Одна, две, три, четыре, пять секунд молчания. Затем я выдавила широкую улыбку.

– Тогда обнимемся? – предложила я.

Он разгневанно отвернулся и стремительно направился к выходу. Никто из нас не стал его провожать. Наш дружный хохот прокатился по всему кафе. Не знаю, слышал ли он его на лестнице. Да и плевать.

– А ты еще оскорбилась, что он опоздал! – Нихал аж прихлопнула в ладоши от восторга.

– Лично мне даже жаль, что ты его сразу не обняла, – сказала Хинд.

– Или не двинула ему локтем в нос! Может, это гомеопатия подействовала? – со смехом предположила я.

Пока мы собирали вещи, Нихал высказала то, о чем я думала:

– Это вообще нормально: пытаться договориться о франчайзинге бизнеса, созданного и управляемого женщинами, но при этом считать, что женщины недостойны даже обычного рукопожатия?

– Для него – нормально, – сказала Хинд и решительно застегнула сумку, положив конец и нашему веселью, и дальнейшим обсуждениям.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы должны были сразу правильно истолковать некоторые внешние признаки: густая борода без усов, штанины, обрезанные для того, чтобы они не собирали грязь с земли. Все это соответствует требованиям, которые, по мнению салафитов, изложены в сунне пророка. Салафизм, возрожденческое движение в рамках суннитского ислама, возник в Египте конца XIX века как реакция на западный империализм. Он ратовал за возврат к раннему исламу, во времена которого были распространены «более чистые» формы религиозного поклонения. Но дело было за три года до революции, и нам еще не доводилось встречаться с египтянами-салафитами, поэтому мы не сумели распознать признаки религиозной принадлежности. Режим Мубарака из гегемонистских соображений поддерживал традиционный ислам. Члены других религиозных групп старались не привлекать к себе внимания и демонстрировали свою принадлежность к ним с помощью небольших деталей, понятных только их собратьям. Они вели неприметное существование и потихоньку распространяли свои строго регламентированные религиозные обряды, дожидаясь, когда придет их час. И он пришел: когда режим Мубарака пал, о себе и масштабах своего влияния заявили группы, имевшие к исламу, мягко говоря, отдаленное отношение. За все тридцать лет правления Мубарака я не встретила ни одного человека, который бы за него голосовал – да и вообще голосовал за кого-либо. Но в итоге всех выборов он вновь возвращался к власти с 97 % голосов. В 2011 году, когда его отстранили от власти и начали проводить открытые голосования и референдумы, мы все осознали, как мало знаем о других египтянах. Но осознать всю значимость того отвергнутого рукопожатия нам пришлось лишь три года спустя.



Мы с Хинд и Нихал были очень разными руководителями. Я плохо лажу с людьми. Если бы успех Diwan зависел от моей способности завоевывать друзей и оказывать влияние на людей, мы бы тут же разорились. Если говорить прямо, со мной тяжело работать. Я сложный человек. Я не простая и не легкая. И мне никто не подсказывал, что надо быть простой и легкой. Я была – и чем дальше, тем больше – нетерпимым, требовательным и деспотичным лидером. У меня была своя тактика: я давила на работающих со мной людей, принуждая их сильнее стараться. И не считала, что должна за это извиняться, потому что все то, чего требовала от других, я в первую очередь требовала и от себя самой. Хинд и Нихал понимали это – и позволяли мне гнуть свою линию. Ничто не бесило меня больше, чем работа вполсилы. Те, кто трудился наравне со мной, неизменно заслуживали мое уважение и доверие. У тех, кто этого не делал, я заработала репутацию желчной злодейки. Я и не подозревала о масштабах бедствия, пока несколько лет спустя не узнала, что у меня, оказывается, есть даже кодовое имя – Терминатор. Хинд и Нихал отправляли меня делегатом на встречи с людьми, которых не очень-то желали увидеть снова: я была категорически неспособна вести переговоры и выступать в качестве посредника.

В Diwan сотрудники шутили, что исход любой ситуации зависит от того, кто из нас будет ее регулировать. Хинд, женщина немногословная, была строгой, но справедливой. Обидеть ее значило мгновенно оказаться между мечом и кинжалом. Сын Зияда (одного из наших партнеров-соучредителей) работал у нас в Diwan стажером одно лето: расставлял книги и систематизировал заказы покупателей, фиксируя их в алфавитном порядке. Он так описал наше поведение нашему отцу: «Надя поднимает много шума, а вот Хинд просто молча перерезает горло». Если же в дело вступала сдержанная Нихал, она всегда каким-то неведомым образом добивалась того, чтобы все закончилось всеобщей радостью и удовлетворением. Кроме того, она – как и столь же человеколюбивая Шахира – выказывала другим свою поддержку.

Когда наши запасы книг возросли, мы набрали бригады регистраторов, которые должны были посменно работать на «складе» – в подсобке нашего офиса в доме «Балер». Тесная комнатка была заполнена сидящими за компьютерными терминалами людьми, которые раздирали картонные коробки, вынимали товары и вводили данные о них в систему, а потом делили эти товары между магазинами в Гелиополисе и на Замалеке. Начались ошибки. Однажды утром, расставляя и переставляя книги в торговом зале в Гелиополисе, я пришла в бешенство, обнаружив, что книги неправильно промаркированы и что на них наклеены не те ценники. Я позвонила Шахире, которая, помимо своих обязанностей менеджера на Замалеке, также занималась обучением новичков. Высказав свое недовольство, я заявила, что вычту у регистраторов сумму за три дня. И тут же повесила трубку, чем пресекла все возможные обсуждения. Днем я зашла в магазин на Замалеке проверить полки. Убедившись, что там все нормально, я села за столик в кафе и стала работать за компьютером, параллельно приглядывая за потоком посетителей. Тут ко мне подошла Шахира.

– Мне кажется, не следует финансово наказывать работников за небольшие ошибки. Это неудачная стратегия управления. Она порождает культуру страха, а не лояльности и креативности.

– Хочешь нянчиться с ними – дело твое. Но я сразу бью по больному месту, – сказала я, не глядя на нее.

Она села напротив меня.

– Завтра никто из операторов не выйдет на смену.

– Что, мои дисциплинарные меры их распугали? – спросила я, по-прежнему не поднимая на нее глаз.

– Нет. Я запланировала выездное мероприятие.

Я отнеслась к этой новости скептически. Я знала, что она читает книжки по самосовершенствованию и верит в силу тимбилдинга и ролевых игр, но это уже точно ни в какие ворота не лезло. Я также знала, что она вечно действует сообща с Нихал.

– Как хочешь, но зарплату я им все равно урежу. Все, будь добра, отвали и займись чем-нибудь полезным.

На следующий день, когда я курила на улице у офиса в нашем анклаве курильщиков, ко мне неторопливо подошел Амир. Он сунул сигарету в рот, и я протянула ему свою зажигалку.

– Подозреваю, эта поездка не ваша идея, – ухмыльнулся он.

– Обожаю тебя, Амир, за то, что ты любишь посплетничать.

– А вы, устаза, гибкий диктатор. Велеть работникам явиться в джинсах, кроссовках и с бутылкой воды, а потом повезти их на природу, чтобы они могли играть в игры и общаться друг с другом, – это не ваш стиль. Но вы не стали останавливать Шахиру. Вы разрешили ей сделать по-своему.

– Когда я шла в бизнес, я не подозревала, что мне придется быть мамочкой для стольких детишек.

– Вы им не мамочка. Все намного хуже: вы их няня.

– Вот поэтому я предпочитаю быть фараоном и щелкать кнутом, – пошутила я, затушив сигарету о тротуар. – А дарить им материнскую любовь и решать их проблемы – это дело Шахиры.

– Ее методы эффективны, но ваши эффективнее. С мужчинами нужно обращаться как с мужчинами, особенно если начальник у них женщина.



Мужчины-подчиненные и женщины-начальницы – ох! Не далее как в середине 1950-х годов, когда на фоне Суэцкого кризиса накалились страсти между Египтом и Британией, Насер в одном из своих скандальных телевыступлений призвал британцев следить за своими манерами. Спровоцировала его ярость программа на BBC, где его назвали собакой. И как он на это ответил? Напомнил о некогда красовавшемся на стенах Каира и Порт-Саида граффити, целью которого было оскорбить британцев, поразив их империю в самое сердце. Надпись, которая в свое время вызвала у британцев волну возмущения, гласила: «У вас даже король – баба». И шестьдесят пять лет спустя египетские мужчины по-прежнему считали это крайне удачной колкостью. Шестьдесят пять лет спустя мужское сознание все еще не было способно принять женщину у власти.

Египетские мужчины в возрасте от двадцати до сорока, проработавшие на меня по несколько лет, с трудом выносили мое управление. Моя непослушная курчавая грива однозначно указывала на то, что я не ношу платок, а также намекала на мой непокорный нрав. Мой громкий голос также противоречил представлениям о женской скромности. Работники уважали меня, но им никак не удавалось примирить мой образ с той моделью женского благочестия, к которой их приучили. Их уважение по большей части держалось на экономической зависимости: как одна из основательниц Diwan, я платила им зарплаты. Но был в нем и личностный аспект. Я никогда не говорила сотрудникам, что они работают на меня. Напротив, я всегда подчеркивала, что они работают со мной, – хотя, как было сказано выше, вела себя при этом весьма стервозно. Я знала, что между мной и моими работниками-мужчинами пролегает пропасть непонимания. Мы были родом из двух разных Египтов. Они были деревенскими парнями, приехавшими в город в поисках работы, – я была городской девочкой, родившейся и воспитанной в Каире. Они в большинстве своем были мусульманами – в моей семье сосуществовали разные религии. Они учились в государственных школах – мне посчастливилось учиться в частной школе, за которую мои родители платили в иностранной валюте, а потом еще получить высшее образование и ученую степень. Моя бесстыдная уверенность в себе выбивала их из колеи.

Они не понимали, как реагировать на распоряжения женщины, потому что из всех женщин знали только своих матерей, которые души в них не чаяли, и жен, которые им повиновались. В Нихал они видели нежную мать, которой им было приятно угодить. Она интересовалась их проблемами и пыталась помочь их сестрам, братьям и кузенам устроиться на работу в Diwan или другие компании, которыми управляли наши друзья. Diwan стала семейным предприятием. У большинства сотрудников были кровные родственники в нашем штате. Кузен Самира работал охранником филиала в Гелиополисе, а у Аббаса, водителя Хинд, по всей компании были разбросаны аж четыре двоюродных брата: в обоих магазинах, в офисе и на складе при нем. До того как стать водителем Хинд, Аббас работал поваром у Нихал. Она все еще бредит его пастой бешамель. Двоюродная сестра Нихал Нихая, эксцентричная, с железной волей, работавшая экскурсоводом с немецкими туристами, стала закупать для нас мультимедиа и канцелярские товары. Нихая была давней подругой Шахиры. Как и в большинстве семей, у нас плохо хранились секреты, а сплетни распространялись со скоростью света. Когда кто-нибудь из работников заболевал и государственной медицинской помощи ему было недостаточно, Нихал обращалась к друзьям и знакомым, чтобы те посоветовали частных врачей. Если ситуация оказывалась тяжелой, она предлагала, чтобы мы, владелицы магазина, разделили между собой оплату медицинской помощи. Когда Diwan была еще относительно маленькой, мы закрывали магазин на один вечер в году (все остальные вечера мы работали) и забирали всех работников на ифтар – трапезу по завершении Рамадана, на которую обычно приглашают родных и друзей. Мы никогда не записывали это в расходы компании, потому что считали это своим долгом, а работников воспринимали как продолжение своей семьи.

Нихал наши мужчины любили, но вот Хинд вызывала у них смешанные чувства. Ее молчаливость внушала им тревогу – особенно из-за того, что сочеталась она с пронзительным ястребиным взглядом и слухами о скорой расправе, которая постигнет всех, кто перешел ей дорогу. И ее строгость выглядела особенно подчеркнуто на фоне веселья и юмора, которые излучал ее помощник Амир. Каждый раз, когда Хинд требовалось покинуть по делам наш офис в доме «Балер», Амир ехал с ней. Он сглаживал все острые углы; приводил в исполнение все ее решения, принятые во время вылазок в магазины, где она регулярно проверяла отделы арабской литературы; следил, чтобы консультанты досконально изучили написанные ею методики представления читателям арабских новинок, и встречался с издателями, чтобы поговорить об успехах в продвижении их книг и обсудить скидки и кредитные условия. Несмотря на сдержанную манеру поведения, Хинд покоряла своей скромностью и вежливостью. Она привставала, чтобы пожать руку клиенту или сотруднику. И всегда представлялась как Хинд, игнорируя этап формального знакомства и с порога отбрасывая все титулы и регалии, что в нашем классовом обществе было совершенно немыслимо.

Насчет того, как работники-мужчины воспринимали меня, я не вполне уверена: увидеть себя чужими глазами труднее всего. Подозреваю, они не могли не заметить мою агрессивность и ироничность. Но меня это никак не волновало. Я надеялась, что мое трудолюбие – единственное качество, которое я по-настоящему ценила, – компенсирует все мои недостатки. Когда к нам прибывала новая партия товара, я, как и наши работники, носила тяжелые коробки, невзирая ни на какую рабочую иерархию или гендерные роли. Когда уборщики недостаточно чисто мыли туалеты, я хватала ершик и делала это сама в качестве демонстрации того стандарта, к которому они должны стремиться. Я знала, что начальник-мужчина не стал бы учить работников на личном примере, особенно если дело касалось бы такой недостойной, бытовой функции, как мытье унитазов. Даже будучи беременной, я продолжала заниматься физическим трудом без оглядки на дополнительный вес. Я была дивным зрелищем: тридцатидвухлетняя прямолинейная, грозная, таскающая коробки владелица книжного магазина. Вот наши работники и дивились! Я была слишком молодой, чтобы годиться им в матери, и слишком старой по египетским меркам, чтобы быть беременной.

Напряженность между мной и моими работниками-мужчинами наконец достигла апогея одним прохладным воскресным утром в январе 2006 года. Я шла по улице Двадцать шестого июля на работу, одетая в темно-синие джинсы для беременных, которые натирали мне торчащий пупок. Это были единственные штаны, в которые я еще влезала. Черное боди без рукавов кое-как собирало в кучу мои выпадающие телеса. Сверху на него я надела просторный черный вязаный кардиган с огромным воротом, который, как я надеялась, сделает менее заметными мои выпирающие части.

Я шла, вцепившись в ремень от компьютерной сумки так, словно он мог дать мне какую-то опору. При каждом шаге я говорила себе: «Я пойду на работу, какой бы измученной и несчастной я себя ни чувствовала». Это была не первая моя беременность – до этого я уже родила Зейн, – но в прошлый раз я не чувствовала себя такой беспомощной, усталой и неуравновешенной. Я боялась, что окружающие тоже заметили эту разницу.

Прямо у входа в магазин ко мне подошел улыбающийся молодой человек в свободно болтающейся на его худощавом торсе футболке с Майклом Джексоном. Судя по его возрасту и потертым джинсам, он был, возможно, вылетевшим из школы подростком, который работал подмастерьем у механика или сантехника. На лбу у него поблескивали капельки пота. Он подошел так близко, что я почуяла запах его тела, смешанный с лимонным одеколоном. Он что-то сказал – я вынула наушник из уха, чтобы расслышать: может, хотел спросить что-то о Diwan. Продолжая идти, теперь уже мимо меня, он повторил: «Хорошо тебя отодрали, грязная девчонка». Кровь ударила мне в уши. Перед глазами возникли пульсирующие красные пятна. Меня всю бросило в жар. Я собрала силы, которые еще не успела поглотить моя парализующая ярость, и заорала: «Да, меня отодрали! Я раздвинула ноги, как и твоя мамаша, которая произвела на свет такого гнусного выродка, изображающего из себя мужика!» Брань вырвалась из меня, как воздух из развязавшегося воздушного шарика. Парень дал деру. Я попыталась рвануть за паршивцем, но мое надутое тело было не разогнать – и я еще больше разозлилась на свою ярость, от которой у меня перехватило дыхание, и на свой живот, из-за которого я оказалась такой неповоротливой.

Двое уборщиков из утренней смены наблюдали эту сцену через окно фойе, которое они в тот момент убирали. Я показала в сторону убегающего молодого человека, но он уже скрылся из виду. Они бросились ко мне. Одной рукой я ухватилась за хромированную ручку открытой входной двери, стараясь дать опору обессиленному телу, а другой стала вешать компьютерную сумку обратно на трясущееся плечо. Я перевела взгляд с улицы внутрь магазина – туда, куда ворвалась ударная волна от моего взрыва. Персонал утренней смены смотрел на меня так, будто перед ними была отдаленно напоминающая меня незнакомка. Один из них застыл на шаткой стремянке со стопкой книг в руках, другой – под стремянкой, которую он придерживал. Все потеряли дар речи. Кассир с пачкой подарочных сертификатов в руке отвернулся, уставившись в свой денежный ящик. Охранник, который, как обычно, стоял у металлодетекторов и следил за тем, чтобы воры выносили наши товары в относительно скромных количествах, зашевелился первым.

Он подтащил ко мне стул, со скрежетом провезя его ножками по полу, и жестом предложил мне сесть. Я плюхнулась, широко расставив ноги, завела руки назад, откинула голову и стала судорожно глотать воздух. Я начала успокаиваться, оглядывая корешки выстроенных в ряды книг на окружавших меня полках: каждая олицетворяла собой выбор, который я когда-то сделала. Но вскоре на меня вновь нахлынула паника от осознания того, какие последствия уже породили мои слова: я представила себе, как моя загадочная, высокоумная личность рассыпается в прах, а на ее месте возникает сквернословящая дуреха. Я отравила свою профессиональную репутацию начитанного, красноречивого человека площадной бранью; выражениями, которых мой персонал вообще не ожидал от меня услышать. Поймать вылетевшие слова было уже невозможно. Оставалось только сделать вид, что ничего не было. Если бы я решила обговорить с персоналом эту ситуацию, они бы однозначно восприняли это как проявление слабости или еще хуже – сожаления. Я хотела обсудить это с Хинд, но знала наперед, что она мне скажет: не лезь на рожон и береги энергию. Тогда я решила обсудить дальнейший сценарий сама с собой: эта история будет передана вечерней смене и в главный офис; при этом каждый, кто будет ее пересказывать, прибавит к ней какие-нибудь вымышленные детали. Вполне вероятно, она дойдет до окрестных магазинов, до Александрийского банка на другом углу нашего здания и до соседствующего с нами Thomas Pizza. Но в какой-то момент ее неизбежно вытеснит более свежая драма: история о каких-нибудь хищениях или теневом бизнесе под прикрытием официального предприятия. Египтяне любят повеселиться, а что может быть веселее мелких преступлений и чужих личных дел? В общем, я решила махнуть на все это рукой и даже порадовалась при мысли о том, как разочарован будет Самир, услышав об этом эпизоде не из первых уст.

Днем я встретилась в кафе Diwan со своей старой подругой.

– Что ты сказала? – она аж взвизгивала от смеха, на ее карих глазах выступили слезы. Она постаралась выровнять дыхание, глядя на мой округлый живот, упирающийся в край стола. Но стоило ей вообразить эту сцену, на нее вновь накатил смех.

– Ну все, угомонись. Позоришь меня на работе, – сказала я, чувствуя на себе неодобрительные взгляды посетителей за соседними столиками.

– Да все уже, поезд ушел! – продолжала хохотать она. В конце концов ее веселье утихло, и она выдохнула: – Спасибо.

– За что? За разрядку смехом?

– За то, что не дала ему спуску. Знаешь, сколько раз мне хамили, а потом мои благонамеренные друзья и родные говорили мне, что отвечать на хамство – это ниже достоинства леди? Женщины должны давать таким отпор.

– И все же мне нужно не дать этой истории распространиться слишком далеко. Не хочу, чтобы мама узнала – она мне все мозги проест.

– Танте[38] Файза гордилась бы тобой. Она бы не сказала этого вслух, но гордилась бы, – подруга замялась. – Ну, после того, как оправилась бы от шока.

Я чувствовала себя разоблаченной: теперь все знают, что я могу грязно ругаться. Но подруга была права: это саморазоблачение неожиданно облегчило мне жизнь. Это воскресное утро перевернуло и мое самоощущение, и то, как меня воспринимали другие. Когда история о моей грубой отповеди разошлась по всей Diwan и за ее пределами, ко мне стали относиться только с бо́льшим уважением. Правда, в этом повсеместном восхищении была своя проблема. Получалось, что только тогда, когда я продемонстрировала реакцию, которая традиционно считается характерной для мужчин, – нецензурную брань, – мои работники-мужчины признали меня одной из «своих» и решили, что я заслуживаю уважения. Не значит ли это, что я лишь подыграла патриархальным нормам? Я перешла за одну черту и тут же уперлась в другую. Впрочем, мне действительно стало легче, оттого что больше не надо извиняться за свое сквернословие и вообще за свою естественную манеру поведения. Постепенно мой нецензурный лексикон стал для меня источником силы. Каждое ругательство было маленьким бунтом против моей семьи, моего класса и моей гендерной роли. По мере того как приличия меньше сдерживали меня, я все больше становилась самой собой, все увереннее противилась ожиданиям своего персонала и даже собственного отца, завзятого сквернослова, который советовал мне не привлекать к себе лишнего внимания. Я вспоминала реакцию Амира на мои дисциплинарные меры. Я хорошо усвоила макиавеллистский принцип управления мужчинами в нашем обществе: внушать страх полезнее, чем вызывать восхищение. Со временем я научилась применять эту силу стратегически, дозированно. Бранные слова были чем-то вроде арсенала ядерного оружия: когда все знают, что он у вас есть, использовать его нет необходимости.



Примерно в это же время другие люди – журналисты, покупатели, знакомые – удостоили меня нового звания, позаимствованного с полок нашего бизнес-отдела: предпринимательница. Как и все подобные характеристики, оно меня смущало. Я хотела узнать, как другие женщины справлялись с ролью лидера и профессиональным статусом, поэтому опять же обратилась к чтению. До XX века женщины учреждали предприятия малого бизнеса, чтобы обеспечить себя дополнительным доходом или восполнить тот доход, который раньше получали от супруга. Поскольку их основной обязанностью было следить за детьми и домом, их коммерческая деятельность по большей части была сопряжена с тем же кругом интересов: пошив одежды, уход за кожей и волосами, работа по дому и акушерство. Я прочитала о Саре Бридлав, первой американской миллионерше, получившей этот статус собственными силами. Афроамериканская предпринимательница Сара Бридлав создала и стала распространять собственную линию косметики для черных женщин под названием Madam C. J. Walker (она поменяла фамилию, когда вышла за своего третьего мужа, Чарльза Джозефа Уолкера). Она умерла в 1919 году, оставив после себя долгую историю активизма и социальной работы, а также состояние в $600 000, что соответствует примерно девяти миллионам нынешних долларов. Она была аномалией – женщиной, которой чудесным образом удалось вырваться за свои женские рамки. Я представляла себе ее на одном конце шкалы женского труда. А на другом – египетских работниц наших дней: матерей, дочерей, брошенных жен и вдов разного положения, в зависимости от которого они испытывают разную степень ограничений. Одной из них была Сабах – женщина, которая убирала у меня в квартире. Ее фамилии я не знала. Она работала на одну знакомую пару американцев, и когда они уезжали из Каира, то предложили мне взять ее себе. Я была готова ее нанять, но она не решалась ко мне идти. Она не любила работать на египтян, потому что, по ее опыту, они всегда плохо обращались с горничными. Когда знакомые сказали ей, что мой Номер Один – американец, она согласилась.

Сабах была худой, высокой, плоскогрудой женщиной, и ее ловкость и проворство внушали мне зависть. Лицо у нее было болезненного кунжутного цвета. В те редкие моменты, когда она улыбалась, было видно, что у нее не хватает зубов. Ее извечным, любимым спутником были сигареты. Она садилась на кухонный табурет, подкладывала одну ногу под ягодицу и затягивалась сигаретой, тихо разговаривая то ли с ней, то ли сама с собой (понять было невозможно). Сабах вела двойную жизнь. Каждый день она приезжала к нам домой в кофте с длинными рукавами, юбке до пола и завязанным под подбородком цветастом платке, укрывающем ее голову и шею. Но едва переступив порог, она переодевалась в просторную рваную футболку и безразмерные подвернутые штаны с мотней. Волосы она собирала наверх на манер девушки с картины «Клепальщица Роузи». Когда я предложила купить ей униформу, она отказалась. Я сказала, что персонал магазинов Diwan тоже ходит в униформе и что, по моему мнению, все работники должны выглядеть презентабельно: любую работу нужно делать с гордостью. Но Сабах была непоколебима. Насколько я поняла, своим соседям она говорила, что работает медсестрой, – возможно, потому, что уборщица – это слишком низкая позиция в социальной иерархии.

У Сабах был ключ от нашей квартиры. Она приезжала около полудня, потому что любила допоздна смотреть телевизор и потому что красные автобусы и микроавтобусы, на которых она ездила из своего квартала аль-Харам, были по утрам слишком набиты. Уходила она тогда, когда заканчивала работу. Наши пути редко пересекались, и нас это вполне устраивало. Одной из ее обязанностей было мытье полов. Когда я впервые увидела, как она, согнувшись ровно пополам, размашистыми движениями вытирает пол тряпкой, я решила облегчить ей жизнь и купила швабру. Она поблагодарила меня, поставила швабру в чулан и больше к ней не притронулась.

Все, что я знала о жизни Сабах, мне рассказал Самир, который иногда перекуривал с ней в перерывах между нашими разъездами. Я узнала, что ее безработный муж раньше коротал все дни в ахве за курением шиши[39]. А потом он исчез, что, с одной стороны, облегчило ее ношу, а с другой – обременило ее осознанием того, что теперь она будет единственным кормильцем для сына и престарелой матери. Я знала, что 30 % египетских семей возглавляют женщины (разведенные, овдовевшие и одинокие), которые являются в них главными добытчиками. Насколько их истории разнятся между собой? И, что еще хуже, насколько они похожи? Разве нельзя сказать, что все эти женщины – своего рода предпринимательницы? Им приходилось находить творческие решения повседневных проблем, идти на профессиональный риск и не знать, каковы будут последствия. Женщины-добытчицы были нагружены сверх своих возможностей, но справлялись, как справлялась и наша Сабах, – пока одно происшествие не нарушило этот мучительно хрупкий баланс.

– У нас проблема, – прошипел Самир из-под своих криво подстриженных усов, явно намереваясь сообщить мне какую-то ужасную новость.

– Что на этот раз? – спросила я, открывая ежедневник и готовясь дополнить свой список дел очередным пунктом.

– Сын Сабах попал в тюрьму. Ей нужны деньги, но она не может попросить вас дать ей в долг.

– За что его посадили?

– Не знаю, – сказал Самир, изобразив полное недоумение. Я с недоверием подняла брови, и он тут же пошел на попятную. – Знаю, конечно, но Сабах меня убьет, если я скажу, и я поклялся жизнью своих детей, что буду молчать.

– Почему она не может просить у меня денег?

– Она уже в долгах как в шелках.

– Ну для начала могла бы перестать покупать сигареты.

– Такие, как вы, вечно так говорят. Вы не понимаете, что сигареты наша единственная радость в жизни… ну и еще кое-что.

– И что она собирается делать?

– Устроиться еще на одну работу, – сказал Самир, сам удивляясь этой идее.

– Она и так еле справляется. Сутки не резиновые.

– Я всегда говорил, что вы женщина, дающая другим тень от беспощадного солнца. Дайте и ей немножко тени.

Несколько часов спустя у меня появилась одна идея, и я ушла с работы пораньше, чтобы претворить ее в жизнь. Я попросила Самира остановиться у магазина хозтоваров и купила там два противня с антипригарным покрытием для кексов. Вернувшись домой, я застала совершенно раздавленную Сабах за кухонным столом: тяжесть, которую она всегда носила на своих плечах, в этот раз как никогда сильно тянула ее к земле. Единственным признаком того, что она все еще находится в сознании, была тонкая струйка дыма от ее сигареты. Обнаружив мое присутствие, она поднялась с табурета и стала бесцельно возить тряпкой по столу. Я попросила ее сесть обратно, и она повиновалась.

– В двух шагах от нашего магазина на Замалеке открылась новая кофейня. Я знаю владельцев, поэтому предложила найти им поставщика морковного кекса. Я научу тебя его печь и правильно устанавливать цену. Ты сможешь делать это здесь, пока убираешь квартиру, и скоординироваться с Самиром, чтобы он по дороге завозил им твои кексы. На первое время я обеспечу тебя ингредиентами. Все полученные деньги будешь забирать себе. Если дело пойдет, начнешь закупать материалы сама.

Я знала, что сделала ей предложение, которое она сможет принять. Она обняла меня через кухонный стол, и я ощутила холод ее тела. Я поняла, что она плачет. Я вырвала листок из блокнота и протянула его ей вместе со своей ручкой, чтобы она записала рецепт. Она покачала головой.

– Вы напишите. Крупно и разборчиво, – сказала она.

Через два месяца Сабах уже сама закупала себе ингредиенты: она умудрилась увеличить масштаб своего ежедневного производства до ста девяноста двух морковных кексов. Вся квартира пахла корицей и ванильной глазурью.

Я думала о том, что женщины, которых жизнь обрекла на небытие, нашли чудесное воплощение в образе Джудит Шекспир – вымышленной сестры драматурга, созданной Вирджинией Вулф в эссе «Своя комната». Она осталась дома, когда брат отправился учиться: ее гендерная принадлежность встала на пути ее амбиций. Неотвратимое замужество лишило ее возможности получить какое-либо профессиональное развитие. Могла бы Сабах стать мадам Уолкер, а не одной из миллионов шекспировских сестер с оборванными судьбами? Почему женщины-предпринимательницы воспринимаются исключительно как современный феномен? Высокопарные исторические повествования и культурные устои отрицают, что труд наших праматерей – домашний, профессиональный, какой угодно – шел на благо прогресса, не дают прозвучать нерассказанным историям и не дозволяют нам узнать, на что мы способны.

Почему, когда я пытаюсь узнать о своих предшественницах-предпринимательницах, единственная, кого я нахожу, – это мадам Уолкер? Если показательная история всего лишь одна, пусть даже это история о первом подобном случае, – это ненормально. Где находившиеся у власти египетские женщины, которых можно было бы поставить в пример? Сабах была зажата в такие узкие рамки не только нездоровой системой, в которой мы существуем, но и отсутствием в нашем коллективном сознании подобных прецедентов. А если примеры таких женщин и приходят на ум, то сразу вспоминается, что они нередко маскировались под мужчин. Возьмем, к примеру, Хатшепсут, пятого фараона восемнадцатой династии Древнего Египта, которая считалась одним из самых успешных правителей, поскольку сделала ставку на торговлю, а не на завоевания. Ее изображали с мужским телом и накладной бородой. Убежденность в том, что женщин у власти, в большом бизнесе, в малом бизнесе, на руководящих позициях нет – хотя на самом деле они существовали всегда, – коверкает наше сознание. Хинд была названа в честь одной такой женщины, дочери Утбы ибн Рабии, очень влиятельной в Аравии начала VII века и владевшей более чем сотней верблюдов. Однако ее помнят в первую очередь как заклятого врага пророка Мухаммада и дочь влиятельного человека.

Другая влиятельная женщина, соответствовавшая нашим критериям, Хадиджа, вошла в историю благодаря своей связи с выдающимися мужчинами и их деятельностью. Сперва известная как Хадиджа бинт Хувайлид, а после – как жена пророка Мухаммада, она родилась во второй половине VI века в семье торговцев из племени курайш, под чьим правлением тогда находилась Мекка. Она пользовалась небывалым уважением и славилась своей честностью и справедливостью. Хадиджа унаследовала состояние от родителей и продолжала заниматься торговлей и приумножать богатство после их смерти и смерти двух первых мужей. Есть свидетельства о том, что ее караван верблюдов превосходил по длине любые караваны, ходившие в Сирию и Йемен, центры торговли того времени. Она наняла Мухаммада, чтобы он сопроводил один ее караван в Сирию, и он приятно удивил ее своей честностью и старательностью. Ей было сорок, а ему двадцать пять. Она отправила к нему подругу, чтобы та попросила его жениться на ней. Именно благодаря ее невероятному богатству у него еще на самых ранних этапах его пророческой миссии была своя комната. В этой комнате он медитировал, принимал слово Господне и предавался размышлениям о том, истинны ли его откровения. Из-за своей веры в мужа Хадиджа первой обратилась в ислам и обеспечила Мухаммада всем необходимым, чтобы он мог встать на путь вестника Божьего. Она также морально поддерживала его, смягчая стресс и облегчая нагрузку, которой сопровождалась его новообретенная роль. Их моногамный союз продлился двадцать пять лет, в нем были рождены четыре дочери. И, вероятно, только после смерти Хадиджи в 619 году Мухаммад впервые задумался о полигамии, которая тогда была обычным явлением. Он взял в жены подряд десять женщин – и это не считая наложниц.

Несмотря на свое огромное влияние, Хадиджа имеет в первую очередь славу верной жены. Я только во взрослом возрасте узнала ее полную биографию. То, что известно о несправедливом обращении с ней из истории, заставляет меня вспомнить о ситуациях, в которых оказывалась я сама, – как, например, в случае с тем человеком, который пришел покупать у нас франшизу, но отказался пожать женскую руку. Если пророк Мухаммад признавал высокий статус своей жены, почему наш посетитель, так стремящийся воссоздать порядки времен пророка, посчитал нас столь недостойными? Сколько мужчин всю жизнь изучают священные тексты, надеясь приблизиться к святости. Но сами же используют эти религиозные тексты, чтобы оправдывать дурное поведение, – и оказываются заодно со светскими мужчинами, которые, прикрываясь моральным авторитетом, идут напролом к своим ужасным целям. Наши верования отделяют нас от других людей и делают нас слепыми к собственному лицемерию.

Конечно, все это касается и женщин. Ущербное мировоззрение подхлестывает конкуренцию и подавляет чувство солидарности. Жизнь подтверждает слова Вирджинии Вулф: «Женщины жестоки к женщинам. Женщины не любят женщин». Хотя с тех пор прошло лет пятнадцать, я до сих пор не могу стереть из памяти один случай. Однажды, когда я расставляла книги на стенде в гелиопольском филиале, ко мне подошла ухоженная женщина средних лет.

– Я хотела бы поговорить с владельцем.

– Я одна из них, – сказала я, положив стопку книг на стоявший поблизости стол.

– Секретарша, наверное, – хмыкнула она. – Давайте-ка позовите мне кого-нибудь из главных.

Я поднялась в кафе, заказала себе кофе и стала перезванивать по номерам, звонки с которых пропустила, пока занималась другими делами. К тому времени, когда я вернулась в торговый зал, эта посетительница уже ушла. Не знаю, может, все дело было в том, что она застала меня за таким непрезентабельным занятием. Может, ее сухость была следствием патриархального воспитания или ее собственного нежелания видеть успех других женщин. Но, как бы то ни было, ее комментарий задел меня сильнее именно тем, что прозвучал из уст женщины.

Хотя новый филиал принес нам много хлопот, мы уже начали обсуждать открытие следующего. Мы были амбициозными, голодными, а я, быть может, еще и самоуверенной. Нам все казалось возможным. Была в наших намерениях и доля альтруизма: мы хотели оказать влияние на большее число людей. В период всего этого расширения, с разницей меньше чем в два года, я родила Зейн и Лейлу. Теперь обо мне стали говорить: первая в своем роде, успешная, работающая мать. Мне было трудно разглядеть за этими обозначениями саму себя. Я надеялась, что смогу сделать это задним числом, когда пройдет какое-то время. Я осознала, насколько узки рамки признанного другими влияния и успеха – все сводится лишь к «настоящим» профессиям, а неоплачиваемый женский труд вообще остается без внимания. Домашние дела, забота о других людях не считаются достойными упоминания, поэтому каждый раз, когда меня превозносили за очередную награду или достижение, касающееся моей работы в Diwan, эти похвалы казались мне пустыми и бессмысленными.



В 2014 году со мной связался репортер журнала Forbes Middle East, составлявший вместе со своей командой список «200 самых влиятельных женщин Ближнего Востока». Меня в нем поставили на шестидесятое место. Я спросила, как они измеряли влияние, мне ответили, что расчеты производились по сложной матричной схеме, учитывающей различные факторы. Мужской же список учитывал размер состояния – рассчитать его проще. Интересно, почему они поступали именно так.

Они пригласили всех нас, влиятельных лауреаток, на церемонию награждения в отеле One & Only на Палм-Джумейре, искусственном архипелаге в Дубае. Отель настолько утопал в роскоши, что казался пародией на себя. Я долго шла по мраморным коридорам, пока добралась наконец до длинного языка красной дорожки, обрамленной по обеим сторонам портретами лауреаток. По всему залу вокруг – опять сплошной мрамор, золото, перламутр и лепнина. Изящно сервированные столы были увенчаны букетами из ниспадающих ветвей орхидей. Это был словно свадебный банкет со множеством невест, их бессчетными подружками и всего несколькими женихами.

Я с восторгом оглядела других влиятельных женщин. Большинство пришли со своими лучшими подругами, дочерями или матерями, и я почувствовала укол совести: нужно было взять Хинд, или Нихал, или, может, даже маму, хотя она всегда умудрялась отравить моменты моего триумфа своей ложкой дегтя. Как в 2011 году, когда журнал Time взял у нас с Хинд интервью и опубликовал его с фотографией нас обеих, «предпринимательниц, в чью историю сложно поверить». Материнскую гордость за дебют дочерей в Time тут же омрачила неаккуратность моих бровей.

– Милая, ну неужели нельзя было подправить их?

– Мам, если бы моя внешность была залогом успеха, клянусь, я бы давно ею занялась.

Но даже без своего вечного критика я при первом же взгляде на окружающих женщин почувствовала себя какой-то непричесанной и недостаточно нарядной: здесь было все, от бальных платьев в духе принцессы Жасмин и более традиционных для Эмиратов нарядов типа абайя до деловых костюмов. Я же была в шелковом платье цвета хаки с запа́хом и простых удобных балетках. Меня представили телеведущей, которая возвышалась надо мной, раскачиваясь на своих шпильках словно маятник. Она подвела меня к заднику, поставила под углом к камере, заставив выбросить вперед левую ногу, и стала брать у меня интервью. Я проклинала себя за то, что не стала наносить тональный крем или пудру – их я использовала только для свадеб: мое лицо будет на видео слишком блестящим по сравнению с матовым лицом журналистки.

Оглушительный голос объявил о прибытии шейха такого-то и начале церемонии. Влиятельных женщин усадили за столики впереди, всех сопровождающих отправили за более дальние. Свет погас, зазвучала энергичная музыка, и началось лазерное шоу. Наконец я услышала, что назвали мое имя. Я встала, взобралась на сцену, пожала руку шейху, забрала свою стеклянную табличку с золотой надписью, поулыбалась камерам и спустилась вниз. Когда все награды были розданы, я схватила холодящую руки табличку и, пригнувшись, помчалась в темноте в конец зала, чтобы тихонько улизнуть.

В последующие месяцы и годы я не раз вспоминала о чувстве неловкости, которым был омрачен тот вечер. Все эти женщины получали признание своей влиятельности в окружении других женщин – на церемонии практически не было мужчин, за исключением раздававшего награды шейха. И, думаю, все мы без лишних слов понимали одно и то же: в большинстве случаев мужчины чувствуют себя некомфортно, участвуя в чествовании женщин. Когда мне было двадцать с небольшим, я часто ходила на торжественные мероприятия, посвященные Международному женскому дню. Горстка мужчин, которые там присутствовали в качестве символа, всегда произносили какие-то напыщенные и заискивающие речи, отчего было еще заметнее, что они чувствуют себя неловко.

Через несколько недель после церемонии я получила свой фотопортрет формата А3 с подписью «Самые влиятельные женщины Ближнего Востока» над логотипом Forbes. Моя поза со скрещенными на груди руками выражала силу и уверенность. Дочери так мной гордились, что решили повесить эту фотографию на кухне рядом с холодильником, прямо над мусорным ведром.

Глава 5. Беременность и воспитание детей



Полки Diwan узнали о моей беременности первыми – после Хинд и мамы. Я тайком стащила с них книгу «Чего ожидать, когда ждешь ребенка» и отправилась читать ее в полном одиночестве, так, чтобы никто не заметил. Грядущие перемены пугали меня, как и мою маму. Помню, как я пересказывала ей краткое содержание этой книги – о том, что будет с моим самочувствием и как будет меняться мое тело, – а она смотрела на меня с тревогой на лице. В глубине души я понимала, что пытаюсь контролировать неконтролируемое. Но мне казалось, что, если я смогу составить четкий план беременности, я вновь почувствую себя самостоятельной и независимой женщиной.

– Помню, как, будучи беременной Хинд, я часами сидела под дверью врача, ждала, пока он меня примет, и курила.

– Ты курила? – с ужасом спросила я.

– Конечно. И скотч пить не бросила. Доктор сказал мне, что, если я брошу пить и курить, это только усилит стресс. Эта троица спасала меня всю беременность: Virginia Slims, Johnny Walker и доктор Спок со своим «Ребенком и уходом за ним».

– Ну радует, что ты хотя бы читала, – сказала я, убеждая себя в том, что наличие в этой тройке хотя бы одной хорошей привычки слегка улучшает общую картину. Этот разговор прекрасно иллюстрирует разрыв между нашими поколениями. Вначале у нас в Diwan не было отдела о материнстве и воспитании ребенка, хотя благодаря интернету и визитам в европейские магазины я знала, что в заграничных книжных магазинах он всегда имеется. Это было связано с некоторыми особенностями нашей культуры. В Египте несколько поколений одной семьи, как правило, живут вместе, и беременные женщины находятся под присмотром и влиянием своих матерей, родственниц и соседок. Рождение детей исторически является общественным делом. Мы учимся у других женщин, а не по книгам.

И арабский отдел Хинд лишний раз подтверждал этот факт: в нем теме родительства была посвящена всего одна полка, причем заставлена она была в основном энциклопедиями имен для будущего малыша.

– Я читала доктора Спока, чтобы узнать о том, что делать с вами в первые годы, – о том, что у меня вырастет живот, я и без него знала! – раздраженно ответила мама. – Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать. И унесла все свои советы в могилу.

Советы моей мамы в очередной раз подвигли меня на новые закупки для Diwan: в тот же день я заказала для нашего магазина «Ребенка и уход за ним» доктора Спока. Эта книга, впервые опубликованная в 1946 году, стала одним из самых главных бестселлеров в истории, немногим отставшим от Библии. Доктор Спок убеждал женщин, что они знают больше, чем им кажется: он советовал им следовать инстинктам, быть чуткими и прислушиваться к потребностям ребенка. Его мягкий, дружеский тон давал свои плоды. К тому времени, когда его книга оказалась в моих руках, – спустя пятьдесят лет после выхода – было продано более 50 миллионов ее экземпляров на 42 языках. В четких и конкретных рекомендациях доктора Спока я слышала отголоски советов моей матери.

– Но ты делала хоть какие-то укрепляющие упражнения? Может быть, йога? – помню, спросила я ее однажды.

Когда мы только начинали общаться на эту тему, я рассчитывала, что она будет просто делиться со мной своим опытом, а я – слушать, но в итоге наши разговоры превратились в сеансы налаживания материнско-дочерних отношений. И, как ни странно, постепенно я начала перенимать мамины взгляды, хотя бо́льшую часть своей жизни отчаянно бунтовала против нее.

– Укрепляющие упражнения? Нет, я просто ушам своим не верю, – она помолчала, прежде чем продолжить эту мысль. – Беременные француженки не перестают есть сыр бри, японки не отказываются от суши. Так что укреплять тебе нужно только одно – здравый смысл.

В тот момент я подумала, что такое отношение – пережиток ее эпохи. Но сейчас подозреваю, что, возможно, она была права.

После всех наших диалогов я задавалась вопросом: остается ли по-прежнему «здравым» здравый смысл, которым руководствовались тридцать или сорок лет назад? Я родила свою первую дочь, Зейн, в 2004 году, моя мать меня – в 1974 году, а ее мать родила ее в 1933 году. В чем, помимо передачи общей генетической информации, схож наш опыт деторождения? Мать моей матери, Фотна Вахби, родила за пятнадцать лет начиная с 1926 года шестерых детей. Всех их она рожала на Замалеке, в своей квартире с видом на Нил, в присутствии повитухи Айюши. Двое из шести детей, близнецы, задержались в этом мире ненадолго: мальчик умер через три месяца; девочка, более стойкая, прожила на три месяца дольше. Мать моего отца, зеленоглазая, рыжеволосая Сусанна из крошечной деревни в Мансуре, начала рожать детей в возрасте примерно шестнадцати лет, родив в 1921 году моего отца. Она продолжала свой труд пятнадцать лет и произвела на свет восемь или девять потомков, все они были рождены дома и приняты повитухой. Данные о количестве детей варьировались в зависимости от того, кого я об этом спрашивала. Моему отцу, его братьям и сестрам повезло пережить эпидемии малярии и холеры, которые бушевали в Египте в пору их детства. Как и многие женщины, не принадлежавшие к высшему или среднему классу, Сусанна всю жизнь прожила и умерла без фамилии.

К 1960-м годам на смену домашним родам пришли роды в больнице. Для повышения эффективности процесс был оптимизирован. Стремительно выросло число кесаревых сечений – в эту статистику попала и моя мать, мнения которой, как и многих других женщин ее эпохи, никто даже и не спрашивал. И эта тенденция только укрепляется: в современном Египте аж 52 % всех больничных родов – это кесарево сечение (в то время как в США, по данным CDC[40], только около 30 %).

– Когда я пришла в сознание, мне так хотелось пить. Я умоляла медсестру, чтобы она принесла мне воды. А она просто посмотрела на меня и сказала: «Я тебе что, водяное колесо?» Я была одна, твой отец был в отъезде, мне было страшно, а кроме этой паразитки никого вокруг не было.

– И что дальше?

– Когда другая медсестра пришла меня проверить, я спросила ее, нет ли у тебя каких-то врожденных пороков. Мне был сорок один год. В этом возрасте мало кто рожал. Все мои подруги завели детей на двадцать лет раньше. И УЗИ тоже не было. Все могло оказаться очень печально.

– Не потому, что ты пила и курила, а потому что была старше сорока?

– Конечно.

– Ты даже не знала, мальчик у тебя или девочка?

– Народная мудрость гласит, что, когда женщина носит девочку, она становится красивее, – поэтому я знала, что у меня будут девочки.

Дети бунтуют против родителей. Класс и поколение моей матери обходили стороной руководства для беременных, но вот мое поколение хотело знать все как есть. Этим, возможно, объясняется успех книги «Чего ожидать, когда ждешь ребенка», которая была впервые опубликована в 1984 году и проложила дорогу другим книгам о материнстве. В первые годы существования Diwan я наблюдала невероятный поток изданий о том, как отнимать от груди, прикармливать, приучать к горшку, укладывать спать, одевать, воспитывать и дисциплинировать детей, – справочников, руководств и ежедневников. Некоторые из них целились в конкретные ниши: по возрасту, количеству детей и их полу. Все они пытались нажиться на этом относительно новом тренде в мировом издательском бизнесе. Я осторожно закупала эти книги, пополняя свой отдел и пытаясь сохранять баланс между выраженными в них взглядами и теми убеждениями, с которыми я выросла. Я пыталась понять, сможет ли современная одержимость идеальной беременностью прижиться в Египте. Казалось, что это какое-то капиталистическое извращение самого главного, неотъемлемого аспекта человеческой жизни. Я смотрела, как обыденный процесс превращается в целый спектакль, который требует покупки особой одежды, приспособлений и книг.

Когда моя мать почти пятьдесят лет назад растила меня и Хинд, не существовало никаких одноразовых подгузников; специальных бутылочек, после кормления из которых не будет колик; игрушек с образовательными функциями и одежды для будущих мам, способной сгладить и прикрыть выпирающие части тела. Всей этой индустрии еще попросту не было. Моя мать, швея по образованию и страстная поклонница моды 1960-х, сама шила себе платья – просторные мини. Она также часами строчила многоразовые тканевые подгузники, а потом кипятила их после каждого использования. И даже когда обстановка вокруг начала меняться, она осталась верна своим убеждениям. Когда Хинд родила Рамзи, своего первого сына, мама сказала пришедшей на осмотр акушерке, что лучшее средство для стимуляции выработки молока – это пиво. Его же еще в Древнем Египте применяли для этих целей. Позже, когда я была уже заметно беременна своей второй дочерью Лейлой, я пришла на ужин с друзьями в одно нью-йоркское бистро. И заказала пиво. Официант отказался мне его принести. Когда я рассказала об этом маме, она была в шоке. Матери ее поколения не видели никаких причин менять свои привычки только потому, что вступили в новую фазу жизни.



Когда я была беременна, люди постоянно вторгались в мое личное пространство, трогали мой живот и давали непрошеные советы. Корми грудью первые два года! Не корми грудью! Молочная смесь – это дрянь! Веди активный образ жизни! Не перенапрягайся! Меня уже воротило от всех этих противоречащих друг другу замечаний, гаджетов и руководств, которые обещали придать мне уверенности, а на деле только вызывали у меня чувство клаустрофобии. Возможно, мама знала больше, чем мне поначалу казалось. Я была не в восторге от ее «старой школы», но также понимала, что нынешний консьюмеризм и перфекционизм ничем не лучше.

– Ну а что папа? – однажды на полном серьезе спросила ее я.

– Рамзи? – озадаченно переспросила мама. – Беременность не мужская забота.

Но вот это, конечно, уже не так. Пока я искала книги для своего отдела «Беременность и воспитание ребенка», мне все время попадались ориентированные на мужчин заголовки. Названия вроде «Из парня в папы: Все, что нужно парню, чтобы стать папой. Часть I» подчеркивали изменения, которые неизбежно претерпевают все, кто «превращается» в папу (тут намек на то, что «крутой» парень делается «менее крутым» папой). Другие названия обещали будущим отцам выживание и спасение: «Руководство по выживанию для будущего отца: Все, что вам необходимо знать» или «Чувак с подгузниками: Как пережить первые два года. Полное руководство для отцов». Мотив подгузников (отсутствующий в названиях книг для женщин) и упоминание орудующего ими чувака были попыткой преподнести тему отцовства с юмором. Другая популярная книга, «Отец-коммандо: Как стать элитным папой или воспитателем», представляла отцовство как поле сражения – нечто более привычное для мужчин, богатое тестостероном. Конечно, были и другие книги, которые пытались подвести мужчин к новой фазе их жизни менее комическим образом. Но, каким бы ни был их тон, моя мать и ее поколение считали само существование таких книг, а также изменения в обществе, которые они подразумевают, странными. В итоге я не стала закупать для Diwan книги об отцовстве. Я и без этого рисковала, торгуя книгами о беременности. И решила сэкономить время и деньги для того, что будет нормально продаваться.

_______

Как и многие из нас, я часто совершаю поступки, которые сама не могу объяснить. Осознание приходит уже после того, как дело сделано. Когда я расплачивалась за свой экземпляр «Чего ожидать, когда ждешь ребенка», я пробормотала кассиру обыденную присказку, что это, мол, для подруги. И даже когда эти слова сорвались с моих губ, я все еще не осознавала, что это во мне говорит сильнейшее желание не оказаться записанной в ряды тех, кто «ждет ребенка». Мне нужно было время на то, чтобы обдумать, как я буду признавать – или отрицать – свое нынешнее состояние. Стану ли я подстраиваться к новой роли беременной начальницы? Или буду игнорировать свое положение? Я быстро решила, что буду работать во время беременности еще упорнее, чтобы подать другим хороший пример. Возможно, в душе я боялась грядущих перемен, поэтому хотела минимизировать их влияние на окружающих. Но, конечно, у моего организма были свои планы.

Во время собеседования с потенциальными сотрудниками я всегда задавала им один и тот же личный вопрос: «Чего вы хотите для своих детей?» Ответы варьировались от «Я хочу воспитать хорошего мусульманина» или просто непонимающего взгляда до «Я хочу, чтобы они эмигрировали в другую страну, где у них будет больше возможностей».

Также я задавала вопрос: «Если вы присоединитесь к семье Diwan, сможете ли вы работать в вечернюю смену или только в утреннюю?» Мы были открыты ежедневно с 9 утра до 11 вечера, единственным исключением за весь год было утро первого дня праздника Ид аль-адха, так что распределение смен было для нас крайне важной проблемой. Я задавала этот вопрос и потому, что знала, какой трудной бывает жизнь рядовых египтян. Большинство моих сотрудников-мужчин работали на двух работах, чтобы повысить доход, или ходили вечерами на компьютерные курсы. Планирование графиков превращалось в еще бо́льшую головную боль, когда нам приходилось направлять сотрудников из одного магазина в другой, чтобы заменить тех, кто заболел или взял отгул.

«Я могу работать в течение светового дня», – очень часто отвечали женщины-кандидатки. Я знала, какой подтекст за этим скрывается: приличные девушки не возвращаются домой с работы затемно. В противном случае соседи начнут о них судачить, и из-за этой молвы у них упадут шансы на удачное замужество. Кроме того, возвращаясь домой после захода солнца общественным транспортом, они рискуют стать объектом почти беспрестанных домогательств со стороны водителей и других пассажиров. Я прекрасно знала, на какие компромиссы приходится идти женщинам в патриархальном обществе: они вынуждены конкурировать за семейные ресурсы, большинство из которых идет их братьям; помогать по дому и заботиться о пожилых родственниках, а также подчиняться ограничениям, касающимся передвижения и круга общения. Кроме того, как любили напоминать мне мои работники мужского пола, нанимать мужчин было финансово выгоднее. Отчасти потому, что трудовые законы Египта требуют, чтобы женщинам предоставлялись девяностодневные оплачиваемые декретные отпуска на первых двух детей. Мужчины были трудоспособны большее число дней, особенно потому, что идеи декретного отпуска для отца в Египте не существует как таковой. Мне кажется, есть какая-то ирония в том, что те самые законы, которые пытаются гарантировать женщинам соблюдение их прав, например права на оплачиваемый декретный отпуск, по сути, лишь подстегивают дискриминацию. Но хотя я понимала, что нанимать женщин себе дороже, я все-таки делала это, потому что я сама женщина и мне хотелось протянуть им руку помощи.

Меня раздражали предубеждения о женщинах, которые существуют в нашей культуре: в частности, то, что материнство может и должно перекрыть собой все другие обязанности. В моем случае ничего такого не было. Во время своей первой беременности я работала вплоть до того дня, на который мне было назначено кесарево сечение. И через три недели я уже вернулась в Diwan, потому что страстно хотела отвлечься от чувства катастрофической нестабильности, которое вызвало во мне материнство, и вернуться к своим полкам с их порядком и привычному, спокойному укладу, который был у меня на работе.



Некоторые из этих чувств вышли на поверхность только после разговора с совершенно незнакомым человеком. В 2008 году один женский журнал попросил меня как женщину, у которой все есть – под «всем» подразумевалась успешная карьера и семья, – дать интервью. Правда, реальное положение моих дел было гораздо менее блестящим. Я развелась с Номером Один и осталась с двух- и четырехлетней дочерями и шестилетней Diwan на руках. Мы только что открыли третий магазин в районе Маади. Район этот изобилует зелеными насаждениями, и внушительную долю его многочисленного населения составляют иммигранты. Чтобы оценить потенциал будущего филиала, мы открыли маленький киоск в построенном недавно торговом центре Carrefour City Centre Mall. Поскольку там нас ждал почти мгновенный успех, мы начали подыскивать себе постоянное место и в итоге остановили свой выбор на Девятой улице, местном аналоге улицы Двадцать шестого июля. Здесь, как мы знали, проходил активный пешеходный поток, поэтому мы согласились на первое попавшееся здание, хотя находилось оно на менее популярном конце улицы. Мы рассчитывали, что наш бренд привлечет людей и заставит их продлить свой привычный маршрут. Но через несколько месяцев после открытия мы начали сомневаться в правильности своего выбора. Пешеходный поток оказался нестабильным и не сильно влияющим на объем продаж, а иммигранты, кажется, предпочитали брать книги взаймы или обмениваться ими, а не покупать новые. И это было еще до того, как глобальная экономическая рецессия в полную мощь ударила по многонациональным корпорациям, сотрудники многих из которых и проживали в Маади. Помимо всего прочего, нам стало еще труднее распределять работников и развозить товар теперь уже по трем магазинам.

Я согласилась встретиться с журналисткой в Маади, в нашем новом кафе. Она оказалась крашеной блондинкой с толстым слоем макияжа на лице. На ней была обтягивающая кофточка с цветочным орнаментом и черная юбка. Журналистка прибыла раньше назначенного времени – и я мысленно похвалила ее за это. Как только мы заказали себе по капучино, она начала с обычного набора вопросов: как возникла идея открыть Diwan? С какими трудностями мы столкнулись? Каково работать с сестрой и подругой? Как мы решаем спорные вопросы? А затем она добралась до неизбежного: «Как вы, будучи женщиной, совмещаете домашние и рабочие обязанности?»

– Никак. – Я сглотнула. – И пытаться не буду. И я не верю тем, кто утверждает, что им это удается. Никто не спрашивает мужчин, как они находят баланс между потребностями своей семьи и детей и своей профессиональной жизнью. Я бессовестная работающая мать. Я вечно пропускаю купания и смену подгузников. С моими детьми все время сидит няня. Порой я возвращаюсь домой такая уставшая, что не хочу ни играть с дочерями, ни читать им книжку на ночь. Но я сделала свой выбор. Я хочу, чтобы мои девочки росли в доме, где мама работает. Я мать-одиночка, и я горжусь этой ролью и благодарна за нее.

Журналистка испуганно уставилась на меня.

Я сказала ей правду, хотя и не была до конца честна. Я не описала глубину моего ужаса. Не упомянула свою неспособность подобрать нормальный детский крем от опрелостей. И не сказала о том, что каждый раз выскребаю из-под своих ногтей остатки крема, чтобы избавиться от любых следов контакта с ним. Срыгивания Зейн были для меня целым испытанием. Каждый раз, когда это происходило, я чувствовала себя униженной. Я задерживала дыхание, когда застегивала заклепки на ползунках Лейлы, и молилась про себя, чтобы под конец не выяснилось, что я пропустила какую-то одну и мне придется начинать все с начала. Меня пугал детский плач: я не могла его унять и понять его причины. Даже мои победы казались мне такими же жалкими и ничтожными, как симметрично заклеенный использованный подгузник.

Мои мучения начались еще до рождения детей – на стадии беременности. Я перестала ассоциировать себя с собственным телом. Я прибавила 12 кило, и потяжелевшие ноги казались мне двумя набравшими воды губками. Я стала еще более неуклюжей. До сих пор с содроганием вспоминаю тот день, когда во время деловой встречи в нашем кафе на Замалеке меня одолел жуткий токсикоз. Я извинилась перед гостями, забежала в туалет, где, слава богу, никого не было, и как раз вовремя успела метнуться к унитазу. Но, к несчастью, времени и предусмотрительности на то, чтобы снять очки и шарф, мне не хватило. Во время рвоты очки плюхнулись в унитаз. Шарф пострадал не меньше. Я попыталась кое-как отмыть и то и другое, а потом вернулась на встречу, надеясь, что запах рвоты мне уже просто чудится. Из-за подобных эпизодов меня страшно раздражали изображения счастливых матерей на обложках книг о беременности. Где лица, изможденные вечным недомоганием и психозом? Где вся правда о дискомфорте и проблемах, которые вызывает кормление грудью? Почему никто не предупредил меня о том, что, пытаясь скрыть эти негативные эмоции, ты лишь усиливаешь в себе чувство вины? Когда у нашей няни был выходной, я привозила Зейн к Нихал (чьи дети были уже подростками), чтобы кто-то другой ее искупал и покормил. Я не хотела оставаться с ней одна и в очередной раз сталкиваться с собственной некомпетентностью. Десять лет спустя я прочитала «Искусство слышать стук сердца», роман, действие которого происходит в Бирме: в нем говорится, что мать главного персонажа вступила в материнство «с пустыми руками». И хотя у меня самой была гора книг и собственная мать под боком, это описание, казалось, полностью соответствовало тем ощущениям, которые я тогда испытывала. «Уверена, ваши дети будут любить книжки», – сказала журналистка, пытаясь разрядить обстановку.



Я хотела бы знать, могла ли я во время беременности и в первые годы материнства жить своим умом, а не обращаться постоянно к кому-то за советом, поддержкой или одобрением. Возможно, повышенная тревожность в этот период вообще неизбежна. Единственное, что в эти годы помогало мне успокоиться и вновь почувствовать себя самой собой, – расстановка книг, бережное распределение их по полкам магазина. В эти моменты я забывала о детях; о разваливающемся браке; протечке потолка в ванной; куче белья, которую нужно отправить на глажку Акраму (он держал крошечную прачечную на углу улицы Бахгата Али). Я впадала в какое-то трансцендентное состояние: мне казалось, что я дрейфую в окружении бесчисленных полок под звуки беспрестанных разговоров и обрывки смеха. В Diwan я чувствовала себя в большей степени как дома, чем в своем настоящем доме, рядом с дочерями. Хотя я сама привела их в этот мир, мне казалось, что их существование препятствует и угрожает моему собственному. Материнство то и дело обнажало мои слабости и недостатки.

Отчасти причиной моего недовольства было то, что в сознании всех вокруг рождение детей должно было стать исполнением моего главного женского предназначения, величайшим достижением. По всеобщим представлениям, самоотверженная любовь и бесконечная жертвенность были главным смыслом и целью всей моей жизни и жизней всех других женщин. Мы должны были застыть в этом мученическом состоянии и навсегда позабыть о себе самих. Рождение детей считалось успехом – и неважно, какими они получатся. Как бы усердно я ни работала, как бы ни трудилась над созданием Diwan, самые бурные поздравления я получила тогда, когда стала матерью. В тот момент мне вспомнилось, как меня поздравляли со свадьбой. Я еще тогда задавалась вопросом: является ли заключение брака праздником любви или лишь предпосылкой к деторождению – ведь, кажется, только этого все дальше и ждут. В своем браке я сознательно не заводила детей семь лет. Были ли это бессмысленно потраченные годы? Нет. Они были счастливыми и продуктивными. В то время я основала Diwan.



Когда Зейн было два года, а Лейле восемь месяцев, я обратилась к полкам отдела «Беременность и воспитание ребенка» снова. Моему браку с Номером Один пришел конец. Мне нужна была помощь, чтобы увидеть путь вперед. Несмотря на внушительный каталог книг на тему родительства, отыскать там что-то о разводе и роли матери-одиночки было крайне трудно. Тогда я стала искать вдохновение в других отделах. В отделе о самосовершенствовании было несколько книг о счастливом браке, но о счастливом разводе – ни одной. Тогда я перешла к художественной литературе. Возможно, стоило поставить в отдел «Беременность и воспитание ребенка» роман «В скорлупе» Иэна Макьюэна, где зародыш-Гамлет узнает о злодеяниях матери и обдумывает месть, находясь еще в утробе. Или «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд, где фертильные женщины вынуждены рожать детей для состоятельных хозяев. Можно было бы отправиться дальше в прошлое, к греческой и римской мифологии, в которой о боли и хаосе любви, о браке и воспитании детей сказано больше, чем в любом современном пособии.

Конечно, большинство романов вращается вокруг какой-нибудь семьи. Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Эта знаменитая первая строка из романа Толстого легла в основу так называемого принципа Анны Карениной, изложенного в научно-популярной книге Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь». В книге утверждается, что способность видов к выживанию обеспечивается отсутствием отрицательных признаков, а не наличием положительных (а-ля Дарвин). И то же самое можно сказать о браке. Мы считаем, что счастливые браки сохраняются, а несчастливые заканчиваются разводом. Продолжительный брак – это успех, а развод – это крах. Но почему? Мне кажется, что многие разводы на самом деле можно считать успехом, а за многими нерушимыми браками в действительности скрывается крах – крах надежд на то, что этот союз способен приносить удовлетворение, расти и укрепляться.



Почему разрушился мой брак? Переломный момент настал всего за сорок восемь часов до рождения нашей дочери Лейлы. (Это случилось через несколько недель после того, как я обругала уличного хулигана, чем привела в изумление персонал магазина.) Была пятница, а пятницы в Каире всегда проходят как в похмелье. Замедленный темп. Приглушенные звуки. Я ковыляла по улице Двадцать шестого июля, держа за руку Зейн и все менее успешно пытаясь игнорировать боль, которая с каждым шагом простреливала мне снизу доверху всю левую ногу. Вдруг с нами поравнялся серебристый универсал Хинд. Она жестом позвала нас с Зейн сесть в машину. Хотя до дома оставалось всего несколько улиц, эта дорога казалось мне просто бесконечной, поэтому я с радостью согласилась. Я посадила Зейн в пустое детское кресло Рамзи на заднем сиденье, а сама села впереди, рядом с Хинд.

– Я больше не могу. Пусть ее наконец из меня вытащат.

– Скорее всего, она тоже так считает, – сказала Хинд.

– Ты не помнишь свои последние два дня до рождения Рамзи?

– Я очень постаралась это забыть, – сказала Хинд и, явно желая поскорее закончить этот напряженный диалог, остановила машину у моего строящегося гаража, хотя я обычно заходила в дом через главный вход.

Помню, я сразу заметила, что в квартире подозрительно тихо. Зейн отпустила мою руку и побежала к себе в комнату; звук ее шагов быстро удалился и пропал. Я пошла дальше по коридору в нашу спальню. Я не стала окликать его по имени. Просто толкнула дверь. Он стоял спиной ко мне, опершись на зеленое железное ограждение у окна, с телефоном у уха. Я не позвала его. Не пошевелилась. Он говорил сладким, медовым голосом. Хоть я и не прислушивалась, мне было слышно каждое слово. Но больно было не столько от его слов, сколько от мягкости его тона, расслабленности его позы. Я закрыла руками уши, но было слишком поздно. Меня словно заполнила пустота. Я посмотрела на пол – мне казалось, что все мои внутренности выпали и лежат там внизу. В конце концов я хрипло попросила его положить трубку. Он повернулся. Сказал ей, что должен идти.

– Я не видел, как ты зашла в здание, – сказал он, тут же заняв оборонительную позицию.

– Мы зашли с другого входа, – машинально пояснила я.

Мы отправились на наш еженедельный семейный ланч. В какой-то момент я тайком рассказала Хинд, что произошло. Мы обменялись тоскливыми взглядами. Я набила свой и без того раздутый живот едой. После ланча я наорала на мужа, хотя на самом деле больше на саму себя – за собственную глупость.

Через два дня, как и было условлено, меня вкатили в операционную. Он был там, глядел на все из-под насупленных бровей; выражение его лица было загадочным. Я чувствовала себя совершенно безучастной. Все это происходило с кем-то другим. Я не узнавала ни его, ни себя. В тот момент я не хотела быть разведенной и не хотела, чтобы мои дочери росли, вечно осознавая отсутствие одного из родителей. Как только шов зажил, я вернулась на работу. Diwan всегда исцеляла меня, но на этот раз все было иначе. Как только в разговоре или названии книги возникала тема брака или развода, я чувствовала себя так, словно на меня все смотрят. Я не хотела ничего говорить – или чтобы обо мне что-либо говорили, – пока я сама не разберусь со своей историей. Я вдруг задумалась: не научилась ли наша уборщица – изготовительница морковных кексов Сабах от своих прежних американских хозяев понимать по-английски лучше, чем она это демонстрировала? Наверняка она заметила, что мы с Номером Один больше не едим вместе. И что наши диалоги стали вежливыми, но холодными. Я представила себе, как она сплетничает об этом с Самиром. В машине я вела личные разговоры по-французски или по-английски – на языках, которых он не знал, – но начала беспокоиться, что он тоже мог уже набрать достаточный словарный запас, чтобы улавливать смысл моих фраз. Я детально воображала такую сцену: в обеденный перерыв Самир, потягивая чай, в лицах рассказывает о моем семейном несчастье группе наших работников. Я была готова поклясться, что каждый раз, когда я выходила из офиса, кучка сотрудников тут же разбегалась по разным углам. В следующие несколько месяцев, когда я ездила к семейному психологу, я просила Самира высадить меня за одну улицу от нужного места. Кроме того, для верности я отправляла его по какому-нибудь заданию в другую сторону, чтобы он не увидел, в какое здание я вхожу.

Моя паранойя усиливалась. Я стала вести внутренние диалоги с книгами из Diwan – в особенности с одним конкретным автором, Элизабет Гилберт. Во времена, когда мы только открылись, Номер Один наткнулся где-то на ее первый роман «Крепкие мужчины». Ему понравилась ее манера, и он убедил меня заказать несколько экземпляров. Помню, как я стояла в торговом зале и предлагала ее всем, кто проявил хоть какой-то интерес. Безуспешно. Тогда я пустила в ход тяжелую артиллерию: поставила над нетронутой стопкой табличку «Diwan рекомендует». По-прежнему – ноль внимания. Много месяцев спустя я сдалась, вырвала из всех экземпляров титульные страницы и отправила всю партию обратно издателю как часть ежегодного возврата. Я затаила обиду. Не люблю книги, которые меня подводят. В 2006 году, как раз в год разоблачения Номера Один и нашего развода, Элизабет снова ворвалась в мою жизнь с мемуаром-бестселлером «Есть, молиться, любить», в котором она описала путь к обретению себя после развода. Книга продавалась сама собой. И каждый раз, когда я проходила мимо этой стопки или пополняла ее новыми экземплярами – будь то на Замалеке, в Гелиополисе или Маади, – я слышала голос автора.

– Вали. Только так ты обретешь саму себя.

– Заткнись, Лиз! Ты ничего не знаешь о моей жизни.

– Неважно. Просто смирись.

– Отстань. Сама знаешь, как заканчивается твоя история.



Хинд и Нихал не оставляли меня ни на минуту. Во время деловых встреч я то и дело замечала, как они озабоченно смотрят на меня. Когда они поняли, что я это вижу, то стали отвечать мне подбадривающими улыбками. Когда этого было недостаточно, они выражались яснее: все будет хорошо, ты пройдешь через это и станешь лучше и сильнее, ты не первая и не последняя. Всякое бывает.

После шести месяцев бесед с семейным психологом и бесконечных советов от близких друзей и случайных знакомых мне пришлось непосредственно столкнуться со своим самым главным опасением: я боялась разочаровать маму. До этого, когда я поднимала в разговоре тему развода и его последствий, она ограничивалась только какими-то загадочными комментариями. Но я догадывалась, что она не одобряет эту идею. И это была правда. Но была еще другая, гораздо бо́льшая правда, разглядеть которую я сумела не сразу: матери желают своим дочерям лучшей жизни, чем была у них самих.

– Что лучше сделать сегодня на обед, мулюхию или фатту? Что детям больше понравится? – спросила мама во время нашего обычного утреннего телефонного разговора.

– Думаю, детям наплевать, мам. Одной восемь месяцев, другой два года. Сделай фатту.

– Ладно, скажу Беширу, чтобы сделал мулюхию. Детям полезно есть зелень.

Все наши разговоры строились по этой же схеме: она спрашивала мое мнение, я его высказывала, а потом она делала по-своему.

– Еще кое о чем хотела тебя спросить. Почему ты до сих пор с ним? Разве мы с папой учили тебя жрать дерьмо, а потом еще ждать добавки? – она не стала дожидаться моего ответа. – Надо пойти сказать Баширу, чтобы не забыл про чеснок. В прошлый раз он мало положил.

На следующий день я воспользовалась ысмой – правом женщины на развод в суннитском исламе. Хотя оно закреплено законом, в обществе к нему относятся неодобрительно: на ысме настаивали исполнительницы танца живота, когда выходили замуж. Я развелась с мужем не потому, что он мне изменил, но потому, что принимал меня за дуру. Хотя я и правда была дурой. Я и не догадывалась о том, что происходит. Мы выдвинули друг другу минимум обвинений. Ни он, ни я не хотели выставлять себя жертвами.

Может, Лиз была права. Нужно было смириться с этой ситуацией. На следующий день я будничным тоном объявила на работе, что развелась с мужем, а потом добавила, что у детей все замечательно и они уже сейчас страшно рады, что каждый из нас теперь общается с ними по отдельности. Дома я настроила себя на то, чтобы не страшиться пустоты квартиры и ценить тишину и покой, которые в ней воцарились. Я перебрала все шкафы и заполнила освободившееся пространство своими вещами. Я возобновила отношения со своим старым другом, «Голым поваром». Во время наших регулярных встреч я готовила по его рецептам, красиво выкладывала еду на тарелку, а на следующий день относила остатки в офис. Я утешала себя одной мыслью: когда Зейн и Лейла станут старше, мы будем сидеть за одним столом, есть все вместе одни и те же блюда и рассказывать друг другу истории. И у нас уже не будет оставаться лишней еды.

Как ни странно, я находила что-то утешительное в нынешнем печальном положении. Я превратилась в заслуживающую сочувствия фигуру – обманутую жену. Необходимость все время быть сильной – та тяжесть, которую я постоянно на себе таскала, – словно в одно мгновение упала с моих плеч. Я уверена, что за моей спиной люди оправдывали измены Номера Один тем, что я не уделяла семейной жизни достаточно времени. Если жене все время не до мужа, что еще ему остается, кроме как найти себе ту, которой он будет нужнее? Со временем я поняла, что не злюсь на его любовниц. Они имели полное право делать то, что хотели, и не были в ответе за мои чувства. Гораздо больше меня удивило то, что и Номера Один я тоже не возненавидела – более того, я продолжала тепло вспоминать и беречь наши отношения. Возможно, в глобальном смысле его проступок был пустячным. Возможно, моя благодарность ему перевесила обиду. Его поведение и мой уход вывели меня на такой уровень свободы, достигнуть которого своими силами я бы никогда не смогла. Все те десять лет, что мы были вместе, я не представляла себе жизни вне нашего брака. Я перестала быть той юной девушкой, какой была выходя замуж, но не превратилась в полном смысле во взрослого человека. Но сейчас, освободившись от обязательств, я почувствовала бо́льшую уверенность в том, что могу быть такой матерью, такой (бывшей) женой, такой личностью, какой хочу.

И я, честно сказать, не чувствовала себя «обманутой женой» или «бывшей женой». «Бывшая» – это как будто вычеркнутая, аннулированная. После крушения брака мы стали выстраивать новые взаимоотношения. Мы не позволили детям пользоваться нашим разводом для того, чтобы манипулировать нами. Мы поддерживали тесную связь друг с другом и обменивались мнениями. Конечно, мы то и дело ругались. Наши разногласия касались школы; мы часто не могли решить, когда у кого из нас будут ночевать дети; как быть с задирами с детской площадки (мой любимый случай – сын продюсера Children\'s TV, чей отец пригрозил прислать своего водителя, чтобы он побил няню Зейн). Но мы научились сдерживать себя и делали это до тех пор, пока компромисс не вошел в привычку. Мы оба вступили в брак снова. И оба снова развелись. Нам не нужно было объяснять друг другу свои неудачи. Сами того не заметив, мы стали друзьями – мы слишком хорошо знали недостатки друг друга, но все равно бывали рады обращаться друг к другу за поддержкой и советом.

И пятнадцать лет спустя, несмотря на стандартные препирательства, я могла с уверенностью сказать, что наш крах обернулся успехом: мы были счастливы в разводе. Сейчас, когда я пишу эту книгу, он читает ее наравне с нашими дочерями, Хинд и моей мамой.

Мы с ним договорились: когда девочки подрастут, мы расскажем им о его неверности. И вот в тринадцать лет наша осторожная Лейла вдруг заявила мне: «Я знаю наш семейный секрет».

– Всего один? Не густо! – поддразнила ее я.

– Папа сказал нам, что изменял тебе. – Она застала меня врасплох, на что, очевидно, и рассчитывала. Затем она одарила меня скромной улыбкой, стараясь уловить мою реакцию.

– Молодец папа, что признал это. – Конечно, такой ответ Лейлу не удовлетворил. Она ждала драмы, страстей, кровопролития. Но я не собиралась поддаваться на провокации.

– Даже не знаю, что бы я сделала на твоем месте, – сказала она.

– Ты бы ушла. Я ушла ради вас, несмотря на вас. Я ушла от вашего отца, от нашего брака, потому что знала, что однажды вы спросите меня об этом, и хотела гордиться своим ответом. Нужно уходить.

– Наверное, тяжело было все так оборвать.

– Тяжелее жить в сомнениях и сожалении.

– Но ты наверняка о чем-то сожалеешь. Разве ты не боишься состариться одна?

– Быть одной и быть одинокой – разные вещи. Периоды, в которые я больше всего чувствовала одиночество, бывали именно тогда, когда я находилась в близких отношениях с другим человеком.

– Мам, ну ты сейчас опять скажешь, что я пойму это, когда стану старше?

– Давай объясню проще. Нельзя принимать решения исходя из чувства страха или вины или просто потому, что этот путь кажется тебе проще. Выбирать нужно то, что кажется правильным.

– Почему ты не можешь просто признать, что это все было жестоко и несправедливо?

– В мире вообще мало справедливости, что поделаешь. Я не героиня-революционерка, и я ничем не лучше миллионов женщин, которые остались в несчастливых браках. Я могла позволить себе развестись. Вот и все. Крыша над головой была и у меня, и у тебя, я была финансово независима. – Я наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб. – И когда я молюсь за тебя с Зейн, я прошу, чтобы вы знали, что такое благодарность и удовлетворенность собой, и чтобы вы росли уверенными и самодостаточными.

Зейн же, как и Хинд, никогда не говорила на эту тему. Они обе предпочитают молча обдумывать всю полученную ими информацию.



Мой прямой, без притворства подход к воспитанию детей категорически противоречил всему, что писалось в литературе. И в детские, и в подростковые годы моих дочерей я старалась быть с ними как можно более прямой и откровенной. Когда, будучи еще совсем маленькими, они начинали клянчить, чтобы получить, например, мороженое, игрушки или разрешение подольше не ложиться спать, я отвечала: «Я хочу сказать \"да\", потому что очень люблю вас, но скажу \"нет\" именно потому, что люблю вас». Мое желание побаловать их не могло перевесить желание сделать так, как будет для них лучше. Когда они стали подростками, я говорила им: «Я обещаю вам, что, как ваша мать, я всегда буду любить вас. Но я не могу обещать, что всегда буду вами довольна. Это вам придется заслужить». Я говорю им это до сих пор! И по-прежнему – абсолютно серьезно. Слова «авторитет» и «авторство» неслучайно связаны друг с другом: мы в ответе за то, кем мы становимся, и быть кем-то – это осознанный выбор. Я никогда не буду выставлять ни себя, ни своих детей в роли жертвы.

Я могу назвать наш развод успешным, но пока что не могу сказать то же самое о нашем опыте родительства. Я еще не знаю, какими получатся Зейн и Лейла. Самое ужасное в том, что от меня это никак не зависит. Роль родителя так же, как и автора или основателя, не гарантирует успеха. Рид Хоффман, соучредитель LinkedIn, однажды произнес такую известную фразу: «Предприниматель – тот, кто прыгнет с утеса и, пока будет падать, соберет самолет». Дети, как и другие новые начинания, выпускаются без инструкций. Когда мы заводим детей, то пытаемся оценить, чем при этом рискуем; у нас есть большие надежды, и мы точно знаем, что любой план потребует изменений, поскольку впереди, скорее всего, множество неожиданностей. Diwan – отличный тому пример: мы с Хинд и Нихал сделали ее точно такой, какой она нам представлялась, и могли лишь надеяться, что наш замысел окажется успешным. Чтобы не дать ей зачахнуть, мы были вынуждены подстраиваться под изменения, происходившие вокруг нас. Мы часто расходились во мнениях относительно ее будущего. Но сейчас, когда прошло немало лет, мы все считаем, что неважно, кто был прав и какое решение было бы более удачным, – что сделано, то сделано. Что же касается воспитания детей, мы не увидим результатов нашего труда до тех пор, пока не будет уже слишком поздно что-то менять, и винить себя или друг друга мы не перестанем никогда.



За годы, что я читала книги и людей, Diwan и Египет вокруг меня менялись. И, как обычно, мои полки совершенно неожиданно предлагали знание, необходимое на каждом из этих этапов. Просматривая каталоги издателей, я заметила, как растет разнообразие книг о беременности и воспитании детей: было видно, как они постепенно подстраиваются под новые политические и социальные нормы. Такие понятия, как «семья» и «уход за детьми», стали использоваться чаще; теперь употребляется не только существительное «родитель», но и глагол «родительствовать». Родитель, который когда-то только дисциплинировал детей своим авторитетом, теперь также стал наставником, занимающимся всеобъемлющим развитием ребенка как личности. У поколения моей матери все было иначе: тогда от ребенка ждали прежде всего послушания. Девочки должны были ухаживать за родителями, мальчики – носить отцовскую фамилию. Сыновья и братья были свободны от серьезных обязательств. Наше поколение ожидало, что наши дети вырастут гениями и во всем нас превзойдут – ведь мы столько всего в них вложили. Из-за своих надежд мы, сами того не понимая, взвалили и на своих детей, и на самих себя тяжеленную ношу.

Этот поколенческий сдвиг от родителя – поборника дисциплины к родителю-ментору не вполне отражал наш с Хинд собственный опыт взросления. Наших родителей нельзя было отнести ни к той, ни к другой категории. Отец был строгим, но более снисходительным, чем мать. Он всегда говорил нам: «Вы дерьмо, пока не докажете обратное. А когда докажете, проснетесь на следующий день – и нужно будет доказывать снова. Если же вам покажется, что вы добились успеха, – поздравляю, вы сделали первый шаг к провалу». Ему было семьдесят, когда мы с Хинд были подростками. Отец пережил рак легких и чуть ли не каждый день читал нам лекции о вреде курения. А вот употребление спиртного и азартные игры он считал нормой. Осознавая, что не вечен, отец страшно хотел, чтобы мы встали на ноги до его ухода. Из-за этого он, сам того не понимая, в некотором смысле превратился в феминиста: он настаивал, чтобы его дочери были независимы во всех отношениях, но всю свою жизнь не давал автономности жене. Именно благодаря его воспитанию я оказалась способна и на создание Diwan, и на развод с мужем.

Отношение матери к нам было строже – как и ее собственное воспитание. Она училась в Mère de Dieu, католической школе, где преподавали монахини, а потом в Lycée Franço-Égyptien на Замалеке. В лицее она обучалась дисциплине – своему языку любви, арабскому – своему родному языку и французскому – языку колонизаторов ее страны и языку ее религиозной конфессии. Наша мать не считала, что должна выслушивать наше мнение и идти на какие-то уступки. Среди взрослых в нашей семье вообще было не принято интересоваться мнением детей: мы должны были делать то, что велено. Мама не разделяла меня и Хинд. В детстве мы всегда обе наравне получали все наказания и награды. Этот жестокий паритет напоминал мне одну египетскую пословицу: «Равное притеснение – это справедливость». Наш досуг проходил в соответствии с ее по-военному категоричным списком нужных мероприятий (я сама по сей день составляю такие списки). Чтобы повысить наш и свой собственный уровень образованности, она водила нас во все музеи, художественные галереи и театры города. Она собирала программки, чтобы сохранить до тех времен, когда мы станем старше, – мы с Хинд делаем то же самое, когда тащим своих детей против их воли на какое-нибудь культурное мероприятие. В детстве мы обе страшно возмущались тем, что нам все лето приходилось жить в мамином беспощадном режиме культурного просвещения. Но, конечно, она была, как обычно, права. Она привила нам вкус к литературе, музыке, изобразительному искусству, танцу, и за все это я испытываю к ней запоздалую благодарность. Со временем я сумела разглядеть в строгости родителей то, что за ней скрывалось: огромную любовь и самоотверженность. Они держали нас в ежовых рукавицах и обеспечивали нам возможности, которых у них самих никогда не было, – не для того, чтобы мы выросли гениями, а для того, чтобы мы потом смогли выживать при любых обстоятельствах.



Один из бестселлеров Diwan, «Каирская трилогия» Нагиба Махфуза, описывает жизнь трех поколений семьи Ас-Сейида Ахмада Абд аль-Джавада в Каире с 1918 года до революции 1952 года. Отец семейства, деспотичный патриарх днем с бескомпромиссной строгостью командует всем домом, а ночами гуляет с танцовщицами и певицами. Его агрессия и лицемерие особенно ощутимы в сравнении с возмутительной покорностью жены Амины, которая каждую ночь терпеливо и послушно ждет его возвращения. Она оставляет наверху лестницы газовую лампу, чтобы он нашел дорогу в комнату, омывает ему ноги, говорит с ним только тогда, когда он к ней обратится, раздевает его, убирает его одежду и, если больше ему от нее ничего не нужно, тихо уходит. А каждое утро на рассвете она молится, будит прислугу и детей, следит за тем, чтобы дети позавтракали, и отправляет их в школу.

До своих двадцати с лишним лет я не воспринимала свою мать никак иначе, кроме как свою мать: я не видела в ней человека с собственными амбициями и прошлым опытом, полученным до моего рождения. Но, став постарше, я попыталась узнать о ней больше. Я начала рассказывать ей о своих личных переживаниях. Я говорила с ней как с подругой, в той манере, которая лучше для этого подходила. Я ругалась. Много. Мама не делала этого никогда. Рассказывая о медсестре, которая не дала ей воды, она могла называть ее разве что «паразиткой» – хотя я бы использовала совсем другое слово. Мало-помалу она начала открываться, рассказывать мне о своей жизни и их с папой браке то, чего я никогда раньше не знала. У меня даже появилось ощущение, что теперь я знаю о своих родителях и их отношениях, пожалуй, слишком много. Но потом я осознала, что мы с Номером Один делаем со своими дочерями-подростками то же самое.

Став матерью, я сама начала сталкиваться с этим диссонансом между родителем и человеком. Я видела, как мои друзья открывают своим детям не всю свою личность, а только некоторые ее стороны. Но по мере взросления детей делать это становится все труднее, потому что все меньше и меньше информации проходит мимо них незамеченной. Они уже понимают все, что видят и слышат, – как Лейла, которая пришла ко мне поговорить про отцовские измены. Но, к счастью или несчастью, у меня никогда не было времени, чтобы разделять свои роли: с детьми я была той же Надей, которой была на работе или с друзьями в баре. В школе они узнали о вреде курения и пришли от этого в ужас. Но я, даже после того как бросила, все равно время от времени выкуривала сигарету – и не пряталась при этом в ванной, как делали другие знакомые мне матери. Когда они спрашивали меня о сексе, наркотиках и алкоголе, я старалась говорить правду. Я решила, что лучше скажу лишнее, чем буду врать. Я уверена, что, как и все родители, я передала им свои неврозы. Чем больше я искала «правильные» модели поведения, соответствующие советы и руководства, тем больше убеждалась, что пытаться контролировать процесс беременности и воспитания детей – сизифов труд. Нам остается только делать то, что в наших силах, и надеяться, что мы хотя бы сумели минимизировать ущерб.

Если в маме я видела только нашу маму, то в себе я видела только саму себя. Мама всегда говорила, что рождение детей смирило ее. Оно сломало ее и собрало заново. Отец же говорил, что после нашего рождения он как будто оказался в заложниках. Но с появлением собственных детей я поняла, что они оба имели в виду. На этой земле вдруг появилось два человека, за которых я бы с радостью отдала жизнь. Если бы я знала раньше, насколько крепка эта связь, я, быть может, и не рискнула бы стать матерью и поставить себя и других под угрозу такой страшной боли.

Отношения с детьми, как и отношения в браке, – это вечная борьба за власть. Это бесконечное перетягивание каната между мамой и папой. Мои родители сумели определить свои зоны влияния и никогда не вторгались на территорию друг друга. После смерти отца мама расширила свои владения, заполнив собой все образовавшиеся пустоты. Она перенесла на внуков ту же любовь, что питала к нам с Хинд, и, став бабушкой, вела себя с ними точно так же, как с нами в детстве. Она всегда набрасывалась на меня, когда замечала, что я обращаюсь с дочерями по-разному. Я объясняла, что они разного возраста и имеют разные привилегии, но она вновь и вновь повторяла, что ее подход – она как можно меньше разграничивала меня и Хинд – гораздо лучше. Я слушаю маму, но не всегда следую ее советам. И с Номером Один мы аналогичным образом принимаем серьезные решения вместе, но не торгуемся из-за мелочей. Наш развод и порожденные им отношения избавили нас от той борьбы за власть, которая возникает, когда разделять родительские обязанности приходится ежедневно.



Стремление к контролю – это одна из тех зависимостей, с которыми я борюсь всю жизнь. Я наивно полагала, что могу контролировать все, в том числе желание контролировать все. Но, как оказалось, почти все самое важное в жизни находится вне зоны нашего контроля. Смиритесь с этим. Я смирилась. И продолжаю смиряться каждый день.

Глава 6. Классика



Хотя со временем посетители все же привыкли к тому, что Diwan не библиотека, они по-прежнему, казалось, ждали от нас чего-то большего, чем принято ждать от книжного магазина. Помню один диалог с доктором Медхатом, одним из самых несносных и самых обаятельных клиентов. Мы уже встречались с ним в «Основах Египта», где его поиски книги о Древнем Египте закончились тирадой о недостаточно почтительном отношении Diwan к эпохе фараонов.

Буря эмоций началась с вопроса: «А как это у вас в отделе классики нет древнеегипетских текстов?» Меня всегда поражала его способность возмущаться по любому поводу. Вместе с тем страстность его натуры просто завораживала. «Где \"Сказание Синухе\"?»

– Вышло из печати, – ответила я.

– Вы просто обязаны его опубликовать. А не заполнять отдел каким-то суррогатом!

– Diwan не издательство, – извиняющимся тоном ответила я.

– А почему нет? – спросил он с нажимом. – Могли бы и издательское дело продвинуть, раз с продажей книг у вас все уже хорошо.

– Возможно, вы правы, – сдалась я. С некоторыми людьми разумнее согласиться, чем продолжать обреченный на провал диалог. Высказанную им идею мы с Хинд и Нихал обсуждали до этого не один год. Но в итоге Хинд закрыла эту тему одной известной египетской пословицей: «Пусть хлеб печет пекарь». Diwan – книжный магазин, мы продаем книги. И за предшествующие семь лет мы открыли четыре магазина: на Замалеке в 2002 году, в Гелиополисе в 2007 году, затем в Маади в 2008 году, а тогда, в 2009 году, еще и филиал в Каирском университете.

Хотя мы уже семь лет общались с доктором Медхатом в такой манере, каждый раз его атаки словно бы заставали меня врасплох. Он был всей душой предан Древнему Египту, и поэтому естественно, что отделу классики от него особенно доставалось.

– Доктор Медхат, я старалась заполнить этот отдел вневременной литературой, которую можно и нужно перечитывать.

– Дорогуша, я уверен, вы знакомы со статьей Кальвино о пользе перечитывания классики в зрелые годы. Он напоминает нам, что великие книги вызывают желание перечитать их не потому, что возвращают нас в прошлое, а потому, что говорят о нашем настоящем.

– Не слишком ли это субъективно?

– Нет. Большинство книг живут и умирают, как люди. Но классика бессмертна. Насколько я вижу, вы поставили сюда самые понятные тексты из западного канона, – сказал он, рассматривая полки. Его пальцы скользили по корешкам «Гильгамеша», «Илиады», «Одиссеи», «Энеиды», «Кентерберийских рассказов». – И несколько наших восточных эпосов. – Он остановился, пристально глядя на одну книгу: – «Тысяча и одна ночь»! Серьезно? – Затем он снял очки и отошел на шаг назад. – В ваших полках есть особая сила. Используйте ее с умом.

– Стараюсь, доктор Медхат, стараюсь.



Я никогда не считала, что «Тысяче и одной ночи» не место на полках Diwan. И никогда не думала, что это не классика. Содержание этой книги приходило в столкновение с мощными консервативными поветриями, гулявшими по Египту, но у всех нас – покупателей, продавцов, читателей и всех-всех, кто имеет дело с книгами, – были свои связанные с ней ассоциации, выходящие далеко за пределы самого текста. И благодаря этим ассоциациям «Тысяча и одна ночь» продолжала жить, иллюстрируя утверждения Кальвино.

Из-за чего книга становится классикой? Литература, которая в свое время считалась развлекательной и второсортной, может в следующую эпоху оказаться шедевром – как книги Диккенса. Шпионские детективы вроде сочинений Яна Флеминга сейчас тоже издают как «классику». Кто же решает, какие тексты останутся в веках? Некоторые великие произведения люди забывали или даже пытались уничтожить, а потом эти книги вдруг всплывали во времена, когда их идеи и эстетика находили больший отклик. Некоторые книги были актуальны для своей эпохи, но не интересны ни для какой из последующих – и их быстро и успешно забывали. Кто помнит Сюлли-Прюдома, первого обладателя Нобелевской премии по литературе?

В детстве я обожала «Тысячу и одну ночь». Большинство читателей наверняка знакомы с этой книгой: это собрание ближневосточных народных сказок, составленное во времена золотого века ислама, – по-арабски оно называется «Альф лейла ва-лейла» («Тысяча и одна ночь»). Сказки, вплетенные в обрамляющую их историю, уходят корнями в средневековый персидский, арабский, индийский и греческий фольклор и средневековую литературу, появившуюся еще в X веке. В обрамляющей истории два правителя, Шахрияр и Шахземан, узнают о неверности своих жен и клянутся отомстить всему женскому роду. Чтобы ему больше никто и никогда не наставил рога, один из царей, Шахрияр, решает каждый вечер жениться на новой девственнице, лишать ее невинности, а наутро отрубать ей голову. Но, как вы, наверное, помните, одна девушка, дочь визиря Шахерезада, хитростью прекращает эту бойню: ночью она рассказывает царю такие захватывающие истории, что он не может убить ее, пока не услышит продолжения, и каждый раз откладывает казнь – хотя бы до следующего вечера. Через тысячу и одну ночь царь прощает Шахерезаду, и они живут долго и счастливо.

Фатма – моя няня, которая потом стала нашей домашней поварихой, – была искусной сказительницей. Она не умела читать, но помнила наизусть многие сказки Шахерезады. В детстве я могла заснуть, только услышав очередной рассказ о приключениях Синдбада-морехода, Али-Бабы или Аладдина. В те годы в течение всего священного месяца по телевизору каждый вечер показывали передачу под названием «Загадки рамадана» («Фавазир рамадан»). В 1985 году темой всего цикла были сказки «Тысячи и одной ночи», и, конечно, я не могла оторваться от телеэкрана. Главная звезда шоу, актриса Шерихан, исполняла западные танцы и танец живота, а потом представляла загадку, которую зрители должны были отгадать. Саундтреком у нее была симфоническая сюита Римского-Корсакова «Шехерезада», перемежающаяся с египетскими народными мелодиями. Пока я писала эту книгу, у меня, постоянно повторяясь, играли та самая сюита и длящаяся целый час любовная песня Умм Кульсум «Альф лейла ва-лейла».

В общем, я была просто помешана на этой книжке. Шахерезада была моим кумиром. Я пообещала себе, что, если у меня когда-то будет дочь, я назову ее Шахерезадой. Я восхищалась уверенностью и хитростью этой героини. Когда я была беременна первой дочерью, все: Номер Один, Файза, Хинд – старались убедить меня в том, что не надо давать ей такое эзотерическое имя. В итоге я согласилась на Зейн. Через год я снова забеременела. И назвала вторую дочь Лейлой.

Но продавать эту книгу в Diwan было непросто. Мы только открыли новый филиал, большой магазин внутри Каирского университета, как ее спросила одна посетительница-студентка. И я услышала, как Махмуд, новый работник, ответил, что ее у нас больше не осталось. Я знала, что это неправда. Я досконально знала каждую полку. Я наблюдала эту сцену из-за одного из разбросанных по магазину кофейных столиков. Каждый раз, когда мы открывали новый филиал, мы с Хинд и Нихал первое время сидели там ежедневно, приглядывая за персоналом и, что не менее важно, отмечая привычки и запросы новых клиентов. А филиал в Каирском университете был не просто очередным магазином. Он расположился в месте, которое представляло собой утопический символ доступного образования. Университет, основанный в 1908 году, был результатом усилий египетских интеллектуалов, которые лоббировали постройку первого в своем роде светского, современного, независимого учебного заведения и собирали средства для этого. Благодаря пожертвованию, сделанному принцессой Фатмой Исмаил, дочерью правителя Египта хедива Исмаила, университет открыл свои двери сначала мужчинам, а потом и женщинам.



Этот новый магазин олицетворял мои самые высокие амбиции, мою мечту. Мы создавали флагманский магазин с надеждой восполнить дефицит культуры, но ориентирован он был на образованную элиту. Два филиала, открывшиеся затем в Гелиополисе и Маади, располагались в богатых районах, где проживал и ходил по магазинам высший и средний класс. Мы обслуживали взрослых людей с таким же доходом, как у нас самих. И оставляли без внимания огромный пласт египетского населения: молодежь из разных социальных классов. Чтобы привлечь к себе молодое поколение, Diwan нужно было стать материально и географически доступной и компетентной в интересующих их вопросах. Нам предстояло навести мосты с категорией клиентов, с которой мы раньше не работали.

Эти новые отношения были полны противоречий. В честь открытия магазина Мину придумала пакет с изображением знаменитого купола университета в окружении выполненных каллиграфическим шрифтом вдохновляющих фраз на арабском и английском языках. Ирония заключалась в том, что стоимость изготовления одного такого пакета превышала размер среднестатистической прибыли от продажи в университетском филиале, где студенты в основном покупали товары из ассортимента кафе и недорогие канцелярские изделия. Если же они брали книги, то всегда только самые дешевые, в мягких обложках. С каждой такой покупкой, с каждым пакетом мы теряли деньги. Хинд и Нихал предложили выдавать пакет не с каждой покупкой, а только от определенной суммы. Я отказалась. За моим отказом стоял страх, что Diwan придется измениться, стать разбавленной версией себя, чтобы выжить в этих новых условиях. Если логически продолжать эту изначально неприятную идею – высший класс в богатых районах получает все по первому разряду, а низшему классу достается уже какая-то липа, – вывод окажется еще более мрачным: Diwan и культура чтения, за которую мы выступаем, – это классовое явление, процветающее только среди тех, кто может все это себе позволить. Я припомнила тот давнишний разговор с журналистом, который предрекал нам провал еще до того, как мы открыли первый магазин. «Люди в Египте больше не читают». Если нашим прибыльным магазинам придется компенсировать потери менее успешных собратьев, Diwan будет уже не бизнесом, а благотворительностью. Мину предупреждала меня, что мы расширяемся слишком быстро. Я велела ей заткнуться. Что сделано, то сделано.

Студентка, просившая «Тысячу и одну ночь», собралась уходить. На пути к двери я догнала ее, представилась, записала ее координаты и пообещала, что Diwan с ней свяжется. Затем девушка вышла и присоединилась к компании друзей, которые ждали ее в просторном дворе, где мы повесили два больших нарисованных Мину баннера. Я гордилась этим пространством, которое оформила Нихал: хаотично расставленные ярко-желтые столы с теснящимися рядом черными стульями выглядели привлекательными для посетителей. В отличие от стульев в нашем флагманском кафе, которые, по настоянию Хинд, должны были препятствовать долгим посиделкам, эти были вполне удобными.



После этого я отправилась обратно, выяснять отношения с Махмудом.

– «Альф лейла ва-лейла» у нас есть. Вот же она.

– Прошу прощения, я ее не заметил. Проглядел как-то.

– Да у вас глаз как у орла.

– Я хороший мусульманин.

– А я хороший книготорговец.

– Не надо ее продавать.

– Не надо врать.

– Вы же знаете, ее хотят запретить. И я с ними согласен. В ней есть вещи, которые не годятся для нашей веры. Безбожные вещи.

Я хорошо знала, о каком деле он говорит: группа консервативных юристов, которые называют себя «Юристами без границ», обратилась в суд с требованием запретить популярное издание «Тысячи и одной ночи», опубликованное в свое время одним государственным учреждением под редакцией легендарного писателя Гамаля аль-Гытани. Они хотели заменить его более приглаженной версией. Как и Махмуда, их возмущали присутствующая в этом издании лексика, связанная с сексом, и прославление вина, в которых они видели угрозу для египетской молодежи, склонение к греху. Махмуд был на их стороне. Я – нет. И до официального постановления суда я была твердо намерена держать это издание на своих полках.

– Эти истории были записаны во времена расцвета исламского мира. Это было время расцвета образования и культуры, время великих завоеваний. Ими гордиться нужно.

– Неужели вы не видите там порнографию? – резко возразил Махмуд.

– Неужели вы видите там одну только порнографию? И разве нет разницы между порнографией и искусством? – ответила я. – Ваши убеждения – ваше личное дело. Ваши действия стоили моему бизнесу продажи одной книги. Поэтому вот как мы поступим. Выждите один день. Потом позвоните клиентке. Скажите, что нашли книгу. Помните, что я проверю по системе, состоялась эта покупка или нет. Если нет, сами знаете, что будет.

Махмуд был не одинок в своих взглядах. Как известно из истории, «Тысяча и одна ночь» вызывала бурную реакцию консервативных критиков. Некоторые считали, что умеренной цензуры было бы достаточно, чтобы скрыть ее сладострастный подтекст. Другие требовали полного запрета. Французский востоковед Антуан Галлан провел над текстом собственный обряд экзорцизма, когда в начале XVIII века впервые перевел его на французский язык. В 1873 году книга была запрещена в США по закону Комстока. В Саудовской Аравии она запрещена по сей день.

В Египте «Альф лейла ва-лейла» была одним из тех полей сражений, на которых разворачивалась война между культурной идентичностью и культурной политикой. На протяжении всего прошлого века египетское правительство металось между секуляризмом и консерватизмом, не имея какой-то вразумительной и последовательной идеологии и лишь усиливая тем самым разделение общества. Между разгневанными читателями, правительствами, интеллектуалами и судебной властью вспыхивали споры и раздоры, которые не утихали десятки лет. В 1985 году другая группа консервативных юристов подала иск против издательства и двух книготорговцев за публикацию и распространение несанкционированной версии «Альф лейла ва-лейла». Суд постановил конфисковать тираж и оштрафовать всех трех нарушителей на пятьсот египетских фунтов. Их преступление: нарушение египетского закона о борьбе с порнографией и угроза моральным устоям страны. Судья подчеркнул, что запрещает не все версии, а только те, в которых содержится более ста историй с детальным описанием полового акта. Египетские интеллектуалы выразили возмущение в связи с попыткой создать новое разделение: исламское с одной стороны, порнографическое – с другой. В то время мой отец регулярно читал статьи прогрессивного журналиста Аниса Мансура, который выступал против волны исламизации, катящейся по Египту. Отец понимал, что волна эта неизбежна и неукротима. Глава департамента морали министерства внутренних дел заявил, что книга представляет угрозу для египетской молодежи. Он отказался признавать эти истории частью нашего наследия и сказал, что книгу нужно отправить в музей. Моя мать, вечный поборник всех музеев, была в ужасе от такой близорукости.

Но возникли новые скандалы, связанные с цензурой, и суды переключились на другие дела. Провокационное содержание «Тысячи и одной ночи» – метафоры, символы и двусмысленные описания, связанные с сексом, – было на время забыто. Однако эти образы по-прежнему всплывали в нашем сознании, поскольку вытеснить или подавить их никому так и не удалось. Книги всегда оказывались в центре военных действий, из-за чего бы ни разгорался очередной конфликт. Сначала поводом для нападок были политические и религиозные воззрения. Затем мишенью стал секс. И о чем бы ни шла речь – о сексе, политике, религии, верх всегда брали консервативные взгляды. Но в 2010 году, через несколько месяцев после того случая со студенткой, победила литература. Правда, даже после судебного решения право «Тысячи и одной ночи» стоять в отделе классики оставалось под вопросом. У доктора Медхата было больше сторонников, чем я могла себе вообразить.

Некоторые из них, в том числе отдельные студенты Каирского университета, считали, что эта книга недостаточно изысканна, чтобы претендовать на звание классики. Я напоминала им, что эти сказки легли в основу множества канонических произведений, выставленных в том же отделе. «Декамерон» Боккаччо. «Кентерберийские рассказы» Чосера. «Гептамерон» Маргариты Наваррской. В «Кандиде» Вольтер делает отсылки к Синдбаду. А разве можно забыть стихотворение Теннисона «Воспоминание об арабских ночах»? Или «Тысяча вторую сказку Шехерезады» Эдгара Аллана По? Произведения Борхеса, в которых невозможно не услышать отголоски этой же книги. Новелла «Дуньязада» Джона Барта. «Дети полуночи» Салмана Рушди. Даже в «Мизери» Стивена Кинга, где главный персонаж вынужден писать роман под страхом смерти, слышится эхо истории Шахерезады.

Но и этого внушительного списка нашим сомневающимся посетителям было мало. Я стала искать другие издания «Тысячи и одной ночи», чтобы проследить за тем, как она менялась, и обнаружила новые вариации. Я знала, что раздобыть другие версии будет нелегко. Эти сказки передавались из уст в уста, и такая гибкая форма распространения делала их более живучими – но вместе с тем ставила их под угрозу исчезновения. Тем не менее я отлично знала, с чего стоит начать поиски: с моего любимого книготорговца хага[41] Мустафы Садека. Когда я пришла к его рыночному прилавку на Сур аль-Азбакия[42], он предложил мне заглянуть к нему в киоск на рынке по окончании пятничной дневной молитвы. Я выждала после нашего разговора несколько пятниц, чтобы дать ему время подготовить нужные книги к моему приходу. Хаг Мустафа унаследовал от своего прадеда семейный бизнес: книжный магазин, товарный склад и лавку. Мустафа и другие книготорговцы, работающие на Сур аль-Азбакия, представляли собой альтернативный рынок, были противоположностью государственным издательствам и загнивающим книжным магазинам второй половины XX века. У них была своя, неофициальная, рассредоточенная сеть, которая уклонялась от всяческого регулирования и надзора и справлялась со своими задачами гораздо эффективнее, чем разрушающаяся система под управлением государственных чиновников. За деньги Мустафа и его коллеги могли раздобыть все что угодно.

У хага Мустафы были медовые глаза и молочно-белые зубы. Это был человек веселого нрава, неизменно одетый в один и тот же костюм в стиле сафари 1980-х годов. Меня он уважительно именовал «доктора». Я спустилась по крутой лестнице в его магазин – уставленный книгами грот. Некоторые из них были расставлены по полкам, но большинство сложены на полу в шаткие колонны и помечены обрывками бумаги с ценами. Он, как обычно, предложил мне чашечку крепкого турецкого кофе. А затем стал с нескрываемым ликованием копошиться в стопках книг у себя на столе в поисках раздобытого для меня сокровища. Наконец он выудил оттуда заляпанную, потрепанную книгу в дырявой картонной обложке. Я сразу поняла, что это: редкое издание «Альф лейла ва-лейла» 1892 года, выпущенное Матбаат Булак – первой египетской типографией, учрежденной Мухаммадом Али в 1820 году. У хага Мустафы глаз был наметан: он знал цену таким вещам: «Это историческое достояние. Пусть даже и с дырками».

– Хаг, вы мастер! – обычно я старалась реагировать в присутствии Мустафы как можно сдержаннее, поскольку знала, что он следит за выражением лица клиента, чтобы заставить его заплатить побольше. Но он был опытным торговцем, и, как бы я ни прикидывалась, обмануть его инстинкты было практически невозможно. И на этот раз я была слишком потрясена, чтобы даже пытаться.

– Только положите ее в морозилку, чтобы убить всех книжных червей, что там остались, – сказал Мустафа. – Ну что ж, поторгуемся. Но немножко.

Он играл с жертвой, прекрасно зная, что хищник здесь он.



В издании Матбаат Булак с самого начала вера и секс непосредственно соседствуют – вот уже потенциальная причина для недовольства консерваторов. Первый стих обращен к Аллаху – примерно так же, как в западной поэзии стихотворение часто начинается с обращения к Господу. И получается, что имя Аллаха соседствует с внушительной подборкой текстов о сексуальности, эросе и супружеской неверности. Эти истории отвергают различия между расами, классами и внешнее приличие. Однако многие заложенные в них идеи вполне традиционны, например стереотипное представление о женской сексуальности как угрозе. Через весь текст проходит общая идея: женское желание надо контролировать, обуздывать и использовать как инструмент для удовлетворения мужчины. Набожные мужчины, добродетельные женщины, отважные воины, девственницы, демоны и проститутки – все получают в итоге то, что заслуживают. Чтобы обойти цензуру, с которой сталкивались более раскрепощенные старые тексты, издатели некоторых современных версий прибегали к неловким эвфемизмам. В этих изданиях сюжеты о сексе очищены от всего плотского. Физические контакты поданы как нечто безликое и безличное. После совокупления любовники продолжают заниматься своими делами так, как будто только что обменялись вежливыми приветствиями, а не биологическими жидкостями. Ничего реального: только метафоры, аллегории, фантазии. Но у консервативных критиков вызывали отторжение даже эти стерильные издания. Они были виновны априори, и разбираться в деталях никто даже не думал.

После хага Мустафы я пошла к хагу Мадбули, бывшему продавцу газет, который потом стал книготорговцем, а затем и книгоиздателем. Этот блестящий предприниматель был мастером выстраивать отношения с государственной цензурой. Он работал в этой сфере с незапамятных времен. Мама помнит, что в 1960-х годах каждое лето видела его на пляжах александрийской Монтазы. Он ходил там одетый в белую галабею и бежевую верхнюю рубаху со связкой книг, перевязанной кожаным шнуром, и кричал: «Livres nouveaux![43]» Позже он ушел из деревянного газетного киоска отца и вместе с братом открыл собственный магазин на площади Талаата Харба. Хотя читать он сам не умел, но был одним из самых практичных людей в этом бизнесе. В конце 1970-х годов он взялся издавать книги сам, набрав себе в помощники студентов, изучавших иностранные языки. Они переводили для него тексты, которые он публиковал и продавал за бесценок, и получали в обмен кредит в его магазине. Через него я имела доступ к запрещенной литературе, когда в 1990-х годах училась в колледже. Между занятиями я выбегала за территорию колледжа, пересекала площадь Талаата Харба и доходила по улице Талаата Харба до его магазина. Все знали, что, если не можешь найти книгу, нужно идти к хагу Мадбули – у него она точно есть. Я покупала у него работы египетских феминисток, таких как Наваль ас-Садави, и большинство других запрещенных книг того времени. Ходили слухи, что даже во время знаменитого судебного процесса 1985 года хаг Мадбули по-прежнему продавал у себя «Альф лейла ва-лейла». Позже он стал поставлять в Diwan изданные им книги, так что остроумные комментарии и большие заказы Амира были для него обычным делом. Но вот увидеть в своем магазине меня, да еще и всего с одним запросом, было для него неожиданностью. Тем не менее просьбу мою он выполнил. Я вышла из его магазина с трофеем в черном пакете – не изуродованной цензурой арабской версией «Тысячи и одной ночи», которую я прятала от посторонних глаз, как девушки, выходя из аптеки, прячут прокладки.

Эта версия давала еще один повод для разногласий по поводу «Тысячи и одной ночи»: в ней фусха, классический арабский язык, был смешан с аммийей, разговорным языком. «Настоящая» классика должна быть написана только на фусхе – языке Корана. А здесь сюжеты о сексе, написанные простым, народным языком, перемежались с дидактическими высказываниями на фусхе. И хотя использование этих двух языков четко разграничено («высокий» – для благородных действий, «низкий» – для всего мирского и плотского), их тесное соседство в книге было далеко не всем по вкусу.



Другие читатели, в особенности читатели молодого возраста, знали эти истории по их более коммерциализированным адаптациям – таким как диснеевская версия «Аладдина». «Альф лейла ва-лейла» в своих современных повторениях развивалась двумя параллельными путями: это были детские книги и книги для взрослых, совершенно не предназначенные для детей. И эта поляризация только усугубляла предвзятое отношение к ней. По мнению одних, это книга для детей, по мнению других, книга не для широкой публики. Я же считаю, что эту книгу постигла страшно несправедливая судьба, которая ускоряет процесс ее забвения.

Второй египетский эпос, «Ас-Сира аль-Хилялия», или «Жизнеописание племени хилаль», занимал в нашем культурном сознании более почетное место, хотя происхождение его мало чем отличается от происхождения «Альф лейла ва-лейла». Эта масштабная поэма о любви, войне и героизме была опубликована совсем недавно, хотя знакома она египтянам шесть последних веков. Входящие в нее истории традиционно передавались в устной форме бардами или сказителями, которые ходили по деревням Верхнего и Нижнего Египта и исполняли эти фрагменты под аккомпанемент ребаба – деревянной лиры с двумя струнами. Порой на то, чтобы рассказать «Сиру» полностью, требовалось целых семь месяцев. Сказители, перенимавшие свое ремесло от отцов и дедов, подгоняли истории под вкусы публики. Каждый стих заканчивался совершенно иначе, в зависимости от того, к востоку или к западу от Нила его рассказывали. «Ас-Сира аль-Хилялия» жива отчасти благодаря своей доступности и всеохватности – слушать ее можно всей деревней. И во всех версиях, которые мне когда-либо встречались, нет сцен секса.

В каком-то смысле «Сиру» воспринимают как египетский эквивалент «Илиады» и «Одиссеи». Дело, быть может, в выборе темы. Гомер, как и безымянные рассказчики «Сиры», кладет в основу историй хроники войны и судьбы великих. Хотя, конечно, все, кто читал «Илиаду», знают, что в ней немало строк посвящено горестям отдельных людей и супружеским отношениям. И в «Одиссее» тоже говорится о делах сердечных, например о непреклонной верности Пенелопы пропавшему мужу или о любовной связи Одиссея с прелестной нимфой Калипсо. Но, в отличие от них, «Тысяча и одна ночь» воспринимается как пикантная и довольно примитивная подборка фантастических историй. Однако я считаю, что не так уж они далеки друг от друга. Хитрость Пенелопы, которая ткет саван для свекра, а потом ночью его распускает, очень похожа на хитрость Шахерезады – обе героини с помощью лукавства стараются как можно дольше уклоняться от маниакальных притязаний вожделеющих мужчин.



Сомнительная репутация «Тысячи и одной ночи» заслоняет все другие ее качества. С точки зрения консервативных критиков, вся эта эротическая тематика – проявление самых низких человеческих желаний. Но некоторых сексуальный аспект этой книги волнует из иных соображений. Я узнала об этом одним вечером, когда, возвращаясь после инспекции в Гелиополисе и Маади, зашла по дороге домой в наш магазин на Замалеке. Я ходила между полками, вспоминая о простых радостях расстановки книг, которые были доступны мне на заре нашего существования. Это была своего рода медитация – кстати, на медитацию мне теперь тоже не хватало времени. С каждым новым магазином мы с Хинд и Нихал задавались вопросом, который терзает родителей при появлении в семье нового малыша: как разделить время и внимание таким образом, чтобы всем детям хватило? Мы заметили одну тенденцию. После открытия новых магазинов объем торговли в существующих сокращался, и при этом новые магазины не могли их превзойти. Старые магазины, оставшись без надзора, начинали безобразничать: витрины, дисциплина сотрудников и менеджмент в целом – все приходило в упадок. И хотя мы приняли согласованное решение разделить между собой все наши магазины: на Замалеке, в Гелиополисе, Маади, Каирском университете, наши прилавки в торговых центрах Carrefour City Centre Mall в Маади и теперь еще в Александрии – и лично контролировать работу их персонала, добиться баланса было невозможно. Сотрудники более старых магазинов начали жаловаться, что все свежие поступления отправляются в новые магазины. В новых магазинах говорили, что объем торговли низок из-за недостаточно обширного каталога товаров. Все считали себя жертвами несправедливой системы, отдающей предпочтение их конкурентам. Никто не брал ответственность на себя и не принимал во внимание экономическую ситуацию, в которой находилась вся страна.

Но объем торговли все-таки рос. Система работала, потому что мы тратили на нее все свои силы. Стоило нам остановиться, хоть ненадолго оставить какой-то филиал без внимания, как все в нем, словно под действием силы притяжения, с шокирующей скоростью летело вниз. Конечно, из-за неладов с математикой я долго не могла додуматься, что вообще-то главная проблема заключается в самом нашем подходе к управлению Diwan. Бескомпромиссное стремление обеспечить высочайший уровень качества и безупречно выполнять трудоемкие задачи влекло за собой непомерные издержки. И росли эти издержки с такой скоростью, что никакие доходы от торговли их покрыть не могли.

Я стояла в торговом зале Diwan на Замалеке и рассматривала стопки книг на демонстрационных столах, когда ко мне вдруг подошел солидный пожилой мужчина и попросил ему помочь. На нем был белый тауб – длинная рубаха, которую носят арабы Персидского залива, – на голове был повязан красно-белый платок, и за общей величавостью манер скрывалось неловкое стремление выглядеть моложе своего возраста. Он спросил об арабоязычных новинках. Я кое-что ему рекомендовала, а потом призвала на помощь Ахмада, моего самого любимого и знающего консультанта, который теперь кочевал у нас между магазинами и натаскивал новый персонал. Я вернулась к своим делам, но через некоторое время этот господин вновь подошел ко мне и спросил, какая у меня любимая классическая арабская книга. Не раздумывая я ответила: «Альф лейла ва-лейла». Он попросил Ахмада добавить ее в отобранную стопку.

– Вы, египетские женщины, сила, с которой нужно считаться. Ахмад сказал, что вы одна из владелиц Diwan.

– Так и есть.

– Наверное, непросто со всем этим управляться?

– Бывают трудные моменты.

– Когда-нибудь женщины моей страны будут такими же, как женщины вашей.

– Однозначно. Желаю вам хорошо провести время в Египте. Если Ахмад или я можем еще чем-то вам помочь, пожалуйста, обращайтесь.

На этом я вновь обратилась к своим делам. Когда мужчина покинул магазин с купленными книгами, Ахмад поднес мне какую-то бумажку.

– Он попросил передать вам это, – сказал он с некоторой неуверенностью. Я поблагодарила его, но он остался ждать, чтобы я прочитала содержимое. Это что, жалоба? Я развернула записку. Там было четыре цифры и одно слово, подписанное сверху по-арабски. Ахмад, будучи человеком довольно большого роста, заглянул в бумажку с высоты. Я молча уставилась на неразборчивые каракули, пытаясь понять, что там написано.