— Всегда можно вернуть.

— Да ну^, гемор. Вообще они там такие любезные. Еще и поставили мне несколько штампов в карту постоянного покупателя.

— Святая правда. Стоит туда зайти, как хочется скупить весь магазин. Ничто не сравнится с запахом новой книги, — сказала Ксанта.

Гриффин обнюхал мою сумку.

— Пахнет дорого, — подытожил он, стряхивая пепел с сигареты.

— Ты тоже с факультета литературы? — спросила я.

— Господь с тобой! Я рассчитываю после колледжа найти работу. Без обид. Я на последнем курсе физического.

— Звучит прикольно.

— Так и есть.

— Грифф — гений, — сообщила Ксанта. — Стипендиат Фонда!

— Стипендиат Фонда? Это как?

— Фонд колледжа выдает специальную стипендию. Я на втором курсе сдал экзамены. Их любой может сдать. Если справишься, тебе оплатят учебу. Плюс общежитие, питание и немного денег на руки. Вполне неплохо.

— Ага... — Я отметила для себя, что надо подать на стипендию Фонда и во что бы то ни стало ее получить.

Гриффин напоминал сына-подростка кого-нибудь из битлов: пышная кудрявая грива, на волосатой груди блестела монетка на цепочке.

— Гриффин, а ты откуда?

— Арди, графство Лауд.

— А по выговору и не скажешь.

— Ну спасибо.

— Наш копытчик тоже из Арди.

— Кто, прости?

— Резчик копыт. Не знаю, как его зовут, но выговор у него уморительный.

— Ты, видно, нечасто знакомишься с новыми людьми? Ни тебе предисловия насчет фермерского бэкграунда, сразу — хопа своим копытчиком! — Похоже, Гриффин изо всех сил старался меня смутить.

— Значит, у тебя уже есть планы после выпуска? — спросила я.

— Думаю специализироваться на океанографии.

— Ух ты! Будешь изучать изменения климата?

— Диссертацию я буду писать по ледниковым эпохам, особенностям формирования ледникового покрова и причинам, по которым ледники начали отступать.

— Круто.

— Он еще и репетитор, — тоном официального пресс-секретаря сообщила Ксанта.

— Время от времени. Платят мало, но на хлеб с маслом хватает.

— Пойдем выпьем, — предложила Ксанта. — Дебби, пошли с нами.

— Не могу, мне домой надо. У Джеймса день рождения.

— А, здорово! Ну ничего, в следующий раз. — Она повернулась к Гриффину. — Пошли со мной пить.

— Мне нужно зайти домой переодеться, — сказал Гриффин.

— Не дури, ты отлично выглядишь.

— Мне нравятся твои джинсы, — сказала я.

— Спасибо. — Он погладил торчащие из рваных черных джинсов колени. — Вообще-то они новые. «Томми Хилфигер». На этикетке они назывались состаренными.

— Преждевременная старость — как экзистенциально!

— Мой умудренный философ, — Ксанта взъерошила ему волосы. — Сколько они стоили?

— Не помню, фунтов двести.

— Ты в курсе, что в секонде такие продаются от силы за десятку? — спросила я.

— Ой-ой! — Ксанта ткнула его в живот.

Гриффин улыбнулся, но съязвить в ответ не сумел.

Я попрощалась и ушла со смутным ощущением победы.

Двадцать пять

Голова отяжелела от выпивки, а я ее и не удерживала. Сложилась пополам на стульчаке, так что живот касался внутренней поверхности бедер. Передо мной открылся перевернутый обзор места, которое я впервые побрила несколько часов назад. Раньше я только подравнивала жесткие волосы, перебирая их и приглаживая, будто мать, состригающая локоны своего малютки. Неужели у всех лобок после бритья розовый, в красных точках и похож на ощипанную курицу? Губы с редкими волосками, которые у меня не получилось достать бритвой, выглядели как кончик слоновьего хобота. Над ними, свесившись набок, торчал язык. Раньше я его не замечала. Неужели он всегда там был и высовывался из этой бороды?

Вот бы рядом оказались другие девчонки, как когда все набиваются в одну кабинку, чтобы распить припрятанные в сумочках миньоны и по очереди пописать. Кажется, побрилась я зря: никто, даже пьяные девчонки, украдкой не оценит, в какой презентабельный вид я себя привела. Обычно я спускаю трусы в последнюю секунду и сдвигаю ноги, чтобы спрятать свое гнездо, или вообще избегаю таких ситуаций, дожидаюсь снаружи и завязываю притворную дружбу с туалетной смотрительницей, которая сидит на табурете, раздавая квадратики туалетной бумаги и охраняя свою коллекцию дезодорантов и мятных леденцов.

По правде сказать, подруг у меня так и не появилось. В школе некоторые девочки терпели меня, как терпят приблудившихся кошек. Мне кое-как удалось втереться в компанию, которая тусовалась на задворках сборных домов, но в нее входили и мальчишки, да и продолжалось это всего несколько месяцев. Я сошлась с теми ребятами только потому, что целовалась с парнем из их компании. Когда у него появилась девушка, мы остались друзьями, насколько вообще можно дружить с парнями. Он по-прежнему пытался бросать драже мне в рот, пока девушка ему не запретила. Потом они начали обедать в кафешке, а я побоялась навязываться и стала ходить к сборным домам одна и читать.

Внимательно осмотрев свои излияния, я нажала кнопку смыва. На поверхности водянистого золота поднялась пена, словно на пинте пива. Потом, ерзая на стульчаке, стала взбивать прическу — сначала для объема, а потом уже ради удовольствия, — пока не стукнулась головой о стену кабинки.

Туалетная комната в «Кэссиди» обладала всем очарованием зимнего коровника. В углу под потолком свила гнездо какая-то птица. Кафельная плитка на стене была забрызгана ее дерьмом. Впрочем, Ширли ко дню рождения Джеймса раскошелилась на новый брусок мыла. Кран смесителя отвалился, поэтому, чтобы включить холодную воду, приходилось поворачивать ржавый гвоздь. Тут требовалась сноровка, так что обычно все ошпаривались кипятком. Рядом с раковиной установили зеркало во весь рост. Встав перед ним, я поразилась, до чего я похожа на беременную: все время забываю втянуть живот. На мне было черное платье в обтяжку и туфли на каблу-ках, уже успевшие натереть мне ноги до пузырей.

Освещение тут беспощадно. Волосы у меня слипшиеся и сальные, глаза черные, лицо бледное, а ниже все оранжевое от потекшего автозагара. На коленке алел прыщ. Попытавшись его выдавить, я заметила вокруг недобритые волоски. Самое обидное, что сегодня я старалась привести себя в порядок как следует. Честно не пожалела сил. У меня чуть мозг не взорвался, пока я решала, что надеть. К этому вечеру я эмоционально и физически готовилась много дней, даже недель.

Сделав глоток водки с лимонадом, я снова посмотрелась в зеркало. Так-то лучше. Нарцисс наверняка был пьян, когда влюбился в самого себя.

Выйдя из туалета, я подумывала, не найти ли маму, но испугалась, что она втянет меня в очередную свою ссору с Ширли. Мама хотела водрузить на один из столов пирог, приготовленный для Джеймса, но Ширли настаивала, чтобы мамино утешенье оставалось в подсобке, потому что настоящий пирогу нее уже есть. Мамин пирог был монументален: цифра два целиком состояла из вареных в мундире картофелин, а цифра пять — из восьми коврижек черного хлеба: и то, и другое Джеймс обожает. Справедливости ради стоит заметить, что картошку сварили только сегодня, она свежая, к тому же мама любезно предложила сама раздавать пирог и выразила готовность почистить картофелину и порезать хлеб каждому желающему. Ширли опасалась, что в таком случае гости примутся швыряться едой, испортят праздник и разгромят ее паб.

Ширли с мамой никогда не ладили. Еще до того, как мама сбила Джеймса с пути истинного, между ней и Ширли установился какой-то странный дух соперничества. Или ревности, не знаю. Обе они жаждали мужского внимания, и, стоя за барной стойкой, Ширли всегда получала его вдоволь. Но в душе она клуша, и ей не нравится, что мама вечера напролет подкатывает к завсегдатаям, отвлекая их от кружек. Дежурная шутка: когда в паб заглядывает мама, тот закрывается раньше времени.

Я обвела глазами толпу в поисках Билли и пристально, как гадалка, вглядывалась в лица женщин, надеясь понять, кто из них бреет только линию бикини, кто оставляет вертикальную полоску, а кто предпочитает бразильскую эпиляцию. Задержав взгляд на Аланне Бёрк, я представила, что под джинсами с высокой талией она вся как силиконовая. Она начала удалять воском волосы на руках в четвертом классе.

Интересно, догадывается ли хоть кто-то, что у меня в промежности нет волос? Осталось только что-то вроде утренней щетины, избавиться от которой мне не удалось, как бы тщательно я ни орудовала бритвой. Запусти какой-нибудь парень руку в мои хлопковые трусы, он бы решил, что гладит колючий мужской подбородок.

* * *

Господи боже, а вот и он.

Парень, который на мессе стоит позади всех.

* * *

Я прошествовала в так называемый стариковский бар. Надеясь, что он за мной наблюдает. Может, если я притворюсь, что его не существует, он меня заметит.

— Э-э-эй, Дебби!

Какой-то пьяный мальчишка, шатаясь, подошел и положил руку мне на плечо, чтобы не упасть. Кажется, кто-то из Кондронов. Лет тринадцати.

— Привет, — обратилась я к ладони на своем плече.

Уши у него горели от смущения, но выпивка развязала ему язык.

— Может, пососемся? — спросил он.

— Зайди, когда яйца отрастут, — ответила я, сняв с плеча его руку.

Его компания заржала, и я отошла подальше, чувствуя, что краснею. После стычки с тринадцатилеткой мое сердце билось чаще, чем следовало бы. Очевидно, до юного поколения дошел слух, что я целуюсь со всем, что шевелится. Стоит только попросить, или чтобы хоть приятель попросил за тебя.

Я целовалась с парнями из любопытства. Когда они целуются впервые, это заметно. Обычно так и бывает — даже теперь, когда нам по восемнадцать лет. Просто удивительно. Некоторые из них пользовались мной, как манекеном для краш-теста. Другие были уверены, что можно лапать меня за грудь или совать руки мне в трусы, пока я не выводила их из заблуждения. У меня все строго. Как-то поступила заявка воспроизвести перевернутый поцелуй Человека-паука. Другой парень прислал эсэмэску, когда на перемене пошел дождь, и позвал меня за сборные дома целоваться под дождем. Изо рта у него отвратно пахло жвачкой, и потом он рассыпался в благодарностях. Я боялась, что он позовет меня снова, а я не решусь отказать. Проблема в том, что, начав говорить «да», отказать бывает очень сложно. Я перецеловала кучу парней, которые мне не нравятся, исключительно из жалости. Я способствовала воплощению их фантазий в реальность. К сожалению, реальность всякий раз оказывалась мокрой и унылой. Я не девушка мечты, которую они себе воображали. А единственный, о котором мечтаю я, стоит на мессе позади всех.

Некоторые парни были вполне милы. Том Мерфи перед поцелуем снял очки, сложил их и пристроил на подоконнике, так что казалось, будто они за нами наблюдают. Прежде чем наклониться ко мне, он взял меня за руку и провел ладонью по моей щеке. Нам было по четырнадцать лет. Пожалуй, это был мой любимый поцелуй. Но с парнем, который бы по-настоящему мне нравился, я не целовалась никогда. Даже не представляю, каково это.

* * *

Музыка смолкла, и диджей вызвал Джеймса на двадцать пять поцелуев. Свой двадцать первый день рождения Джеймс провел в отпуске в Америке, и мама всегда горевала о том, что он не отметил праздник как следует. Наверное, он стал первым человеком в истории, кто отметил свои двадцать пять так, как принято праздновать совершеннолетие. Девушки выстроились в очередь, и я подумывала присоединиться, но целовать Джеймса было бы слишком странно — даже в щечку. Двое парней из команды по херлингу удерживали его на стуле. Двадцать третий поцелуй, двадцать четвертый... Джеймс встал и на двадцать пятый поцелуй вызвал маму^.

Сладкие ощущения

Я в очередной раз зашла в Фейсбук, чтобы тайком изучить страничку Ксанты. Ксанта Вудс (2345 друзей). У меня их было семьдесят один. И то я из кожи вон лезла. Принимала запросы от людей, с которыми не разговаривала с начальной школы. От парикмахерш. От личных тренеров. На днях даже приняла в друзья какую-то организацию под названием «Сила Господня», лишь бы накрутить число френдов. Тяжело видеть эти цифры в скобках непосредственно после собственного имени.

Похоже, для Ксанты создание сетевого образа не составляло особого труда. На аватарке у нее стоял не какой-нибудь растянутый на пиксели снимок ее счастливой физиономии. Ксанта не до такой степени заурядна. Она выбрала черно-белый портрет взлетающей птицы. Я просмотрела ее предыдущие юзерпики. Вот затылок Ксанты на фоне голубого неба. А вот Ксанта, снятая с верхнего ракурса, с маргариткой за ухом, сидит на траве по-турецки и читает «Мидлмарч».

Наверное, она делает то же самое — встретится с кем-нибудь пару раз вживую, а потом выслеживает его в сети и буквально умоляет ее зафрендить. Так и вижу, как она пытается невзначай выведать у людей фамилии сразу же после знакомства.

Пришло уведомление о новом сообщении, и сердце выскочило из груди. Надо быть поспокойнее. Это Ксанта: «Дебби, привет! Вечером идем выпить, если хочешь — присоединяйся. Если стремаешься поздно возвращаться, ночуй у меня. Если не хочешь, я не обижусь! До связи X».

Что означает этот крестик? «Целую» или «полюбуйся на мой зашибенный греческий инициал»? Я печатаю ответ:

«Отлично! Где ты живешь?»

* * *

Ксанта жила на Джеймс-стрит, в квартире над секс-шопом под названием «Сладкие ощущения». В рекламе секс-шоп именовал себя «магазином и кинотеатром для взрослых». Я старалась не думать о том, что представляет собой этот кинотеатр. Потом я получила от Ксанты предупреждение, что возле входа в дом обосновался бомж. К моему облегчению, когда я приехала, его уже не было. Домофоном я пользоваться не умела, поэтому просто написала Ксанте: «Я тут!» Через пару минут тяжелая зеленая дверь распахнулась. Ксанта была в халате, с еще мокрыми после душа волосами.

— Привет! Я так рада, что ты выбралась!

Кажется, нам следовало обняться, и она улыбнулась, сглаживая неловкость.

— Спасибо, что пригласила! Ты точно не против, чтобы я осталась?

— Конечно! Надеюсь, ты не возражаешь, если я положутебя на диване? Он очень удобный.

— Конечно! Громадное спасибо. — Я обвела взглядом грязные кремовые стены подъезда и потертый коричневый ковролин. — Я почему-то думала, что ты живешь в общаге.

— Если бы! Нет, папа купил эту квартиру, когда под ней еще не было секс-шопа. Думал, будет выгодная инвестиция.

— Твой папа лендлорд?

— Ха-ха, он бы с удовольствием. Звучит как средневековый злодей. Но нет, это его единственная недвижимость, не считая нашего семейного дома. Он врач. Кстати, сегодня вечером он работает в неотложке через дорогу.

— Круто. — Я вежливо улыбнулась.

— Ага. Извини, что приходится подниматься по лестнице. Лифт сломан.

— Ничего страшного, мне как раз не хватает тренировок. Нагрузка совсем не повредит.

Мы оказались в коридоре со множеством дверей. По шуму сразу было ясно, которая из них ее. Дверь подпирала туфля на шпильке. Я отметила это с облегчением. Потому что не знала, надевать ли каблуки.

В спальню набились четыре девушки разной степени готовности. Я узнала Орлу — соседку по квартире. В углу Гриффин подбирал плейлист. Никто из них не обратил на мое появление никакого внимания. Квартирка была тесная — ни ступить, ни повернуться, как выражался Билли. Крошечная кухонька, развернутый к окну диван и балкончик, больше напоминавший тюремный.

Ксанта развела руками:

— Mi casa es su casa.

— Можно я угадаю, какая комната твоя?

— Давай.

Я показала на комнату, ближайшую к ванной, с огромным вязаным покрывалом на кровати.

— Неужели это так очевидно? — удивилась Ксанта.

— Ага, — сказала я.

Она вошла в комнату следом за мной. Вдоль стены были сложены книги. На прикроватной тумбочке стояли керамический слон, ароматические палочки и старинный фотоаппарат.

— «Роллейфлекс»? — спросила я.

— Ага, получила в подарок на двадцатиоднолетие.

Она подняла камеру и навела на меня. Я инстинктивно прикрыла рукой лицо, будто выходящая из суда преступница.

— Тебе двадцать один? — спросила я.

— Угу^... Я училась на художественных курсах в Национальном колледже искусств и дизайна, прежде чем пойти на этот гуманитарный курс. Красиво жить не запретишь...

Впервые за все время нашего знакомства я видела Ксанту смущенной.

— Классно, — с некоторым облегчением заметила я. Вот почему она так легко влилась в студенческую жизнь — ей не впервой.

— Что будешь пить? Могу предложить теплое польское пиво из «Альди».

— Не беспокойся, у меня с собой бутылка вина из «Лидла» за три евро. Пойдет за милую душу.

— Ну, чистые стаканы закончились, но в шкафу есть кружки.

— Идеально, — ответила я.

* * *

Остальные девчонки заметили меня только после того, как я сняла пальто.

— Прикольный комбез, — сказала самая неприветливая из них, смерив меня взглядом, и снова отвернулась к зеркалу, чтобы дорисовать стрелку на глазу.

— Спасибо, это мамин.

— Мило. — Она посмотрела в зеркало на Ксанту. — Ноги прячем или показываем?

Ксанта пожала плечами:

— Я еще не решила.

Поэтому я и выбрала комбинезон. Как золотую середину между первым и вторым вариантом. Первый означал бы джинсы и нарядный топ, второй потребовал бы усилий: побрить ноги, намазаться автозагаром и надеть платье.

— Шарлотта Рэмплинг, — сообщил Гриффин. Он разглядывал меня, склонив голову набок. Я почувствовала, как накатывает горячая волна, покрывая шею и грудь красными пятнами. — И что-то от Белль Дингл из сериала «Ферма Эммердейл».

— Грифф, поганец! А ну прекрати! — одернула Ксанта.

— А ты немножко похож на Гарри Стайлза, — сказала ему я.

Ксанта рассмеялась:

— Это прямое оскорбление.

— Куда идем? — спросила я.

— В «Работягу».

— Это где?

— На набережной.

— А звучит так, будто в каменоломне.

Неприветливая девушка села рядом со мной, закинув ногу на ногу.

— Так ты, что ли, с настоящей фермы?

— А что, бывают ненастоящие?

Судя по ее выражению лица, я ей понравилась.

* * *

Я пила вино из детской кружки-непроливайки, оставшейся после предыдущей жилицы. Кружка была ярко-розовая, с изображением Маленькой принцессы. Уговорив три такие кружечки, я превратилась в отъявленную деревенщину. Использовав подоконник в качестве барабана, стала учить всех петь «Не забудь лопату⁷» Кристи Мура.

Ксанта переоделась в облегающие брюки из красной кожи — нормальный человек в таких выглядел бы нелепо — и простую белую футболку. На шее у нее висел серебряный слоник. На ногах были кеды-конверсы. Остальные девчонки все еще выпивали в пижамах, но с уложенными волосами и при полном макияже, дожидаясь, пока Ксанта определит сегодняшний стиль для всей компании. Следующие полчаса девчонки по очереди уходили в ванную и переодевались в черные кожаные брюки, футболки и обувь на плоской подошве. А я как дура пришла на каблуках.

Ксанта как будто не замечала собственной власти. Сидя на колене у Гриффина, она попивала польское пиво.

— Так вы парочка? — спросила я.

Все расхохотались. Гриффин протянул руку и сжал мою ладонь.

— Ты такая свежая, обожаю!

— У вас в глубинке что, геев не бывает? — спросила одна из девчонок.

— Что? Но ты такой красивый... — сказала я.

— Это точно. — Ксанта взъерошила его кудри. — Девушки вечно спрашивают меня, как бы споить его и вернуть на путь истинный.

— Хищницы вы, почти сплошь, — посетовал Гриффин.

Ни с того ни с сего я обозлилась на обоих — на Ксанту, задавшую дресс-код в стиле кэжуал, и на Гриффина, потому что решила, будто он со мной заигрывает. Я была даже уверена, что заигрывает, и теперь чувствовала, что меня надули.

— Знаешь, когда мы познакомились, я подумала, что тебя зовут Санта, — говорю я Ксанте. — Как Санта-Клауса.

— Боже, как тебе подходит это имя! Идеально! — Гриффин потряхивал коленом, на котором сидела Ксанта. — У нас теперь свой Санта!

Когда я встала, чтобы наполнить свою непроливайку, Ксанта раскрыла объятия и похлопала себя по коленям:

— Иди-ка сюда, посиди у Санты на коленках.

Я уселась к ней на колени, и она обняла меня за талию. Почувствовав руки Гриффина на спине, я снова завела песню.

Парни

— Господи Иисусе, проснись, пожалуйста.

Мои ресницы слиплись. Пальцем я приоткрыла себе веко. Я лежала голая в кровати, которой не узнавала, и меня расталкивал незнакомый парень.

— Доброе утро, — пробормотала я.

— Слава тебе, Господи. Слушай, извини, но мне надо идти.

— Ладно, пока.

— Я не могу тебя здесь оставить.

— А где Санта?

— Кто?

— Санта, — нахмурившись, повторила я.

Он сел на корточки рядом с кроватью и посмотрел на меня.

— Я договорился пообедать с матерью и не могу оставить тебя в своей постели.

— Ясно...

— Так что буду благодарен, если ты оденешься.

— Ладно. — Я пыталась нащупать в постели свое нижнее белье.

— Вот они. — Он поднял мои валявшиеся на полу рядом с кроватью трусы и швырнул их мне в лицо.

— Можешь одолжить мне какие-нибудь кеды? — спросила я.

— У меня нет кед.

— Не могу же я расхаживать на каблуках средь бела дня.

— Придется.

— Ты же херлер, — вспомнила я.

— Да, — раздраженно признал он.

— Ты играешь за графство.

— Когда-то играл за юниоров.

— Какого размера у тебя клюшка?

— Тридцать второго.

— Маленькая.

— Да.

— Где ты играешь?

— Мне будет не до игр, если опоздаю на встречу с матерью. Она мне ноги переломает.

— Ты отдаешь ей в стирку свою грязную одежду?

— Честно говоря, да, — улыбнулся он.

— Кажется, на данном этапе наших отношений еще рановато знакомиться с родителями.

— Это точно, — согласился он.

* * *

Обойдясь без неуклюжих прощальных поцелуев, он объяснил мне, как пройти на железнодорожную станцию. Гордость не позволила мне спросить, почему мы не можем воспользоваться одним средством передвижения. Он достал из кармана ключи от машины, нажатием кнопки открыл дверцы своего дизельного «гольфа» и укатил в направлении города.

Под насмешливыми взглядами прохожих я зацокала на станцию, кайфуя от собственной смелости, порочности и крутости. Чувствуя себя настоящей дьяволицей. А потом вспомнила, что сказал ночью Гриффин, когда я споткнулась и свалилась с лестницы в пабе. «Чем ниже самооценка, тем выше каблуки». Наверное, он решил, будто я так нагрузилась, что не услышу. Болезненный укол пронзил мне сердце, проникнув сквозь пьяный туман.

* * *

Прислонив голову к вибрирующему окну поезда, идущего назад в город, я заглянула в телефон. Одиннадцать пропущенных звонков. Сообщение от Ксанты.

«Дебс, ты как?»

«Привет, Санта. Проснулась в Драмкондре с херлером, играющим за графство. Еду к тебе.»

«Ха-ха, ну ты даешь. Я поставила чайник.»

Я ощущала себя под властью истории, постепенно воссоздающейся у меня в голове. Вот я встречаю парня на тусовке — кажется, я использовала его в качестве опоры: пока мы целовались, я могла держаться на ногах. Вот я теряю из вида Ксанту и Гриффина. Вот обжигаю нёбо картошкой фри. Вот мы целую вечность сидим на бордюре и бродим под дождем по черно-синим улицам в поисках такси, которое отвезло бы нас к нему домой. Вот неуклюже играем в херлинг в гостиной вместе с его соседями по дому^. Вот я падаю в кровать и кладу голову на его теплую грудь, не думая ни о чем и не боясь уснуть.

Когда я приехала к Ксанте, в квартире не было никого, кроме нее. Она сидела в постели, подложив под спину две подушки, как пациентка в больнице.

— Тут пахнет парнем.

— Вряд ли Грифф считается за парня.

— Он что, у тебя ночевал?

— Мы вчера вместе здесь вырубились. Возможно, мы целовались. Это не важно. Он гей.

— Может, не такой уж он и гей? Скажи начистоту^.

— Стопроцентный гей. — Ксанта вздохнула. — Я всегда была к нему неравнодушна. И когда он признался мне в своей ориентации, я вроде как испытала облегчение. Типа, дело не во мне, просто я не того пола. Думаешь, это глупо?

— Если честно, по-моему, он немного говнистый.

— Знаю, — засмеялась она. — Ты сразу дала это понять.

— Черт, правда, что ли?

— Да, Дебби. Грифф в курсе, что, по твоему мнению, он выглядит нелепо в своих дорогущих рваных джинсах.

Я пожала плечами:

— Ну, вчера ночью он со мной расквитался.

— Что он сказанул на этот раз?

— Смеялся над тем, что я пришла на каблуках. Сказал что-то в духе того, что высокие каблуки носят девушки с низкой самооценкой.

Ксанта нахмурилась:

— Не обращай внимания. У Гриффа свои закидоны. Иногда он ревнует.

— С какой стати?

— Ты привлекательная девушка, нравишься парням. А Грифф часто западает на натуралов. Ему потребовалось много времени, чтобы принять свою сексуальность. Он до сих пор не принял ее до конца.

— Ясно...

Тишина наполнилась гулом закипающего чайника. Он задрожал, затрясся и наконец со щелчком выключился.

— Ты пьешь чай с молоком? — спросила Ксанта.

— Я живу на молочной ферме.

— А, ну да. Овсяное сгодится? Другого у меня нет. Вообще-то оно приятное на вкус. Сладкое.

— Да, пусть будет овсяное. У тебя что, непереносимость лактозы?

— Ха-ха, нет. — Она покраснела. — Вообще-то я веганка.

Я ахнула в притворном изумлении:

— Правда?

— Ага, я стараюсь это не афишировать.

— За веганами такого не водится.

— Да уж, мы новые Свидетели Иеговы. Ну так что, каку тебя сложилось с этим твоим херлером?

— Все круто. Он попросил мой телефон, но я дала ему неправильный номер, — соврала я.

— Почему?

Я пожала плечами:

— У нас нет ничего общего.

— Откуда ты знаешь?

— Мне вечно нравятся парни, с которыми у меня нет ничего общего.

— Может, ты просто не даешь себе труда узнать их получше.

— Может быть. А как насчет тебя? — спросила я. — Есть парни на примете?

— Вообще-то есть один. Мы познакомились на прошлой неделе и теперь переписываемся. Ничего серьезного, но он милый. Изучает физиотерапию в Университетском колледже Дублина. Вообще-то он тоже херлер, но у него на странице ни одной портретной фотки, только матчи по херлингу. Странно как-то. — Ксанта открыла на мобильнике его аватарку и повернула экран ко мне. — Его тут толком не видно. Он в шлеме.

— Я его знаю, — сказала я. Это был тот самый парень, который на мессе стоит позади всех. — Мы учились в одной школе.

— О боже! Сума сойти. Какой он?

Я надеялась, ей не было слышно, как застучало сердце у меня в ушах.

— То есть я его не знаю. Кажется, мы даже парой слов ни разу не перекинулись.

— Но он тебе нравится?

— В каком смысле?

— Ну как человек. Он милый?

— Ты с ним знакома. Ты знаешь его лучше, чем я.

— Он центральный защитник? Мне он сказал, что он центральный защитник.

— Уверена, что он тебе не соврал. Я сто лет не видела ни одного матча по херлингу.

Я читала в местной газете о каждой игре с его участием. В прошлую субботу его счет с позиции крайнего нападающего составил 5:1.

— Кажется, он хорошо играет. Только про херлинг и говорит. Настрой у него серьезный.

— Ага.

— Ты когда-нибудь видела его в игре?

— А то. У нас много хороших игроков. Они всюду клюшки таскают, даже на мессу. Оставляют их возле церкви, когда входят, а после службы забирают.

— О боже, он ходит к мессе? Прелесть какая!

— Ага. Заняться у нас особо нечем, так что это скорее повод пообщаться и поглазеть на соседей.

Ксанта улыбнулась:

— Ты и правда живешь в девятнадцатом веке.

— Иногда.

— Просто чума. Ладно, мне пока все это нравится! Завтра мы идем в кино. Спрошу его, знает ли он тебя.

— О господи, не надо. В смысле, в лицо мы друг друга знаем, но не знакомы.

— Не сомневаюсь, что он от тебя в восторге. Похоже, у вас очаровательная деревушка.

— Спасибо. Я только... — Я показала в сторону ванной. — Я только схожу пописаю.

— Не обязательно мне это сообщать.

— О чем? — не поняла я.

— О том, что ты идешь писать.

— Ой, извини. Это с похмелья, — сказала я, закрываясь в туалете.

В висках стучало. Руки тряслись. Я вовсе не плачу из-за парня, которого почти не знаю, это просто похмелье, убеждала я себя. Другого и быть не может.

Поезд

Я могла поехать домой в любое время, но оказалась на станции в час пик. Вагон был набит битком. Жарило, как в печке. Люди понемногу сдавали личное пространство. Руки тянулись к желтым стойкам и поручням, пальцы, плечи, бедра и сумки прижимались друг к другу. С этими незнакомцами я успела пережить больше физических контактов, чем с собственной родней, а поезд еще даже не покинул станцию Коннолли.

Мельком я заметила, как кто-то забрасывает в вагон сумку со спортивным снаряжением, и у меня зашлось сердце — но это был не он. Я позволила себе пофантазировать о том, что произошло бы, окажись это он. Нам пришлось бы поздороваться. Поболтать о том о сем. А может, наши взгляды встретились бы на одну опасную секунду, а потом мы отвели бы глаза, и мир снова встал бы на место. Мы бы молча стояли бок о бок, и я гадала бы, слышит ли он биение моего сердца, чувствует ли такую же умопомрачительную щекотку в голове.

Хорошо одетая женщина в сапогах до колен влетела в вагон и стала проталкиваться к местам для инвалидов.

— Я беременна, — объявила она.

Не сомневаюсь, что все подумали одно и то же: не так уж она и беременна. В конце концов, она же на каблуках. Скорее всего, пассажиры нашего вагона услышали эту новость раньше, чем большинство ее родни и друзей.

Мне стало жаль трех пенсионеров и мужчину, рядом с которым стояли костыли. Женщина за семьдесят уступила место. Самопровозглашенная беременная уселась, закинула ногу на ногу и достала журнал. Я заметила, что какой-то лысый мужчина неодобрительно цокает и качает головой. Он поймал мой взгляд, и я отвела глаза. Я на горьком опыте научилась не вступать в разговоры с незнакомыми ворчунами.