Тут он пускается в вспоминания, как сразу после моего рождения сидел со мной дома и мы были «практически нищими, и все-таки, Ной, поверь, это было лучшее время в моей жизни», и рассказывает, что ситуация сложилась уникальная: мама училась на адвоката, а он просто сидел со мной весь день и придумывал каждый вечер интересное меню на ужин, и вдруг все как-то само собой сложилась, и теперь «смотри-ка, мы выбираем институт».

Вечно не знаешь, что ответить, когда папа заводит такие беседы. В смысле, я ведь тоже там был, вот только ничего не помню.

– В общем, – снова говорит папа, – мне ты можешь что угодно рассказать.

Я открываю рот, собираясь так и поступить, объяснить, что я притворялся насчет травмы спины, поскольку на меня постоянно давили, и что я даже не уверен, хочу ли я в институт, не говоря уже о плавании, но вместо этого у меня вырывается:

– Пап, а что у мамы с лицом?

– А?

Гул самолетного двигателя неожиданно становится громче.

– Шрам. – Я чиркаю пальцем вдоль щеки. – Она мне не рассказывает.

Отец почти беззвучно охает, и в этом возгласе заключены все сложности семейной жизни.

– А ты… не помнишь?

Я собираюсь сказать: «Начнем с того, что я вообще не в курсе», но в последние месяцы слишком много всего переменилось, слишком многие знакомые вещи стали чужими, и я не понимаю, как отделить то, что я как бы должен знать, от настоящего знания.

– Нет, не помню.

Папа прокашливается.

– Мы всегда с тобой открыто и честно обо всем говорили, даже в детстве. Я думал, так лучше, но… теперь уже и не знаю.

– Пап.

– Когда вернемся, надо бы серьезно поговорить насчет твоего лечения.

– Папа, что случилось?

– Ты правда не помнишь?

– Правда не помню. А должен?

Мимо проходит Джин Эрсо. Отец заказывает скотч и начинает говорить.





По возвращении домой мне хватает трех минут, чтобы разобрать вещи. Я падаю на матрас и стараюсь не думать о разговоре, происходящем сейчас на кухне. Поездка из аэропорта прошла в тяжелом молчании, а когда мы прибыли, я быстренько обнял маму и сразу поднялся наверх. Пришел, ушел и оставил их разговаривать.

Я накрываю голову подушкой и кричу.

79. и лед



«В тот год выдался особенно снежный ноябрь, тебе было десять, – говорит папа, – то есть до Айвертона, когда мы еще жили в Огайо, и „у твоей матери всегда была напряженная работа“… – папа умолкает, отпивает виски, лед постукивает в пластиковом стаканчике, – и поначалу она еще не умела со всем этим справляться, со стрессом от работы». Самолет ощутимо встряхивает, что вызывает сеанс коллективной телепатии, когда каждый пассажир думает одно и то же: «Боже, что мы здесь забыли?», но турбулентность успокаивается, и отец продолжает: «Она начала выпивать, то есть не на шутку», и он не знал, как ее урезонить, пытался уговаривать, ругался, отправлял ее к «Анонимным алкоголикам», но «она ни в какую», и однажды после обеда с клиентом мама вернулась в контору пьяная, ей дали отгул и сделали серьезное предупреждение, но история повторилось, и «ее уволили прямо на месте, даже не дожидаясь конца рабочего дня», и «господи, как жаль… как жаль, что она мне не позвонила», и папа снова повторяет, что лучше бы она ему позвонила, но вместо этого, «раз у нее выдалось свободное время, она решила хоть разок забрать детей из школы», еще одна воздушная яма, общая паника, самолет выравнивается, папа продолжает: «Короче, она сначала забирает тебя из школы, а потом, когда вы едете за Пенни, она попадает на обледенелый участок дороги», и отец снова говорит: «Такой снежный был ноябрь… и она не справилась с управлением и врезалась в телефонный столб», уровень алкоголя у нее в крови зашкаливал, и «ты не пострадал, слава богу, но у нее были очень серьезные раны и ссадины на руках, на лице», и это был необходимый толчок, она бросила пить, «Анонимные алкоголики» и все такое, «но она так никогда и не простила себе, что подвергла тебя такой опасности», и папа допивает скотч, смотрит на лед в стакане, и «поэтому она так беспокоится за твою спину», и он старается сдержать слезы, «ее мучает мысль, что ты мог повредить позвонок в той аварии», и он опять встряхивает стакан, там теперь только лед, потом смотрит на меня влажными глазами: «Ты правда ничего не помнишь?»

Турбулентность снова болтает самолет – и лед.

80. лицом к лицу с миром, как Пенелопа Оукмен



Внизу, в кухне, приглушенные голоса мамы и папы: они все еще говорят обо мне. До сих пор.

Я не знаю.

Может, мне нужна помощь. Наверное, так и есть, но прямо сейчас меня одолевает желание прислониться к чему-то знакомому, сделать для кого-то что-нибудь стоящее.

Я легонько стучу в дверь к Пенни. Ответа нет. Я очень медленно поворачиваю ручку и чуть приоткрываю дверь. В комнате полумрак, единственный свет идет от лампы на прикроватном столике; Пенни крепко спит, книга у нее на груди поднимается и опускается в ритме дыхания. На полу у кровати Марк Уолберг, он поднимает голову и смотрит на меня, я прикладываю палец к губам, и пес – а как же иначе! – сразу все понимает. Он опускает голову на лапы и не издает ни звука.

Снова у себя комнате, я откапываю старое письмо Пенни про «Завтрак у Тиффани», то, где перечислены «за» и «против». Внизу страницы, там, где стоит «готов ли ты посмотреть „Завтрак у Тиффани“ со своей любезной сестрицей? Пожалуйста, выбери один из ответов», я ставлю галочку возле «Да, непременно».

Теперь опять по коридору, к ней в спальню, где я кладу лист с ответом на столик у кровати, усаживаюсь в углу на любимый сестрин бинбэг леопардовой расцветки и смотрю, как книга у нее на груди поднимается и опускается: медленно вверх, медленно вниз, вверх, вниз.

«И кто сидит в твоем каноэ, Пенн?»

«Коль назвался сумасшедшим, так держи марку».

«Я не знаю, что это значит».

«Это значит: бери весло, дорогуша».

Так я сижу бо́льшую часть ночи, не в силах отключить мозг настолько, чтобы заснуть, не в силах встать и уйти. Просто сижу у сестры в комнате и гадаю, долго ли она сможет протягивать мне весло, прежде чем уронит его в воду.

Лучше не знать.

81. мощное выступление на бис



– Ты серьезно?

Очень медленно лицо Пенни обретает резкость.

– Вот это вот, – говорят нерезкие губы, – здесь. – И палец тычет в галочку внизу списка «за» и «против».

Я осторожно сажусь и растираю затекшую шею.

– Вот эта галочка. Ты не пошутил?

– Боже! Пенни. Подожди секундочку.

Но мне требуется целых пять секунд, чтобы вспомнить, где я. Не могу точно сказать, когда я заснул, но предполагаю, что примерно около трех часов ночи.

– Хватит, я только что дала тебе десять секунд, – торопит Пенни. – Это правда? Ты хочешь посмотреть со мной «Завтрак у Тиффани»?

Даже в таком состоянии я не могу не восхищаться жизненной силой сестры: улыбка в ее глазах напоминает проснувшийся вулкан, готовый к извержению по первому знаку подтверждения, что да, я на самом деле согласен посмотреть с ней фильм.

Я прокашливаюсь и отклоняюсь назад, чтобы набрать импульс для подъема:

– Ага.

– Что «ага»? – переспрашивает она, заканчивая реплику своеобразным гибридом смеха и повизгивания, но у моей сестры это получается необычайно мило.

– Я отметил «да», Пенн. Не дави.

Не знаю, как правильно описать движения, когда Пенни пляшет от радости. Наверное, никак, но если очень приблизительно, то представьте себе щеночка, который напился на рок-н-ролльной танцульке пятидесятых и вопит от избытка чувств: «Оу-йе! Оу-йе-е-е! Ах-ха-а-а!»

Я предупреждаю Пенни, что в данный момент я не в форме, что мы посмотрим кино в подвале после школы, и она так счастлива, будто я вручил ей чек с открытой суммой и велел не скромничать с покупками.

Но да, я тоже чувствую, что жизнь налаживается.





Оказывается, притворяться больным, чтобы откосить от школы, гораздо легче, когда родители в твоем присутствии ходят на цыпочках.

– Мне нездоровится, – сообщаю я им в кухне. – Похоже, я заболеваю.

– Ладно, – отвечают они, и через час в доме уже никого нет.

Я ставлю телефон на беззвучный режим, бросаю его на матрас и открываю ноутбук. Иногда мысли приходится собирать целую вечность, они ползут улитками, а в другой раз взрываются сверхновой – драгоценный последний миг в жизни звезды, когда ее истинное величие даже пугает, мощное выступление на бис перед вечностью. И хотя я едва в состоянии держать глаза открытыми, мне нужно избавиться от сверхновой у меня в голове.

82. моя краткая история, часть сороковая



2003 год. Ник Бостром, профессор Оксфордского университета, публикует статью с «доказательством симуляции», в которой описывает три возможных варианта для будущего человечества, или постчеловечества: а) мы вымрем еще до достижения постчеловеческой фазы; б) достигнув постчеловеческой фазы, мы будем не в состоянии симулировать реальность и в) мы в данный момент живем в симулированной реальности.

Вот в чем суть: учитывая траекторию технологического прогресса и предполагая его дальнейшее развитие, можно представить, что в какой-то момент мы научимся симулировать реальность, и если считать, что находящиеся внутри такой реальности не знают о ее ненастоящести, тогда будь наша нынешняя цивилизация действительно симулированной, то мы а) ничего не поняли бы и б) были бы уверены, что она подлинна. Как тени, пляшущие на стене пещеры. И мы, как Нео в начале «Матрицы», приняли бы то, что нам предложено, и жили бы в режиме автопилота, причем с удовольствием. А вдруг…

83. курсор мигает



«А вдруг…»

«А вдруг…»

«А вдруг…»

Я закрываю документ и открываю Гугл, вбиваю туда «Элам», «Амброзия», «Феникс», «Эва» и «Рен», вдумываюсь в значение имен, – от Филипа Пэриша к Понтию Пилоту, от Натана к Джонатану, – размышляю о моем имени по отношению к Эйбрахаму и Эламу, о моем имени по отношению к Нео, о моем имени по отношению к НОАА и вообще о моем имени. Я смотрю на экран целую минуту или целый час, и хотя я не выспался только сегодня, мне внезапно кажется, что я не спал месяцами. Закрываю компьютер, валюсь на кровать, зажмуриваю глаза и позволяю этой жуткой идее созреть, прижимаясь щекой и ладонью к грубой ткани матраса.

«А вдруг…»

84. Пидмонт



Туман густой, как похлебка; я бреду через город-призрак, представляя себе, что Айвертон передвинули на вершину горы (но это же глупость – нельзя передвинуть целый город), и вот я уже на той улице, где мне совсем не хочется находиться, а теперь я у него во дворе. Луна большая и яркая и похожа на черно-белое фото арбуза.

– Луна похожа на арбуз, – говорю я, но никто не слушает.

– Знаешь, кого я встретил в пещере? – спрашивает Курт, качаясь в кресле и затягиваясь сигарой.

Эйбрахам Пэриш что-то говорит, но я не разбираю слов.

– Где ваш пес? – спрашиваю я у Курта. – Потерялся?

Старик смотрит на меня и указывает на свою дверь рядом с домом Лавлоков:

– Он зашел внутрь. Старый арбуз светит сегодня слишком ярко.

Я на крыльце Лавлоков и собираюсь открыть дверь, как вдруг кто-то кладет мне руку на плечо.

– Осторожнее там, – говорит Эйбрахам Пэриш. – Тьма сгущается.

Я обнимаю его и ступаю внутрь, с факелом в руке иду на голос Боуи в глубину пещеры. Влага конденсируется на искривленных стенах и потолках, капает вниз, шлепается на каменный пол в такт песне, Боуи ведет обратный отсчет до старта. Пламя факела вспыхивает, потом на секунду гаснет, чтобы загореться еще ярче, и вот уже буквы стекают по стенам пещеры, как смола по стволу дерева, собираясь в лужи на полу, прежде чем объединиться в надпись, на этот раз совершенно новую: «На особый манер».

– Не беспокойся из-за вазы.

Здесь еще кто-то есть. Я не видел его раньше, но он в дальнем углу. Я вижу только спину, а лицо, наверное, почти касается стены пещеры. Он промок с головы до ног, вода капает с волос, рук и одежды прямо на пол пещеры, где капли множатся и сливаются вместе, множатся и сливаются.

– Алан.

Мой лучший друг поворачивается, впервые оказываясь лицом ко мне. Он ничего не говорит, только губы синхронно с Боуи повторяют текст Space Oddity, его любимой песни.

Я забираюсь в кровать, прячусь в свежих простынях и пухлых подушках, здесь можно уснуть навсегда. У кровати беззвучно лает лабрадор Эйбрахам, и я, закрывая глаза, думаю, как потрясающе странно, что все заканчивается сейчас именно так, как началось 26 000 лет назад: мальчик и собака в освещенной факелом пещере.

85. Оракул



– Черт! – говорит голос. – Нет, нет! – А потом снова: – Черт!

Что-то давит мне на лицо, сжимая голову, как апельсин в прессе, горло у меня пересохло, и все тело болит, будто я бежал целый день, а голос продолжает чертыхаться, и слышится стук клавиатуры. Я тянусь рукой к голове, чтобы высвободить ее, что бы на нее ни давило, оно теплое на ощупь, но, не успеваю я от него избавиться, как что-то катится по полу и голос говорит совсем близко:

– Погоди-ка.

Я чувствую, как пара рук шарит у меня под затылком, легкий щелчок, и тяжесть исчезает. Яркий свет в комнате поначалу ослепляет, но когда глаза привыкают, я понимаю, что тут светло только по сравнению с тем местом, где я был раньше.

Потолок – первое, что я вижу.

Потом надо мной наклоняется лицо.

– Эй! – Глаза у Ротора красные и безумные, в голосе слышится напряжение, будто он готов сорваться с катушек.

Я пытаюсь что-то сказать, но получается только кашель.

– Не торопись. Сейчас я вернусь.

Он исчезает, снова катящийся звук, а потом я слышу, как Ротор выходит из комнаты. На руки и ноги давит тяжесть, но я не могу посмотреть, что там, не могу даже повернуть голову. Фоном играет музыка, концовка Space Oddity Боуи.

Что за хрень?

– У тебя сейчас, наверное, неслабо болит голова.

Опять что-то катится, теперь я опознаю звук: кресло на колесиках едет по деревянному полу. Надо мной нависает лицо Ротора.

– Кроме того, аппарат мог вызвать временный паралич, но беспокоиться не о чем. Я принес аспирин. И воду.

Ротор подхватывает меня под руки и усаживает вертикально, так что я опираюсь на изголовье кровати, и дает мне таблетку и воду.

Впервые с той злополучной ночи у меня есть возможность оглядеть его комнату.

Стол все еще завален учебниками и кучами бумаг, рядом коробка печенья «Поп-тартс» с корицей и тростниковым сахаром, пустые пакетики от «Читос», не меньше дюжины смятых банок из-под «Маунтин-дью». Гудит ноутбук, на экране ритмически вспыхивают разнообразные окошки с графиками и длинными цепочками нечитаемых цифр; рядом с компьютером лежат очки-бинокль, которые Ротор как-то называл, но уже не помню как.

– Не дергайся, – говорит он мне, наклоняясь, чтобы высвободить мои ноги из некоего подобия лыжных ботинок.

Он ставит мои ступни на пол, отстегивает мне перчатку сначала на левой руке, потом на правой.

– Поскольку речь и подвижность у тебя сейчас ограничены, давай сначала буду говорить я, ладно? Однако должен тебя предупредить, Ной, – Ротор наклоняется вперед, подкатывая свое кресло прямо к краю кровати, – ты наверняка взбесишься. Взбесишься не на шутку. Но уясни прямо сейчас: я не собираюсь извиняться. Ни сейчас, ни в будущем. Понял?

Я плачу – не знаю, с какого момента, но знаю почему: я ему верю.

Ротор отъезжает обратно к компьютеру, сворачивает все окошки и открывает Ютуб:

– Начнем отсюда.





Видео открывается заставкой, которая большими буквами сообщает: «МОДИФИКАЦИЯ СРЕДЫ, ЭКСПЕРИМЕНТ Ф». На экране появляется крыса в клетке. Клетка странно обставлена: в одном углу миниатюрная статуя Свободы в тунике и голубом берете, в другом – обычный белый бейсбольный мяч под стеклянным колпаком; пол покрывают опилки зеленого цвета. Маленький телевизор, придвинутый к клетке, показывает мультфильм «Том и Джерри». Крыса крутится в колесе, когда закадровый голос с австралийским акцентом говорит: «Познакомьтесь, это Герман. Герману два года, он живет в этой клетке всю жизнь. С самого его рождения жилье содержалось в идеальном порядке, предметы не менялись и стояли на своих местах». Голос объясняет, что колесо в клетке Германа присоединено к устройству, которое выпускает порцию освежителя воздуха с ароматом кокоса на каждом десятом обороте, и что серия «Тома и Джерри» безостановочно крутится на повторе все два года. Следующие кадры показывают, как Герман ест, пьет из бутылочки, прицепленной к стенке клетки, мирно спит. «Это клетка А, – говорит голос. – Клетка А является домом Германа, единственным местом, которое он знает». Теперь видео показывает другую клетку со сходной обстановкой, но небольшими вариациями: статуя Свободы в этой клетке одета в тогу и зеленый берет; в противоположном углу тоже есть теннисный мяч под стеклянным колпаком, но деревянные опилки здесь темно-синие. «Это клетка Б», – поясняет закадровый голос и потом отмечает разницу между двумя клетками, в том числе сосновый аромат, испускаемый на каждом пятом обороте колеса, а также повторяющуюся серию «Хитрого Койота и Дорожного Бегуна» на телеэкране. «Давайте посмотрим, что произойдет с Германом, когда он окажется в новом доме», – предлагает голос. Рука в перчатке медленно опускает извивающегося Германа в клетку Б. Крыса начинает носиться из угла в угол, разбрасывая опилки и взбегая на стены. Голос объясняет, что Германа оставили в клетке Б на три часа: «Он так и не успокоился».

Затемнение.

Проходит несколько секунд, потом появляется титр: «МЕСЯЦ СПУСТЯ». Нам показывают Германа дома, в его первоначальной клетке А. Снова появляется рука в перчатке, на этот раз со шприцем. Голос поясняет, что теперь перед перемещением в клетку Б Герман получит небольшую дозу телазола[38].

Затемнение.

«ЧАС СПУСТЯ». Герман просыпается в клетке Б. Он обнюхивает краешек тоги статуи Свободы, стеклянный колпак с теннисным мячом. Несколько секунд смотрит серию «Хитрого Койота», после чего спокойно забирается в колесо и бежит.

«В интерпретации такого результата модификации среды существует две возможности, – говорит голос. – Первая состоит в том, что мозг Германа более терпим к изменениям среды, произведенным в неактивный период. Вторая, гораздо более плодотворная, заключается в том, что Герман, будучи перемещен в неактивном состоянии, не может различить два варианта среды».





По ходу видео у меня несколько восстанавливается чувствительность, и я сажусь в кровати. Пусть все болит, но я хотя бы могу двигаться.

– Отец рассказывал мне, что в первые годы после появления персональных компьютеров люди писали кипятком от некой программы под названием Paintbrush. Можно догадаться, что она делала. – Ротор усмехается. – Наше общество было загипнотизировано компьютерами, как младенец – погремушкой. Но не мой отец. Он годами изобретал софт, который работает параллельно и в сочетании с человеческим мозгом, позволяя подопытным жить и хорошо себя чувствовать внутри симулированной реальности. Я много раз видел, как это происходит, – вот один из плюсов домашнего обучения. Я за час делал уроки, а остальное время помогал отцу…

Почему-то мне страшно встретиться глазами с Ротором во время его рассказа, страшно увидеть у него на лице ту же зашкаливающую решимость, какая слышна в его голосе.

– Он построил «Оракул». – Ротор поднимает очки-бинокль и крутит в руках. – Сначала шлем, потом сенсорные боты и перчатки. Название происходит от имени персонажа в «Матрице». Смотрел? Забавное кино, хоть и устарело. Так или иначе, в отличие от Oculus, Google Cardboard и совсем уж беспонтового Samsung VR – по сути, раздутых компьютерных игрушек, – «Оракул» работает в тандеме со всеми крупными поисковыми машинами, позволяя пользователю по-настоящему переживать события – испытывать на себе то, чего они прежде не знали. Места, идеи, факты, запахи, вкусы – там есть все. Но настоящая фишка «Оракула» в том, как он обрабатывает уже имеющиеся в мозгу данные. Например… – Он смотрит на экран, разворачивает одно из свернутых ранее окошек и спрашивает: – Кто такой Фред Меркл?

Дно проваливается, и веки у меня опускаются, как занавес после окончания представления.





– Ну вот, уже лучше.

Я открываю глаза, кашляю и сажусь.

– Не напрягайся, – советует Ротор. – Ты отключился всего на минуту, обычный эффект. Вот, это тебе поможет. – Он протягивает мне злаковый батончик.

Не успеваю я послать Ротора подальше, как рот наполняется слюной. Я разворачиваю обертку батончика и начинаю жевать.

– Папа любил виски, – говорит Ротор. – Не скажу, что досконально изучил процесс производства, но принцип понятен. Дистиллируешь спирт и выдерживаешь в бочке. В барреле, как говорят шотландцы. От отца я узнал, что не все бочки сотворены равными. Бочки из-под хереса, бочки из-под бурбона, бочки из-под шардоне – все они обладают разными свойствами, каждый скотч выдерживается свое время, и процесс играет большую роль в качестве конечного продукта.

– Что ты хочешь сказать? – Первые слова получаются хриплыми, но приятно снова обрести голос.

– Твой мозг – это спирт, Ной, а «Оракул» – это бочка. Он берет все, что уже есть: знания, жизненный опыт, мнения, идеи – и заполняет пробелы. Добавляет оттенки вкуса. Отец создал шедевр, тут нет сомнений, – Ротор похлопывает по «Оракулу», – но была одна проблема. Ты знаешь, в чем проблема?

– Отметелить тебя как следует.

– Ха! Нет, проблема виртуальной реальности до ужаса проста. Осведомленность наблюдателя. Находясь в симуляции, человек в состоянии отличить, что реально, а что нет, упрощая весь опыт до эскапистской мастурбации. Получилась жалкая вариация Paintbrush. Вообрази, что с нуля построили полностью функциональный автомобиль, но забыли сделать зажигание. И осведомленность наблюдателя стала для отца тем зажиганием, с которым он не справился. После смерти он оставил мне в наследство блокнот с кучей технических теорий, инструкций, описаний сработавших и не сработавших вариантов. Он хотел, чтобы я доделал проект, продолжил с того места, на котором он остановился. Хотел, чтобы я нашел зажигание. И я нашел. Увидев «Модификацию среды. Тест Ф», я понял, что нужно делать. Симуляция, которая начинается во время бессознательного состояния подопытного, теоретически способна позволить человеку жить в симулированной реальности, не подозревая, что она симулирована.

– Гипноз.

– Вообще-то, обычного сна мало, но я сомневался, что сумею вырубить человека до нужного состояния, – говорит Ротор. – Конечно, ты прилично выпил, что помогло.

– Ты совсем охренел.

Ротор пожимает плечами:

– Я бы ни за что не смог создать аппарат, который создал папа. Но когда мне попалось это видео, я понял, что нашел зажигание. Мой вклад в изменение мира, каким мы его помним.

Ротор напоминает ребенка за штурвалом самолета: по его мнению, он точно знает, как надо управлять машиной. Но не Ротор ее построил, он всего лишь забрался на плечи ее создателя и нажал на кнопочку. Как насчет дефектов и осложнений? Разве не может она по-разному действовать на тех, чье состояние и без того радикально изменено? Я достаточно навидался вечеринок, чтобы понимать, насколько люди меняются в пьяном виде, и я видел глаза загипнотизированной женщины. Но и то и другое одновременно?

– Почему я?

Ротор морщит лицо и передразнивает меня:

– «Мне нужна новая колея. Моя жизнь в полнейшем застое. Она – как старый свитер, из которого я вырос». – Он смеется, качая головой. – Серьезно, о таком подопытном я даже не мечтал.

Я оглядываюсь на расстеленную кровать и вижу отпечаток на одеяле, где я только что лежал:

– Получается, ты заманил меня в клетку?

– Ну, один я не справился бы.

– Врешь.

Он пожимает плечами и ничего не отвечает.

– Кто? – спрашиваю я.

– А это уже не моя тайна. – Ротор отъезжает обратно к столу, пролистывает список песен, включает Life on Mars? и говорит: – Знаешь, я никогда особенно не фанател от Боуи, но составил плейлист для нашего сеанса… и, должен сказать, начинаю втягиваться.

– Ты мной манипулировал.

– Нет, тут другое. Это же не видеоигра, я не могу управлять твоими движениями, приказывать тебе, что делать и куда идти. «Оракул» только берет то, что есть вот тут, – Ротор показывает на мою голову, – и объединяет с тем, что находит вот там, – машет он рукой в сторону компьютера. – Если можно нагуглить, можно и пережить.

– Внешние черты, поступки и слова людей – они изменились. Из-за тебя.

– Не из-за меня.

Я показываю на компьютер:

– Ты перетасовал содержимое моей головы, как на видео сделали во второй клетке.

– Это не точная наука, Ной. Жизнь в симуляции примерно соответствует жизни в выдуманном сюжете. Но, как с любой выдумкой, случаются отклонения и вариации. Перемены в окружающих, которые ты заметил, нисколько меня не удивляют.

– Как насчет закономерностей?

Тут Ротор задумывается:

– Закономерностей… в переменах?

Я запросто могу представить себя в закусочной с Клетусом и Натаном: «Мы всегда одни, и это нормально – фокус в том, чтобы понимать разницу между одним и одиноким».

– Хм… – Ротор поворачивается к компьютеру, открывает документ и что-то набирает на клавиатуре. – Интересно.

Я воображаю, как сворачиваю простыню и заталкиваю ему в глотку, а потом душу его одной из подушек, прижимая ее к лицу Ротора, пока тело не перестанет дергаться.

– Потрясающе, – говорит он.

– Что именно?

– Отец проводил симуляции более чем на сотне волонтеров, и хотя все они сообщали о вариациях внутри «Оракула», ты первый упомянул о закономерностях в этих вариациях. Не буду лукавить, Ной, я немножко взбудоражен. А можно узнать, в чем заключались закономерности?

Тем временем у меня постепенно отходят ноги, что только разжигает желание вломить ему как следует.

– Не важно, – говорит Ротор, видя по глазам, что отвечать я не собираюсь. Он вздыхает и откидывается в кресле, точно маньяк после особенно удачной расчлененки. – Только вдумайся. Теперь все будет по-другому. Уволили с работы? Тяжелый развод? Диагностированный рак, потеря близкого, дерьмовая жизнь? Вот тебе новая по сходной цене. Или можно отправиться в короткий отпуск, как ты.

В ступнях покалывают иголочки. Кровь закипает, да и я не отстаю:

– Короткий отпуск?!

Взгляд у него меняется, Ротор улыбается, будто встретил старого друга, и я представляю, как его зубы разлетаются осколками стекла, как кровь брызжет по всей комнате, заливая стены красным.

– Какой сейчас месяц? – спрашивает он.

От самой простоты вопроса к горлу подступает тошнота.

– Ноябрь.

Он хохочет, хлопая в ладоши:

– Офигеть!

– Что?

– Темп симуляции примерно две недели в час. Прошло около шести часов.

– С какого момента?

Я вдруг наливаюсь тяжестью, а Ротор отворачивается к компьютеру, как будто даже ему трудно высказать мне в лицо следующую фразу; все сегодняшние слова рассыпаются на буквы, теперь они дрейфуют в воздухе, и комната расцвечивается радужными оттенками сияния целого мира.

– Прошло шесть часов с тех пор, как мы ушли от Лонгмайров.

86. просто представь, что ты тут живешь



Давно, еще до начала периода «синего Боуи», под конец лета я регулярно ездил с мамой в торговый центр за новой одеждой. Мы ходили по залам, отделанным белой плиткой, и я ворчал, что ненавижу торговые центры: напористых продавцов с хорошо подвешенными языками, запах столовки, весь этот синтетический потребительский рай, – и мама пожимала плечами, как будто она согласна, но что уж тут поделаешь. «Просто представь, что ты тут живешь», – однажды предложила она.

Я помню, как посмотрел по сторонам, воображая витрины в темноте после закрытия, когда там уже никого нет, и обнаружил, что обладаю потрясающей способностью романтизировать даже самые неподходящие места, всего лишь представляя их своим домом.

«Просто представь, что ты тут живешь».

Я мысленно блуждал по торговым залам, и лунный свет, проникающий через окна, окрашивал белые плитки голубым; вокруг никого, все продавцы спят в своих кроватях, и, хотя здесь темно, пусто и слегка неуютно, это мой дом.

Представьте, как живется в таком месте.

Вот там я и жил.





– Ной, – говорит Ротор, но ноги у меня уже в норме, и с меня хватит этой комнаты.

Теперь я на площадке перед лестницей, вниз по ступенькам, я почти успеваю открыть наружную дверь, но тут слышу шорох в гостиной: там горит лампа в углу, и Сара только что проснулась. Она зевает и потягивается, сидя на диване, словно говоря: «Когда по-настоящему устанешь, проще рухнуть на диван в гостиной, чем ползти по ступенькам в спальню».

Тут она улыбается мне, слегка наклонив голову:

– Ной-без-р, правильно я запомнила?

Кошка Найки прыгает ей на колени, и страх, кипящий у меня внутри, достигает критической отметки.

– Ной, подожди. – Голос Ротора с лестницы пугает своей нормальностью. – Вернись, давай обсудим.

Еще один взгляд на Сару – и я за дверью, пересекаю двор, бегу по Пидмонт-драйв. Солнце только начинает подниматься, Курт по соседству приветственно поднимает дымящуюся кружку кофе.

– Доброе утро, – говорит он, будто весь мир в полном порядке.

Длинношерстный колли Эйбрахам у его ног коротко гавкает, и мне кажется, что я всю ночь читал фразу, в которой этот лай ставит точку: «Три последних месяца моей жизни стерты навсегда».

87. самое точное слово



Я рывком, как сдирают пластырь, открываю дверь, срабатывает сигнализация, и если мама с папой до сих пор спали, то теперь уж точно проснулись, но я знаю только одно: мне нужно к себе. Пригнув голову, я миную кухню, взбегаю по лестнице, запираю дверь, падаю на кровать и отпускаю эмоции на волю. Нечто среднее между скорбью, жалостью и импульсивной злобой, но все вместе и сразу, и поскольку нет правил насчет того, как справиться с новостью, что придется заново прожить кусок жизни – ни карты, ни плана, ни того, кто уже испытал подобное и может сказать тебе: «Все наладится», – мне остается только это безымянное чувство.

Стук в дверь.

– Ной! – Отец не ждет, когда я отвечу, и пытается войти. – Ной, открой дверь.

– Все в порядке, папа. Мне нужно поспать.

– Ной, впусти меня сейчас же.

Он редко злится, и когда такое все же случается, мне делается не по себе. Я открываю дверь, и по его лицу я сразу же вижу: это что угодно, только не злость.

– Где ты был? – спрашивает он.

– Прости, вечеринка затянулась, и я переночевал у Алана и Вэл. Знаю, нужно было сообщить, но…

У отца совершенно нечитаемое выражение лица, и в доме почему-то стоит странная тишина.

– Папа?

Он сглатывает, глаза у него делаются пустыми, и по ходу его рассказа мое безымянное чувство начинает обретать форму: «Вчера у Лонгмайров Алан ударился головой в бассейне»; начинает превращаться во что-то узнаваемое: «Он некоторое время не получал кислорода»; начинает фокусироваться: «Сейчас он в больнице Чикаго-Грейс».

– Что с ним? – спрашиваю я чужим голосом.

– Он в реанимации. Состояние стабильное, но пока ничего не известно. Мама сейчас там.

– Мне надо идти. Надо туда.

Отец кивает:

– Ты готов?





По дороге в больницу папа рассказывает, как около часа ночи позвонила Вэл, пытаясь меня найти, а когда она объяснила, что случилось, родители оставили Пенни у соседей, чтобы папа мог поискать меня, а мама поехала с Роса-Хаасами в больницу.

– Она провела там всю ночь. – Секундная тишина, потом папа говорит: – Я заезжал к Лонгмайрам. В смысле, за тобой. Но тебя там не было, поэтому я кружил по улицам, надеясь тебя найти. Все время звонил тебе и уже собирался обращаться в полицию.

Я смутно понимаю его слова и невысказанный папин вопрос, где же я был.

Я смутно понимаю, что нахожусь в машине.

«Надо было остаться у Лонгмайров».

Я достаю телефон, чтобы позвонить Вэл, и мне делается худо: пять голосовых сообщений, дюжина пропущенных звонков, череда эсэмэсок от мамы и папы, серия сообщений от Вэл, первое из которых состоит из одного слова и отправлено в 1:01:



Вэл: Ной



Вэл: Где ты??



Вэл: Алан ударился головой



Следующее сообщение пришло только в 3:22:



Вэл: Мы в Чикаго-Грейс. Он не приходит в сознание



Вэл: Где ты



«Надо было остаться, надо было остаться, надо было остаться», остаться рядом с бассейном, чтобы прыгнуть в воду и вытащить его, остаться в доме, чтобы вообще не позволить ему спьяну нырять, и надо было сидеть в госпитале прямо сейчас.

– Все наладится, – говорит папа, но мы оба знаем, что это пустые слова.

Оцепенение: вот самое точное слово.

88. отраженные жизни



Впервые я попал на стадион «Ригли-Филд» в двенадцать лет. После сотен игр, виденных по телевизору, я изнывал в предвкушении: скоро я окажусь там собственной персоной и увижу гигантские рекламные щиты, кирпичные стены, увитые плющом, и победную игру «Кабс» на поле, залитом солнцем. Но когда мы прибыли, было пасмурно, рекламные плакаты средненьких размеров чаще прославляли «Будвайзер», чем «Кабс», плющ рос только снаружи, да и видел я поле всего минут двадцать, пока не полил дождь.

Не такой «Ригли-Филд» я знал.

Алан лежит на больничной кровати на спине, но не плашмя, а чуть под углом. Глаза закрыты, во рту и в носу трубки, на шее шина, в вену воткнута капельница, и когда я только вошел, то первым делом подумал: «Ошибся палатой».

Не такого Алана я знаю.

Я обнимаю маму, мистера и миссис Роса-Хаас, потом Вэл, ее – чуть подольше.

– Прости, Вэл. Надо было остаться. Мне ужасно жаль, что так вышло.

Она трясет головой у меня на плече, и я чувствую ее горячие слезы и мокрый нос, вижу с другого ракурса Алана с шиной на шее, утыканного трубками, и снова не верю своим глазам. Мистер Роса-Хаас предлагает выпить кофе, взрослые уходят, и мы остаемся втроем.

– Я говорила ему, что не надо, – рассказывает Вэл, – говорила, что это идиотизм, что Джейка надо просто игнорировать.

Дальше она объясняет: сперва никто ничего не заметил, а когда увидели Алана под водой, его не сразу удалось вытащить, и тогда он был уже без сознания.

– Мы отнесли его ко мне в машину, и я привезла его сюда. Гнала, наверное, сто миль в час всю дорогу.

– А сейчас ясно, что случилось?

Вэл качает головой:

– Ему сделали сканирование. Или МРТ. Говорят, определенно стукнулся головой.

Я буквально вижу своими глазами, как Алан прыгает в воду, желая поставить Джейка на место, и плывет прямо в стену, перепутав направление…

Вэл начинает плакать: