах, вырытых не слишком глубоко в неуступчивом холоде горного склона, из-за парней, слишком одурманенных своей собственной любовью ко взрывам во тьме, сжимавшие свои девичьи маленькие руки, слишком сдержанные, чтобы освободиться, в медальоне портрет матери, ребенка, остались с другой стороны линии водораздела, данные при рождении имена забыты, прячутся под псевдонимами из соображений коммерции или обычной безопасности, прячутся в каком-то мрачном закутке, слишком удаленном, чтобы Господь мог заметить, что она сделала или должна сделать, дабы выдержать атаку тех, в чей список повседневных дел, кажется, проникло право судить... Стрэй была там, а они ушли, Риф был бог весть где — точная копия желаемой семьи Фрэнка, отец Джесса и сомнительный мститель за Вебба, и ее собственная печальная история, ее мечта — повторяющаяся, неверная, разбитая, так и не сбывшаяся.
Карточные игры в раздевалках, группы дам, собиравшихся после окончания каждой смены в примерочных у входа в тоннели в своих соответствующих странах — не было похоже, что Риф или Флако что-то откладывали про запас, хотя работы хватало. «Это — рынок предложения, — постоянно слышали они, скитаясь от одного европейского тоннеля к другому, — вы, парни, можете выписать свой собственный билет». Особенно пританцовывали Австрийские Альпы. С минуты на минуту все ждали начала войны между Австрией и Италией из-за старых территориальных притязаний — Риф не был уверен, что когда-нибудь сможет их понять, и даже если в странах сохранится мир, Австрия всё равно хотела получить возможность передислоцировать огромные войска на юг, когда ей это только взбредет в голову. В 1901-6 только на одном маршруте Караванкен-бан проложили сорок семь тоннелей через горы, аналогичные подрывные возможности были у горных хребтов Тауэрн и Вохайн.
На горной гряде Симплон с 1898 года воплощали проект поездной магистрали между городами Бриг (Швейцария) и Домодоссола (Италия) вместо девятичасовой поездки в дилижансе на конной тяге. Риф и Флако подоспели как раз вовремя, чтобы столкнуться с эпическими трудностями. На швейцарской стороне всех разогнали термальные источники и работы прекратились — железная дверь закрывала огромный резервуар очень горячей воды длиной в три сотни ярдов. Все усилия были перенаправлены на подкоп, который в то же время делали с итальянской стороны, где термальные источники были лишь немногим менее докучливыми. Поскольку в горе прокладывали две параллельные галереи, часто было необходимо вернуться назад, чтобы прорыть короткий тоннель в обратном направлении. Парням, которые начинали нервничать в тесном помещении, там было не место. Двухфутовые сверла стирались на два дюйма быстрее, чем мелок для бильярда, их приходилось менять дюжинами за день.
Шум стоял адский, воздух был влажным, горячим и душным, когда не был полон каменной пыли, которой, как предполагалось, должно стать меньше благодаря новым сверлам Брандта, установленным на треножники, как пулеметы Гочкисса, только быстрее. Но на всех их не хватало, и Рифу обычно приходилось работать домкратом или бурить, прикрывшись нагрудником и удерживая комель сверла весом тела.
Старожилы бригады — Никос, Фульвио, Герхардт, оперный певец, албанец — первыми проникнув в гору, приготовились воевать с мерзлой породой, а вместо этого нашли страстное сердце, плодовитые внутренности, минеральную воду температурой от 120 до 130 градусов, и несколько дней сражались, чтобы просто выбраться живыми после конца смены, хотя некоторым это не удалось...
— Мы чокнутые, — сообщал Никос Рифу по несколько раз в день, перекрикивая грохот дрели. — Только безумцы согласились бы спуститься сюда.
Несколько парней их смены по совместительству были Анархистами, заинтересованными в продолжении своего химического образования. Большинство из них делали всё возможное, чтобы спрятать лицо от ежедневного парада посетителей, лишь некоторые из которых считали необходимым представиться. Инженеры, инспектора, служащие компании, праздные зеваки — родственники, правительственная полиция из любой юрисдикции Европы: было известно, что они появлялись неожиданно, фотоаппараты вспыхивали магнием, вопросы варьировались от тонко навязчивых до глупо однообразных.
— Любого, кого ты хотел бы устранить, — сказал албанец Рамис. — Назову хорошую цену, твердая ставка, без приплат. Мне нечего терять, я не могу вернуться обратно.
Он сбежал из дома от многолетней кровной вендетты. Старинный правовой кодекс региона, известный как Канун Леки Дукаджини, позволял пострадавшей семье один безнаказанный выстрел из винтовки, но если обидчик был еще жив спустя двадцать четыре часа, они не могли дальше мстить, пока он находился в своем доме.
— Так что почти в каждой деревне есть семья вроде моей, иногда — две, закрывшиеся в своих домах.
Риф заинтересовался:
— Как эти люди едят?
— Женщинам и детям разрешено приходить и уходить.
— Это ты...?
— Не я, я в то время был младенцем. Мой дедушка, он застрелил гостя другой семьи, остановившегося у них на ночь — что-то, связанное с Лигой Призрена и происходившими тогда сражениями. Потом все говорили, что не очень-то что помнят, даже имя этого мужчины забыли. Но в Кануне правила одинаковы и для гостей, и для семьи.
К тому времени, когда Рамис достиг отрочества и сам стал законной мишенью, сидение в закрытом пространстве его привлекало не так, как могло бы привлекать более зрелую личность.
Однажды ночью:
— Возможно, я сошел с ума, не помню, — он выпрыгнул из окна, пересек лощину, холм, и прибежал к морю, где нашел лодку.
— Турки. Они прекрасно знали, что происходит, но жили по другому своду законов.
— А...твой дедушка, твой отец? По-прежнему дома?
Он пожал плечами:
— Надеюсь. Я никогда их больше не увижу. Jetokam, jetokam, я жив! Странно, как я выжил! В Америке мстят так же?
Риф рассказал версию своей истории. В ней Дойс Киндред и Слоут Фресно стали больше похожи на воплощения сущего зла, чем на наемников, и, конечно, никаких правил неприкосновенности жилища, на самом деле он не сразу это понял, ничего похожего на Канун, упомянутый Рамисом, хотя все любили разглагольствовать о Кодексе Дикого Запада, словно он действительно существовал и его экземпляр можно было одолжить в местной библиотеке, если вам нужно проверить детали.
— Думаю, месть твоей семье еще разрешена, хотя, по мере того как цивилизация приползает с востока, власти всё более склонны смотреть на это с неодобрением: «Не бери закон в свои руки».
— А в чьи же руки тогда?
— Начальника полиции...шерифа.
— Полиция? Но это...всё равно что остаться ребенком.
Риф, до того сохранявший спокойствие, понял, что слова закончились. Он сидел там, тлеющая самокрутка прилипла к губе, не мог встретиться взглядом с другим мужчиной.
— Më fal. Мне жаль. Я не имел в виду...
— Всё нормально. Я уехал не поэтому.
— Ты убил их.
Риф немного подумал.
— У них были могущественные друзья.
Среди множества суеверий, царивших внутри этой горы, существовала вера в то, что тоннель являлся «нейтральной территорией», свободной от действия не только политических юрисдикций, но и от самого Времени. Анархисты и Социалисты смены неоднозначно относились к этой истории. Они страдали от нее, но, в то же время, она могла их освободить, если бы им как-то удалось выжить и увидеть свет дня. В душевых в конце смены страдание можно было прочитать на каждом теле, как документ, записанный в виде оскорблений плоти и костей — шрамы, искривления, недостающие части. Они знали, что не чувствовали себя удобно, например, в парилках водолечебниц. Любительские удаления пуль и вправления костей, прижигания и клейма — одни памятки были видны общественности и их можно было сравнивать, другие были частными и менее всего их хотелось обсуждать.
Однажды Риф случайно заметил на Фульвио нечто вроде карты железных дорог из рубцовой ткани.
— Откуда это? Ты вклинился между парочкой совокупляющихся рысей?
— Столкновение с Тацельвурмом, — ответил Фульвио. — Зрелищно, non è vero, правда?
— Для меня это что-то новенькое, — сказал Риф.
— Это змей с лапами, — объяснил Герхардт.
— Четыре лапы с тремя пальцами на каждой, и большой рот, полный очень острых зубов.
— Спит здесь, внутри горы.
— Пытается. Кто его разбудит — да поможет тому Господь.
Известно было: мужчины, закончившие работу здесь, жаловались, что Тацельвурмы впадали в ярость от любого сверления и взрывов.
Риф решил, что это — обычное испытание, которому подвергают новичков, поскольку приступал к своей первой работе в тоннеле. Разновидность альпийских томминокеров, думал он, пока не начал замечать в самых неожиданных местах длинные струящиеся тени.
Проходчики брали с собой пистолеты и стреляли каждый раз, когда думали, что видят Тацельвурма. Некоторые поджигали и бросали динамитные шашки. Существа только лишь наглели или им становилась всё более безразлична их судьба.
— Может быть, там на самом деле шахтные крысы.
— В Европе, — размышлял Филип, — горы намного старее, чем в Америке. Что бы в них ни жило, у него было больше времени, чтобы развиться в более смертоносное, возможно, менее дружелюбное существо.
— Кроме того, это — хороший аргумент в пользу существования Ада, — добавил Герхардт, — первородная плазма ненависти и наказания в центре Земли, принимающая различные формы, проецируясь всё ближе к поверхности. Здесь, под Альпами, так уж случилось, это стало видимым в форме Тацельвурма.
— Удобно воображать, что это — внешнее и явное проявление чего-то еще, — хмыкнул один из австрийцев, пыхтя окурком сигары. — Но иногда Тацельвурм — это просто Тацельвурм.
— Действительно муторно, — с содроганием сказал Фульвио, — когда ты видишь его, оно поднимает глаза и видит, что ты на него смотришь. Иногда оно убегает, а если нет — готовься к нападению. Помогает не смотреть в его лицо слишком долго. Даже во тьме ты узнаешь, где оно, потому что оно будет кричать, высокий свистящий крик, похожий на то, когда зимний холод крадется, чтобы поселиться в твоих костях.
— После единственного с ним столкновения, — согласился Герхардт, — это останется с тобой навсегда. Вот почему я верю, что они посланы нам, особенно — некоторым из нас, с определенной целью.
— С какой целью? — спросил Риф.
— Сказать нам, что мы не должны этого делать.
— Рыть тоннель?
— Прокладывать железные дороги.
— Но не мы их прокладываем, — напомнил Риф. — Их прокладывают люди, которые нам платят. Они когда-нибудь видели Тацельвурма?
— Он является им во сне.
— И он похож на нас, — добавил Флако.
Рифу следовало бы знать, что будет, когда начнет дуть фен. Закаленные ветераны разливов горячей воды, взрывов и обвалов галерей вдруг стали апатичными и слабыми из-за атаки этого теплого, сухого и безжалостного ветра, им с трудом удавалось поднять жестяную кружку, что уж говорить о дрели. Полагали, что фен идет из Сахары, как сирокко, но этот вопрос оставался предметом нескончаемых споров. Ветер был живым. Разговоры о динамической компрессии и адиабатических градиентах значили меньше, чем уверенность в осознанности его намерений.
Уже несколько лет находившийся в процессе разработки тоннель был привычной остановкой для праздных бальнеоманьяков эпохи, ездивших с одного спа-курорта на другой, по всей Европе и за ее пределы, любителей минеральных вод, искателей соединений элементов еще даже не открытых, по слухам, некоторые из этих элементов были источниками терапевтических лучей, которым еще не присвоили буквы какого-либо алфавита, но они уже были известны и обсуждались знатоками спа от Баден-Бадена до Уогга-Уогга.
Однажды появилась группа таких посетителей, примерно полдюжины человек, пробрались сквозь облака Моазаготль и прочее. Все — более или менее апатичны из-за ветра. И вдруг:
— О, взгляните на этих забавных маленьких человечков с большими усищами — бегают туда-сюда в исподнем и устанавливают динамит, это просто невероятно смешно!
Риф ужаснулся, узнав голос Руперты Чирпингдон-Гройн. Японский городовой, как далеко и как быстро ему пришлось бежать, прежде чем он снова увидел, где раки зимуют, и совершил те же самые ошибки, без сомнений, мера за меру? Конец всё ближе, знакомое старое чувство трепета поднимается от члена к мозгу, он осторожно посмотрел на нее.
Черт возьми. Соблазнительна, как всегда, возможно, даже больше, а что касается уровня дохода — этого ледяного мерцания в подземных сумерках, кажется, было действительно достаточно, и он готов был поспорить, что ее наряд тоже прямиком из Парижа. Двое других бурильщиков стояли, разинув рты, не в силах их закрыть, ласкали себя без стыда. Эта галантность какое-то время взывала к ее вниманию, потом, в конце концов, она посмотрела вверх и узнала Рифа.
— Что, снова ты. А ты почему не поглаживаешь свой, я стала столь непривлекательна?
— Должно быть, забыл, что с ним делать, — улыбнулся Риф, — жду, пока ты мне напомнишь.
— После Нового Орлеана я не уверена, нужно ли мне вообще с тобой разговаривать.
Молодой итальянский джентльмен студенческого возраста в охотничьем костюме, модифицированном для лазанья по горам, подкрался к ней:
— Macchè, gioia mia, не надо, радость моя, какие-то сложности с этим троглодитом?
— Càlmati, не беспокойся, Родольфо, — Руперта сжала ручку модного альпенштока из черного дерева со степенью раздражения, достаточной для того, чтобы ее спутник заметил это и получил предупреждение. — Tutto va bene. Un amico di pochi anni fa, всё в порядке, это старый друг.
Юноша, бросив на Рифа отрывистый злобный взгляд, отошел и притворился, что его продолжает интересовать гидравлическое бурение.
— Приятно видеть, что ты придерживаешься своих стандартов, — кивнул Риф. — Не выбираешь деклассированные элементы или что-то в этом роде.
— Мы пробудем в Домодоссоле одну-две ночи. «Отель де ля Виль э Пост», уверена, что ты его знаешь.
Она развлекалась тем, что ждала, пока Родольфо уснет, потом надевала платье из чистейшей пурпурной целлюлозы, заматывалась в украшения из искусственного янтаря и присоединялась к девушкам, слонявшимся к концу тоннеля, часто поздней ночью она оказывалась на четвереньках на Голгофском Холме, в нее проникала небольшая очередь тоннельных рук, часто — по две сразу, ее проклинали на неизвестных языках, кажется, она просто жаждала поведать Рифу о первой выпавшей на ее долю удаче.
— Большие, грубые от работы руки, — бормотала она, — мнут меня, царапают, а я всегда пытаюсь сохранять мягкость и гладкость кожи, вот, потрогай здесь...помнишь...
Риф, всегда знавший, что ей нужно — в конце концов, когда дело доходило до совокупления, Руперта было не очень сложным человеком, это было одно из ее главных преимуществ, если действительно хотите знать — был обязан овладевать ею с заботливой грубостью, вдавливая ее лицо в подушки и разрывая на ней довольно дорогое белье, и, несмотря на присутствие юного Родольфо в соседней комнате, они домкратом пробивали свой путь к взаимному взрыву, запоминающемуся только до следующего раза, который должен вскоре наступить.
Но переломный момент настал во время одного из длинных посткоитальных монологов, которые Руперта почему-то считала необходимым произносить, а Риф считал, что они оказывают расслабляющее действие. Он почти уже был готов уснуть, как вдруг имя Скарсдейла Вайба прозвучало в потоке пустой болтовни, и он потянулся за новой сигаретой.
— Знакомое имя.
— Еще бы. Один из ваших американских небожителей.
— И он сейчас здесь?
— Tesoro, золотце, рано или поздно все оказываются здесь. Этот Вайб скупает образцы ренессансного искусства с поспешностью, не подобающей даже американцу. По слухам, его следующая цель — Венеция. Пожалуй, он купит еще и ее. Он твой друг? Представить такое сложно, но скоро мы будем в Венеции, возможно, ты нас познакомишь.
— Не знал, что я приглашен.
Она посмотрела на него, и, возможно, в качестве официального приглашения потянулась к его члену.
Филип был бывшим питомцем печально известной детской тюрьмы под названием «Пти-Рокетт» и рано научился оценивать пространства учреждений. Особенно он был лаком до соборов, ему нравилось думать об этой горе как о трансцендентальном здании, где тоннели — это апсиды.
— То, что в соборе выглядит твердым, никогда таковым не является. Стены полые внутри. В колоннах — винтовые лестницы. Эта вроде бы твердая гора — на самом деле скопление горячих источников, пещер, расселин, галерей, одно потайное место за другим, и Тацельвурмы всё это досконально знают. Они — жрецы своей собственной темной религии...
Его прервал крик.
— Ndih \'më, помогите! — крик раздавался из маленькой боковой галереи. — Nxito, скорее!
Риф вбежал в запах свежеспиленной сосновой древесины креплений и увидел Тацельвурма — он оказался намного больше, чем можно было бы предполагать, склонился над Рамисом. Существо устрашало своих жертв взглядом, гипнотизировало их, чтобы они смирились со своей судьбой, и это, кажется, сработало с албанцем.
— Эй, Братан! — крикнул Риф.
Тацельвурм повернул голову и внимательно посмотрел на него. «Я тебя увидел, — говорил его взгляд, — ты — следующий в моем списке». Риф оглянулся по сторонам в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было бы его ударить. Бурильное сверло в его руках было слишком коротким, ближайшие отбойные молотки и лопаты находились недостаточно близко, похоже, он мог дотянуться только к ближайшему участку, где лежал домкрат. К тому времени, как это понял, со светом начало твориться что-то странное — тени появлялись там, где их быть не должно, и Тацельвурм исчез.
Рамис работал в белье, на его ноге был длинный изрядно кровоточивший порез.
— Лучше пойти в лазарет, — сказал Риф, — пусть там посмотрят. Ты можешь идти?
— Думаю, да.
Появился Филип и еще несколько человек.
— Я скоро к вам вернусь, — сказал Риф, — просто хочу удостовериться, что оно ушло.
— Вот, — Филип бросил ему восьмизарядный пистолет Манлихера, судя по весу, с полной обоймой. Он осторожно вошел в царство теней.
— Привет, Риф.
Кажется, это выскочило из скалы — конденсированная кинетическая клякса смертоносных мускулов и когтей, при том визжащая.
— Ёшкин кот.
Когда Тацельвурм находился примерно на расстоянии фута, Риф успел нажать на курок и выстрелить, после чего существо взорвалось огромным зеленым смрадным облаком крови и тканей. Он выстрелил еще раз, просто из принципа.
— Зеленая кровь? — спросил Риф позже, после затяжного ливня.
— Мы забыли тебе об этом сказать? — спросил Филип.
— Оно произнесло мое имя.
— Ah, bien sûr, ну конечно.
— Я это слышал, Филип.
— Ты спас мне жизнь, — заявил Рамис, — и, хотя мы оба предпочли бы забыть всю эту историю, теперь я обязан когда-то как-то тебе отплатить. Албанцы никогда не забывают.
— Я думал, это слоны помнят всё.
Он доработал до конца смены, еще раз принял душ, открыл свой личный шкафчик, достал одежду с верхней полки, повесил мокрую спецовку на крюк, снова поднял его и запер шкафчик, оделся, как обычно. Но в этот день он пошел в контору, забрал свою зарплату и устало потащился в Домодоссолу, не оглядываясь. Они были хорошими друзьями — эта бригада. Много было работенки. Он может встретиться с кем-то из них снова.
Говорили, что огромные тоннели вроде Симплоны или Сен-Готарда населены призраками, когда поезд въезжал в тоннель и свет мира, дня или ночи приходилось бросить на время переезда, сколь бы коротким он ни был, и любой разговор становился невозможным из-за грохота недр, некие духи, когда-то решившие погрузиться в беспощадную желудочную тьму горы, вновь появлялись среди платных пассажиров, занимали свободные места, пили совсем немного из стаканов с гравировкой в вагонах-ресторанах, принимали формы вздымающегося табачного дыма, шепотом пропагандировали память и искупление среди коммивояжеров, туристов, по убеждению праздных, не поддающихся очистке от богатства, и среди прочих практиков забвения, которые не могли почувствовать этих пришельцев с четкостью беглецов, изгнанников, плакальщиц и шпионов, иными словами — всех тех, кто достиг соглашения или даже был накоротке со Временем.
Некоторые из них, как было известно, редко, но ни в коей мере не случайно, втягивали пассажира в беседу. Риф ехал один в вагоне для курящих в какой-то безымянный темный час, когда не совсем светонепроницаемый призрак появился на бархатном сиденье напротив.
— О чем бы вы могли думать? — поинтересовался он.
Это был голос, который Риф никогда прежде не слышал, но, тем не менее, узнал.
— О чем?
— У вас жена и ребенок, о которых нужно заботиться, и отец, за которого нужно мстить, а вы — здесь, в проклятой пиджачной паре, за которую вы не платили, курите гаванские сигары, которые обычно даже не знаете, где купить, не говоря уж о том, что не можете себе их позволить, в компании женщины, у которой никогда не было мыслей, зародившихся не между ее ног.
— Довольно прямолинейно.
— Что с вами случилось? Вы были перспективным молодым динамитчиком, сыном своего отца, поклявшимся изменить социальный рельеф, а сейчас вы немногим лучше тех людей, которых раньше хотели взорвать. Посмотрите на них. Слишком много денег и времени для безделья, слишком мало чертова сострадания, Риф.
— Я это заработал. Я вложил в это свое время.
— Но вы никогда не заслужите уважение или хотя бы доверие этих людей. Никогда не получите ничего большего, чем презрение. Выбросьте всю эту счастливую чушь из головы, попытайтесь вспомнить, как выглядел Вебб, в конце концов. Потом обратитесь мыслями к человеку, который его убил. Скарсдейла Вайба легко достать прямо сейчас. Скарсдейла как-насчет-того-чтобы-все-вы-жили-в-дерьме-и-умерли-молодыми-чтобы-я-мог-останавливаться-в-больших-отелях-и-тратить-миллионы-на-искусство Вайба. Найдите его, когда будете в Венеции, Италия. А еще лучше — пристрелите его. Вы еще можете прекратить это глупое безделье, повернуть обратно и вернуться к себе.
— В рамках обсуждения допустим...
— Мы выезжаем из тоннеля. Мне нужно быть в другом месте.
Кит и Яшмин шли по берегу озера из маленькой гостиницы в Интре на погост в Биганцано, где находилась могила Римана. Сквозь деревья виднелись пароходы-салуны, частные катера и яхты на озере. По дороге ехали повозки и грузовые фургоны. Трамонтана сдувала волосы с лица Яшмин. Кит не мог удержаться, чтобы не смотреть на нее через каждые несколько шагов, хотя предпочел бы смотреть на солнце.
Они совершали то же путешествие, что и Риман, прибывший сюда в июне 1866 года, это был его третий и последний визит, на который получили деньги от правительства геттингенские профессора Вильгельм Вебер и барон фон Вальтерсхаузен. Риман знал, что умирает. Если он думал, что может сбежать от всего, это явно была не голодная пасть смерти, дело происходило в разгар так называемой Семинедельной Войны, смерть была повсюду. Кассель и Ганновер пали под натиском пруссаков, армия Ганновера под командованием фон Арендшильдта в количестве двадцати тысяч человек сосредоточилась в Геттингене и выступила маршем на юг, пытаясь скрыться от двигавшихся на нее прусских колонн, но была остановлена фон Флисом в Лангензальце и сдалась 29-го июня.
Не то чтобы Риман продолжал считать Италию безмятежной. Немного к востоку от Лаго-Маджоре намечалась последняя битва за Венето между Австрией и Италией. Он уехал из рационализированного ада борьбы за Германию в Солнечную Италию и лето в Кустоцце, девять тысяч убитых, пять тысяч пропавших без вести, и вскоре пополнил собой этот список утрат.
Сорок лет спустя они нырнули в Глубинную Германию, в фольклорные сны Шварцвальда, где, как говорили, хватило бы места для сотен тысяч войск и вдесятеро большего количества эльфов, Кит и Яшмин заметили, что пытаются как можно больше времени проводить в поезде. В Геттингене, по крайней мере, оставалось чувство связи, пусть и слабой, с остальной Европой. Но по мере их продвижения на юг согласные становились всё более размытыми, оставалось всё меньше поводов для использования рационального ума — вместо этого повсюду были пещеры эльфов, замки театрально громоздились на горных вершинах, к которым не было никакого видимого доступа, поселянки в традиционных дирндлях и особых зеленых шляпах, готические церкви, готические пивоварни, тени с подвижными хвостами и машущими крыльями кружились на дне долин.
— Наверное, мне надо выпить, — сказал Кит. — Шнапс или что-то вроде этого. Ты будешь, моя горлица?
— Еще хоть раз назовешь меня так при людях, — спокойно предупредила она, — и я ударю тебя предметом мебели.
Пассажиры были очарованы.
— Ну разве они не милые, — замечали жены, а мужья благословляли их дымом трубок.
На Центральном Вокзале Франкфурта, самой большой железнодорожной станции Германии, в этих краях известной как «Чудо архитектуры на Поле Виселиц», ресторан, кажется, дышал с опаской, словно еще не оправился от происшествия в стиле Вагнера, имевшего место пять или шесть лет назад, когда отказали тормоза локомотива «Восточного Экспресса», поезд сошел с рельсов и врезался в ресторан среди мраморных колонн, люстр и болтающих гостей — очередное вторжение в буржуазный покой наряду с обрушением Кампаниле в Венеции и крыши вокзала Чаринг-Кросс за год до того, несмертельными эквивалентами анархистской бомбы, хотя некоторые были уверены, что цель у этих происшествий была аналогичная.
Киту и Яшмин это казалось больше похожим на месть Глубинной Германии современному веку пара. Они покупали сэндвичи в буфетах и старались держаться поближе к поезду, с возрастающим отчаянием держась за механизмы транспорта, но их охватывала апатия, густая, как солидол, всё вокруг захватил бесстыдный немецкий примитивизм. Швейцария появилась как раз вовремя, явилась им, как лаймовый сорбет после тяжелого рациона жареных уток и ассорти блюд из гуся.
На могиле Римана она сняла шляпу и стояла, склонив голову, позволяя горному ветру делать всё, что он пожелает, с ее волосами.