— Именно так. И я видел только один способ вырваться из нее: работать больше других. Любой ценой добиться успеха. Но меня преследовал злой рок. По вечерам тетка запирала свой зверинец в большом флигеле в глубине сада. И вот однажды этот сарай загорелся.
— Вы при этом присутствовали?
— И да и нет. Я занимался у себя на чердаке. Начавшийся шум заставил меня подбежать к слуховому окну. Мне удалось восстановить ход событий, но все это очень расплывчато. Тетка разбудила Жюльенну. Вдвоем они побежали к сараю. Приехали пожарные. Спасти удалось не много, а тетя умудрилась получить ожоги на руках. Санитары в белых халатах отнесли ее на носилках к машине «Скорой помощи».
— Э-э… простите, тот же вопрос: сколько вам было лег?
— Думаю, около десяти, я ведь учился в четвертом классе. Потом меня поместили интерном в лицей. Я никогда не выходил за его стены. Тетка, не знаю почему, возненавидела меня до такой степени, что вы не можете себе даже представить. В ее глазах я был сыном поджигателя. А в мозгу у нее между двумя событиями установилась какая-то мистическая связь. По счастью, получив аттестат, я смог устроиться в редакцию газеты «Депеш де л’ Уэст». Всего лишь рассыльным, мальчиком на побегушках, но у меня появилось время читать, расширять свои знания. Но главное — я вдыхал запах чернил, рукописей, печатного текста. Я очутился в прихожей писательского ремесла. И уже не захотел из нее выходить. Связал себя с бумагой. Все остальное исчезло. Свое убогое детство, эту сплошную череду неудач, я выкинул из-головы. Я как будто заново родился в издательстве Дельпоццо. Вырос там, добился успеха. Мало- помалу, как девушка становится женщиной, я превратился в писателя. Вы и все прочие принимаете пищу, чтобы вырабатывать кровь. У меня же все, что я поглощаю, превращается в слова. Вернее, превращалось, увы. Эта удивительная алхимическая реакция прекратилась.
— Полноте, — проговорил врач, — не будем терять хладнокровия. Эта алхимическая реакция, как вы говорите, исчезла — как? Постепенно или сразу?
— Почти сразу.
— А точнее?
— С момента свадьбы.
— Вот как! Значит, искать надо в этом направлении.
Зазвонил телефон. Врач снял трубку, резким тоном ответил:
— Прошу вас, Жермена. Не отвлекайте меня. Ни под каким предлогом.
Вновь обратился к Жантому.
— Как давно вы женились?
– Да, она не вернулась в общежитие. Такое бывает, хоть и нечасто. Иногда возникает недопонимание, а иногда люди исчезают добровольно. Они забывают, что мы живем на острове! Но они всегда находятся. – Потом он добавил: – Почти всегда.
— Признаюсь, мне кажется, очень давно, — ответил Жантом. — Если бы свадьбы назывались не серебряными, золотыми или бриллиантовыми, а терновыми, кактусовыми и занозными, я бы мог лучше вам объяснить.
— Черт побери! Этим все сказано.
– А она, значит, не нашлась?
— Я женат шесть лет. Жена… ну кто ее не знает… Валери Ласаль.
– Нет. По крайней мере, до настоящего момента. Но мы найдем ее.
— Романистка?
– Прошло больше года. Вы все еще убеждены, что найдете ее?
— Если угодно, да. Романистка. Мы встретились на приеме, организованном издательствами Дельпоццо и «Галлимар» по случаю присуждения мне премии Четырех жюри… Ну! Не смейтесь! Как и вы, я считаю, что для присуждения книге премии три из четырех жюри лишние. Но я все равно испытывал такое счастье, что был готов обнять кого угодно, и к несчастью, руки мои замкнулись на Мириам… Да, ее зовут Мириам.
— Очень красивая женщина, если судить по фотографиям.
– Не я же занимаюсь этим делом. В конце концов, откуда мне знать?
— Дело вкуса. Она старше меня на пять лет. Ладно, оставим это. Не ее вина. Она родилась на Гваделупе в семье мелкого таможенного служащего, мать ее была из местных. Вас это интересует?
– А кто занимается этим делом? – спросила Хюльда в нетерпении.
— Конечно. Продолжайте.
Оуливер покачал головой:
— Так вот, после смерти матери они с отцом приехали во Францию. Отец вышел на пенсию и вскоре отправился в лучший мир. О нескольких следующих годах своей жизни она никогда особо не распространялась. Порой у меня складывалось впечатление, что она вела себя довольно легкомысленно. Потом вышел ее первый роман, написанный крайне небрежно. Но нынешняя публика упивается такими поделками, и ей устроили настоящую овацию. Угадайте, сколько она зарабатывает. Нет, даже не пытайтесь. В среднем четыреста тысяч.
– По-моему, никто конкретно. Дело просто все еще не закрыто. Девушка обязательно объявится.
Хюльда кивнула:
— А вы? — спросил врач. — Сколько получаете вы?
– Блажен, кто верует.
— В лучшем случае сорок пять — пятьдесят тысяч.
– Возможно, она выехала из страны, – добавил Оуливер с надеждой в голосе. – На корабле… Кто знает? Как говорится, баба с возу… – Он улыбнулся.
Оба помолчали, потом врач покачал головой.
– Ее искали?
— В этом причина вашего разлада?
— Не думаю, доктор. Два писателя в семье могут не ладить, допускаю. Такое случается. Тогда они просто расстаются, и каждый идет своим путем.
– Думаю, бессистемно. Мы что-то выясняли, но никаких зацепок не обнаружилось.
— А почему вы этого не делаете?
– И никто не был особенно заинтересован в том, чтобы отыскать девушку, поскольку возникли другие, более срочные дела, так?
— Потому что у нас речь идет не о хорошей или плохой семье. Совсем нет. Истина, страшная истина, состоит в том, что один из нас процветает за счет другого, один из нас пьет кровь другого. А другой — это ведь я, не написавший за все время совместной жизни ни единой достойной строчки. Вот почему я здесь.
– Можно и так сказать, – подтвердил Оуливер, нисколько не смущаясь. Однако надо отдать ему должное – он все-таки начал воспринимать Хюльду серьезнее, и она решила спуску ему не давать.
— А как с сексом?
– Мне нужно, чтобы вы кое-куда меня отвезли, – сказала она без обиняков.
— Полный ноль.
– Куда?
— А до свадьбы?
– В бухту, где нашли труп.
— Мы мимолетом встречались, но не из-за физического влечения, а потому, что каждому писателю необходимо получить определенный опыт.
— Но тогда объясните мне, как же вы живете? В одной квартире?
Оуливер собрался было отказать, но Хюльда взглянула на него так пристально и строго, что не оставила ему выбора. Наконец он кивнул:
— Нет. На разных этажах.
– Ну хорошо. Поехали.
— А обедаете? Вместе?
— Нет. Я хожу в ресторан. Мириам же привыкла есть что угодно, например, салат из сырых овощей или бутерброды с анчоусами, и при этом все время курит, перечитывая написанное утром.
VIII
— Значит, вы никогда не разговариваете?
— Напротив. Ей очень нравится узнавать, с кем я встречаюсь, быть в курсе сплетен, всякой болтовни, разговоров, которые процветают в нашей среде. Поэтому время от времени она угощает меня чем-нибудь экзотическим, отчего у меня начинается изжога. Мы просто разговариваем.
Он улегся на верхнем ярусе прямо над ней. Такая близость показалась ей чрезмерной, но что тут поделаешь.
— Ей известно, как вы оцениваете ее таланты?
— Вы имеете в виду то, что она производит? Разумеется.
Она поставила одну свечу на стул у кровати, чтобы хоть что-то различать в темноте. Фонарики он выключил, мотивируя это тем, что нужно экономить заряд батареек, и теперь они лежали на столе. Она с трудом поместилась в спальном мешке, не снимая шерстяного белья и толстого свитера, и постаралась втиснуться в него как можно глубже.
— А она знает, что вы больше ничего не пишете?
— Она это видит. Но боится, как бы я не вылез с новым бестселлером. И думаю, доктор, что она настороже, готова преградить мне дорогу… Согласен. Это бред. Но мы — как гладиаторы, ждем момента, когда можно свести друг с другом счеты.
Потом она задула свечу, и хижина погрузилась в темноту. Лишь морозные узоры на окнах отбрасывали слабые отблески света.
— Если я вас хорошо понимаю, вы готовы возложить на нее ответственность за отсутствие у вас творческих сил.
Было невыносимо холодно. Озноб пробирал насквозь, и в попытке хоть как-то удержать тепло, она забралась в спальный мешок с головой, застегнув молнию и оставив лишь маленькую щелочку для рта и носа. И все же холод не отступал.
Жантом собрался с мыслями, взвешивая «за» и «против».
— Не знаю, — в конце концов проговорил он.
Обычно она засыпала быстро, но только не в таких непривычных обстоятельствах. Она лежала в ожидании сна, напрасно стараясь отогнать от себя неприятное ощущение изолированности от мира.
— Вы не пытались путешествовать?
— Нет.
— Почему?
IX
— Потому что я придерживаюсь своих привычек.
Они ехали из Кеблавика в направлении Ватнслейсюстрёнда.
— А может, по другой причине, если позволите? Возможно, вы страшитесь, что вдали от жены и от ее влияния вы все равно останетесь бесплодным… То, что я вам сейчас говорю, очень важно. Поймите, истинную первопричину вашего нынешнего состояния надо, несомненно, искать гораздо глубже. Дорогой мой, все выглядит так, будто ваш брак просто спровоцировал рецидив невроза. Вещи следует называть своими именами. Но не хочу вас утомлять. Для проформы я вас обследую. Вы, разумеется, ведете неправильный образ жизни. Через неделю вы ко мне зайдете. Мы еще поговорим. Попытаюсь снять заторможенность, поскольку вы замкнулись на себе. И если вам нужен совет…
– Уже немного осталось, – сказал Оуливер со вздохом. – А потом вам надо будет еще спуститься к морю, если есть желание.
— Прошу вас, доктор, я пришел сюда именно за советом.
— Если бы вы не были профессиональным писателем, я применил бы другой метод, но в вашем случае мне кажется, что вам бы стоило самому исследовать свою болезнь, записывая по несколько строк каждый день.
– Нам надо будет спуститься, вы хотите сказать, – промолвила Хюльда, будто это было само собой разумеющимся. – Вы пойдете со мной и покажете мне место.
— Ну уж нет, доктор. Этого я как раз делать не могу. Я уже вам объяснял. Я пытался.
Оуливер обреченно кивнул.
— Послушайте, я не прошу вас приниматься за новый роман. Предлагаю просто вспоминать и записывать. Просто так… Как получится. Но если это возможно, то воспоминания о прошлом, о том времени, когда вами занимался доктор Лермье… Постарайтесь вспомнить дом, где он жил. Как вы входите в его приемную, потом в кабинет. Опишите его. Согласитесь, это не очень трудно.
Наконец он затормозил у перегороженной грудой камней дороги, которая, судя по всему, спускалась к морю.
— Конечно нет. Это мне по силам.
– Из-за этих камней дальше на машине не проехать, – объявил Оуливер.
— Как вы сидите перед ним. Какую видите мебель, картины, потом опишите его самого в белом халате. Мало-помалу втягивайтесь в писательскую работу. Уверен, вы сможете выделить некоторые детали. Именно это развяжет вам руки. Но будьте внимательны. Не пытайтесь ловить образы, которые злокозненно ускользают от вас. Они к вам вернутся. То есть попадутся в капкан слов. И тогда вы одержите победу. Главное — не нервничайте. Я вам выпишу успокоительное, оно вам поможет… Еще одно: избегайте стычек с женой. Пусть она вас провоцирует, уходите от нее, уступайте, не допускайте ссор. Одним словом, вы в ладу со всем миром и прежде всего с собой. Договорились?
— Да.
Оказалось, бухта не так близко, как Хюльда себе это представляла, да и погода стояла ненастная. Имеет ли смысл рисковать?
— Хорошо. До скорого.
– За какое время мы сможем туда добраться? – спросила она нерешительно.
Жантом вышел на улицу слегка ошеломленный и с некоторым чувством облегчения, как больной, которому сообщили, что операцию делать не надо. Сегодня же вечером он начнет лечиться.
Оуливер оглядел Хюльду с головы до ног, очевидно прикидывая, с какой скоростью может передвигаться эта старушенция.
Но это, оказывается, не так уж и просто… Улица, на которой жил доктор Лермье. Ладно. С этим трудностей не возникнет. Подъезд. Справа лестница. Звонишь и входишь. Обыкновенная приемная, плетеные кресла, скрипящие при малейшем движении. А вот дальше все усложняется. Лежа на кровати, Жантом всматривается в свой внутренний экран. Его пугает белый халат врача, слепящий глаза, как невыносимый свет прожектора. Он безуспешно пытается расслабиться, успокоиться… Что тут такого, это просто халат. В нем нет ничего необычного. С пуговицами на плече, придающими ему вид военного мундира. Ах, Боже мой!..
– Минут пятнадцать, наверно. – Потом он взглянул на часы и добавил: – У меня, вообще-то, времени в обрез. Да и смотреть там нечего.
Жантом сел, напряг память. Едва он подумал о военном мундире, как неуверенность исчезла. Бриюэн прав. Именно слова умиротворяют образы. Теперь, благодаря пуговицам на плече, он видит доктора Лермье совершенно четко. Большие очки в роговой оправе. Голубые глаза. Редкие волосы, плохо скрывающие ухоженную лысину. Низкий голос: «Не бойся, малыш». «Как Кювье, — подумал Жантом, — по одной кости сумел воссоздать скелет диплодока, так и я благодаря трем-пуговицам на плече воссоздал вид кабинета доктора Лермье». Приятная светлая комната. Большой стол с выстроенными в ряд унылыми корешками. Секретер с множеством ящиков, в которых ребенок не прочь был бы покопаться. С кем он пришел, с матерью или теткой? Разумеется, с теткой. Ведь за заходящейся в крике матерью пришли два санитара и увезли ее. Во всяком случае, ему так кажется, поскольку, едва подумав о матери, он перестал что-либо различать. На воспоминания опустился туман, и кабинет врача исчез. Он потерял нить. Сжал кулаки, чтобы не закричать. По телу пробежала короткая судорога, и он лишился сил. Если бы он прислушался к себе, то заснул бы.
Замечание Оуливера окончательно вывело из себя и без того пребывавшую в нелучшем состоянии Хюльду.
Но он осторожно возвращается к своим мыслям, не спеша подводит их к препятствию: халат. Его носил врач. Хорошо. А если заменить лицо на другое? Надеть на голову фуражку? Может быть, очки? Нет. Не стоит продолжать. Его снова начал обволакивать туман, в горле встал ком. Жантому известно только то, что мать увезли. Но он знает об этом чисто умозрительно. Воспоминания о пережитом отказываются прийти на помощь. Что это значит? Мешают угрызения совести? О чем? Мельницу он не забыл. Мысленно прохаживается по ней без всяких проблем. Видит помещение со сводчатыми потолками, влажные стены, различные механизмы, вокруг которых постоянно летала тончайшая мучная пыль. Слышит шум падающей воды, из-за чего всем приходилось кричать. Он полагает, что помнит и запах, пресный и сырой запах реки, заполнивший дом. В памяти встает и погибший при пожаре работник с волосами, испачканными в муке. Все это его не смущает. В состояние безумной паники он приходит от чего-то другого, относящегося к матери. Доктор Бриюэн, вероятно, прав. Только психоанализ сумеет раскрыть ему истину, показать, почему он беспрестанно борется с матерью, теткой и женой, словно с единым в трех лицах врагом. Может быть, так оно и есть? Может быть, он пытается наказать себя?
– И все-таки вам придется пойти со мной, – отрезала она и, выйдя из машины, направилась в сторону моря.
Жантом встал, закурил сигарету, чтобы скрасить одиночество. От горьких воспоминаний не осталось ничего, кроме клубов тумана. Как записать то, что невозможно сформулировать? Тем не менее он полон решимости повторить попытку. Ему не дают покоя откуда-то отчетливо всплывшие в памяти люди в белом. Одного, в очках, он вспомнил. Второй тоже в конце концов раскроет свой секрет, даже если придется пострадать, принуждая его к этому. Их связывают между собой носилки… Спокойно. Им еще слишком рано выходить из тьмы забвения. Но ему уже удается выразить словами этот образ, без замирания сердца воспроизвести повседневную сцену: двое санитаров несут больного. Никто от него не требует описывать это ярко и четко. Просто запечатлеть в общих чертах, потом продолжить рассказ, написать о своем потерянном детстве, а затем как бы невзначай вонзить скальпель в потаенную полость, откуда хлынет черная кровь.
И вот новость! От одного к другому, по телефону, распространится слух: «Жантом написал удивительную вещь, нечто вроде автобиографии, это на голову выше «Бириби». Он отказался от красивого, элегантного стиля. Думается, это многообещающая вещь. Может потянуть на Гонкуровскую премию».
Через несколько шагов оглянувшись назад, Хюльда с удовлетворением отметила, что Оуливер следует за ней по пятам. По-прежнему моросил дождь, и с моря то и дело налетали порывы ветра, но прохладный воздух был как нельзя кстати. Так, глядишь, и остатки похмелья улетучатся. С каждым шагом Хюльда чувствовала, как ею овладевает состояние умиротворенности.
Жантом улыбнулся. Он очень устал, но в то же время остался очень доволен первой попыткой. В конце концов, пусть он в чем-то виновен и не в состоянии признать, но ведь тот мальчишка никак не мог совершить чудовищный поступок. А если он что-то украл? И в голове малыша это сразу же превратилось в непростительное преступление. Допустим! Но теперь охватившая его идея расследования наверняка выльется в книгу. Он готов исповедоваться публично, лишь бы ему вернули перо.
Они ступали по неровной каменистой дороге, по обеим сторонам которой расстилались прекрасные в своем запустении, покрытые мхом лавовые поля. Если не считать время от времени пролетавших над их головами птиц, Хюльда и Оуливер были единственными существами, которые оживляли здешний пейзаж. И несмотря на разбросанные поблизости, но невидимые глазу фермы, создавалось ощущение полного уединения. Продвигаясь вперед, Хюльда размышляла о том, что же все-таки могло привести сюда Елену. Оказалась ли она здесь по доброй воле и погибла в результате несчастного случая? Или произошло самоубийство? Или же кто-то, заманив ее в это безлюдное место, расправился с ней?
Раздался звонок. Его призывает к себе Мириам. Как некстати. Он ведь погрузился в приятную мечту. И вот как раз сейчас ему придется демонстрировать ей улыбающееся лицо, а она начнет гадать, что он затевает. Он завязал пояс на халате и спустился. Зеленый свет. «Пешеходы могут идти». Вошел в кабинет Мириам. Та курила, растянувшись на своем кресле сложной конструкции, позволяющем занимать самые замысловатые позы. Ленивым жестом показала на столик, где в полном беспорядке валялись заметки, написанные от руки, листки календаря, астрологические журналы.
– Машины тут никакой не было, верно? – стараясь перекричать ветер, спросила Хюльда.
— Давайте прервемся, — проговорила она. — Друг мой, ведь вы все равно бездельничаете…
– Что? Нет, – пробурчал Оуливер, всем своим видом показывая, что у него есть дела и поважнее, чем разгуливать по морскому побережью с какой-то теткой из полиции Рейкьявика.
— Позвольте, — прервал ее Жантом. — Я как раз напряженно работал.
Из Кеблавика сюда пешком путь неблизкий. Отчеты Александера опять же были составлены через пень-колоду – он даже не удосужился отметить, где конкретно было обнаружено тело. Должно быть, Елену сюда кто-то привез. А тот факт, что последний отрезок пути к морю непроезжий, тоже играл немаловажную роль. Однако Александер и об этом не упомянул.
В ответ она проворковала оскорбительным, исходящим из глубины горла насмешливым тоном.
— Вы только посмотрите, — сказала она. — Рене Жантом работает. А над чем?.. Позвольте спросить?
– Эту дорогу закрыли для машин недавно? – спросила Хюльда.
— Над романом, представьте себе.
– Нет, уже давно. Здесь больше никто не живет – осталась только пара-тройка полуразвалившихся хибар.
— И давно?
– Значит, вряд ли кто-то стал бы тащить тело до берега?
— Вы меня утомляете, дорогая. Это вас не касается.
– Вы с ума сошли? Она наверняка в бухте и померла. Явно несчастный случай, ну или самоубийство. Какой смысл расследовать преступление, которого не было, когда полно серьезных дел? – безапелляционно заявил Оуливер.
— Возможно. Но есть бумага, которая нас обоих касается в равной мере. Читайте. Она на столе… Это счет от управляющего.
Окружающая картина была безрадостной – лишь редкие морозостойкие растения, разбросанные тут и там, да одинокое корявое деревце.
Жантом пробежал глазами листок, вполголоса повторил указанную сумму.
Вскоре Хюльда с Оуливером оказались рядом с хибарами, которые располагались недалеко от бухты. Скорее всего, это был заброшенный хутор, который не пощадили ветра и ненастье. Подойдя ближе, Хюльда огляделась – вокруг не было и намека на присутствие человека, между тем патрульная машина давно исчезла из вида. И Хюльда поняла, что именно здесь, на морском берегу, без свидетелей, и убили Елену. «Как же ты сюда попала, Елена? – думала Хюльда. – И кто с тобой был?»
— Ну? — спросила Мириам.
Елена оказалась здесь в разгар зимы, когда уединенность этого открытого всем ветрам места была, несомненно, еще ощутимее. Какие чувства она испытывала? Предполагала ли она, какая судьба ее ждет? Вряд ли… К этому моменту она уже получила известие о том, что сможет на законных основаниях остаться в Исландии. И наверняка пребывала в приподнятом настроении, от этого потеряла бдительность, не чувствуя никакой угрозы со стороны своего спутника…
— Он нас просто душит. Так больше продолжаться не может.
– То, что тело нашли так быстро, – чистая случайность, – прервал размышления Хюльды Оуливер. – В этой бухте мало кто бывает, тем более зимой. На ее тело наткнулись проходившие мимо туристы. Они вызвали полицию, и мы с коллегой прибыли на место.
Мириам приподнялась, оперевшись на локоть.
Между тем их взору предстала и сама бухта.
— Правда? Я с вами согласна. И думаю, что пришло время, когда вам снова следует принимать участие в оплате расходов. Тем более что вы теперь наконец принялись за работу. И вполне естественно…
— Понятно. Не продолжайте. Я понял. Надеюсь, что через несколько месяцев…
Она была небольшой, а ее красота неброской. Штормовой ветер напрасно старался взволновать ровную гладь моря. Взирая на эту мирную картину, Хюльда на мгновение ощутила себя в их с Йоуном старом доме на Аульфтанесе, в лоне семьи, в те счастливые дни, когда ничто не предвещало беды. Это ощущение улетучилось так же внезапно, как и появилось, и мысли Хюльды вновь обратились к Елене, которая больше года назад стояла на том же самом месте и, вероятно, испытывала те же чувства, что и Хюльда, глядя на море.
– Она лежала вон там, на берегу, лицом вниз. У нее были повреждения головы, но, как она их получила, точно не установлено. Вероятно, она упала, ударилась головой, потеряла сознание и утонула. Причиной смерти было утопление.
— Попросите аванс. А пока поговорите с управляющим. Почему я всегда должна улаживать щекотливые вопросы?
Осторожно ступая по скользким камням, Хюльда стала спускаться к кромке моря – она чувствовала необходимость оказаться как можно ближе к тому месту, где была обнаружена Елена.
Жантом пожал плечами и направился к двери.
– Осторожнее, бога ради! – крикнул Оуливер, стоя поодаль и наблюдая за Хюльдой. – Я не потащу вас обратно в машину, если вы сломаете ногу.
— Подождите, — остановила она его. — Не убегайте. Я не хотела вас обидеть. Присядьте на минутку. Вон там, на пуфик, так мы окажемся на одном уровне. Возьмите сигарету…
Хюльда остановилась. Дальше идти, наверное, не стоило. Глядя в морскую даль, она испытывала жалость и к Елене, и к самой себе. Она тосковала по своей прежней жизни, по старым добрым временам, и хотя у нее появился близкий друг в лице Пьетюра, ее не оставляло чувство одиночества. И в этот момент оно было ощутимо сильнее, чем когда-либо прежде.
Он кое-как расположился, с трудом подогнув ноги.
X
Ему ненавистны все эти приседания на восточный манер. Он же не йог. Мириам наблюдала за ним, явно забавляясь.
– Зря прокатились, – сказал Оуливер, когда они снова сели в патрульную машину.
— Итак, — проговорила она, — вы начали писать роман. О чем?
– Как сказать… – отозвалась Хюльда.
Как будто роман должен быть о чем-то. Хотя для нее писать значит рассказывать. А рассказывать — это выставлять напоказ интимные отношения, открывать сердца и тела.
– Где у вас автомобиль? Около участка?
— Просто воспоминания, — ответил он. — Эпизоды детства.
– Я… не за рулем, – промолвила Хюльда несколько смущенно, но стараясь сделать вид, что это вполне естественная вещь.
Он посмотрел на нее. Да, она еще красива, но ее красота приносит страдание. То же самое происходило с тетей Элоди. Возле нее не было мужчины. Только преисполненные благодарности животные, которые не осмеливались ей противоречить. А вот теперь настала очередь Мириам. Перед ним Валери Ласаль, восседающая на горах книг, на миллионах, ведь она богата, во всей славе, ну а маленькому несчастному Жантому следует ходить по струнке.
Оуливер кивнул, но от Хюльды не укрылась его лукавая усмешка.
— А почему ты мне никогда не рассказывал о своем детстве? — спросила она.
Когда она переходит на «ты» — жди опасности. Жантом замкнулся в себе.
– Вас отвезти в Рейкьявик? – без особой охоты предложил он. – Поскольку мы уже здесь… так что это недалеко.
— Я не очень люблю это время, — ответил он.
– Благодарю, но мне надо заглянуть в общежитие. Было бы прекрасно, если бы вы подбросили меня туда.
— А ты думаешь, читателям оно понравится?
– Ну, как скажете, – согласился Оуливер.
— Это разные вещи.
Дождь прекратился, но небо над Кеблавиком застилали серые тучи, грозя в любую минуту разразиться очередным ливнем.
Наступило молчание. Наконец она затушила сигарету и подвела итог:
Когда патрульная машина остановилась перед входом в общежитие, Хюльда поблагодарила Оуливера за помощь и, хлопнув дверцей, быстрым шагом направилась к последнему пристанищу Елены.
— Зря вы не доверяете мне.
За то короткое время, что прошло с тех пор, как Хюльда решила расследовать этот случай, между ней и погибшей девушкой возникла незримая связь. Хюльдой двигало стремление восстановить справедливость. И теперь, переступая порог общежития в этот пасмурный весенний день, она чувствовала, как укрепляется в своем намерении докопаться до правды. Отступать нельзя. Она была близка к разгадке – лишь бы только успеть до того, как истечет ее последний день на службе в полиции.
Аудиенция окончена. Жантом положил в карман счет и, не прощаясь, вышел. Позади него зажглась красная лампочка. Он вне себя. Ни гроша она не получит. Впрочем, она ничего от него и не ждет. Просто ей доставляет удовольствие издеваться над ним. Напоминать, что он живет за ее счет. Но не вечно же ему быть ее постояльцем.
Ей повезло. Доура сидела на проходной, погрузившись в чтение газеты.
– Здравствуйте, – приветствовала ее Хюльда.
Он вошел в комнату, которую называет иногда своей «каморкой», и в порыве мщения схватил валявшийся на полу рядом с креслом роман Валери, уже и так истерзанный бесчисленными унизительными пометками. Наугад прочитал.
Доура подняла взгляд:
«Хватит молоть вздор, — проскрипел Гислен».
– О, здравствуйте. Вернулись, значит.
– Да, мне нужно с вами поговорить. Новости есть?
Сразу успокоился и закрыл книгу. Об этой фразе он забыл. Но она воздает ему за все обиды. О такой глупости можно только мечтать. Прошел в свою крохотную кухню и вернулся оттуда со стаканом минеральной воды. Он пьет только «контрекс». Проглотил таблетку успокоительного, прописанного Бриюэном. Надо бы, конечно, прочитать инструкцию, ведь наверняка есть какие-то противопоказания. Потом вырвал из блокнота лист и уселся за письменный стол, в ожидании. Поскольку речь идет именно об ожидании. Он будет действовать так, как рекомендовал врач, ждать появления идей, ассоциаций, и когда одно воспоминание вызовет другие (так магнит притягивает иголки), он их тотчас запечатлеет на бумаге. Сам он не постигнет их смысла. Но Бриюэн, возможно, окажется более проницательным. На этот раз он полон решимости идти до конца. Парализующее его чувство бессилия, когда он пытается сконцентрировать внимание, вызвано проделками подсознания. О бессознательном он знает не больше, чем многие другие. Все это сводится к довольно расплывчатым понятиям: комплексы, отторжение, цензура, «сверх-я», «оно». Есть ошибки, которые рассудок изгоняет сам по себе, точно так как фальсификатор подделывает секретный документ. От него остается только тень рисунка в не поддающейся расшифровке филиграни. Итак, сейчас ничего положительного ждать не приходится. Но он бы уже одержал победу, если бы ему удалось противостоять внутренней несобранности, преодолеть панику от разрозненных воспоминаний. После визита к Бриюэну его подавляет уже не впечатление, что за ним идут по пятам на улице — он познал и испытал это довольно утомительное чувство, а ощущение, что его преследуют «изнутри», что, скрываясь в его тени, за ним следит, шпионит какая-то таинственная личность, готовая покончить с ним, если он слишком разговорится. Опасность он чувствует, как порыв холодного ветра на затылке. Будь что будет! Цель он себе поставил. Он обязательно должен разобраться в деле Жантома.
– Новости? Нет, никаких, – улыбнулась Доура, откладывая газету. – Появились новые жильцы, но это дело обычное. Или вы имеете в виду новости о Елене?
Что тогда произошло? Может, надо начать с пожара на мельнице? Здесь врачу он солгал. Сказал, что при этом не присутствовал, но он солгал, он должен был там находиться — ведь пламя он видел. Но действительно ли видел? Не путает ли он два пожара? Машинально написал: плоскодонка. Что это такое — плоскодонка? Нет никакой проблемы. Плоскодонка — это ярлык, рыбацкая лодка. На мельнице раньше она была. Он ходил на ней с отцом ловить плотву. На лодку спускались прямо из дома через ржавую дверь у водостока. Переправившись на веслах через Сарту, они закрепляли лодку на двух шестах, отец сидел на одном конце, сын на другом, и между ними устанавливалась удивительная тишина, наполненная тысячами речных голосов, к которым постоянно примешивался шум падающей воды.
– Именно.
Почему глаза у Жантома были влажными? Плачущий в нем ребенок не мог быть гадким мальчишкой. Следовательно, он вправе допустить безумную мысль — да, в тот вечер он находился на мельнице. Стоящее перед глазами пламя отражается в воде. В водах Сарты, разумеется. Но он же тогда учился в колледже Святого Варфоломея. Правда, субботние и воскресные дни проводил дома. Мельница загорелась вроде бы в субботу вечером. Надо просмотреть газеты в архиве. Еще раз написал: плоскодонка. Приложил к глазам сжатые в кулаки ладони. Из окон сыпались искры. Они падали, в реку снопами, фейерверками огня, как на празднике 14 июля. Плоскодонка медленно плыла по течению. Кто-то сидел рядом. Помнит руку, обнявшую его за плечи, голос: «Бедный малыш». Вероятно, мать. Вся эта сцена напоминает изъеденный временем документ. Он не сомневается, кажется, только в том, что пожар распространился очень быстро и что мать и ребенок спаслись от пожара на лодке, поскольку огонь отрезал иной путь к берегу.
– Ничего нового. А у вас как дела с вашим расследованием?
– Потихоньку, – ответила Хюльда. – Мы можем где-нибудь присесть?
И это все? У Жантома сложилось такое впечатление, будто его допрашивают, более того, с пристрастием. Кто? Он сказал все, что знает. И тем не менее хочется сказать больше. И он действительно мог бы сказать чуть больше, повторить, например, то, что он отвечал людям, которые задавали ему вопросы позднее, после похорон. В памяти всплывают осколки воспоминаний. Да, конечно, у них имелся запасной мотор. Его смастерил работник. Мотор, работающий на бензине. Пользовались им не часто. По этому поводу работник часто спорил с хозяином. И с хозяйкой. Странно, Жантом называет их хозяин, хозяйка, а не папа и мама, как будто у него никогда не было семьи. И снова все смешивается, как потревоженное на поверхности воды отражение.
– Да, присаживайтесь, пожалуйста. Стул вот здесь, возле телефона. – Доура жестом указала на старомодный дисковый аппарат, стоявший на столе возле конторки дежурного. Рядом с ним лежал даже телефонный справочник – совсем уж редкое явление в наши дни.
Жантом слегка потянулся. Тело одеревенело, онемело, ноги затекли. Дважды он написал слово «плоскодонка». И что дальше? Из одного слова рассказ не получится. И все же самого себя он исследовал гораздо глубже, чем обычно. Прошел вдоль запретной зоны, концентрационного лагеря, где томятся призраки, мельком разглядел их слепые лица, прижавшиеся к решетке. Тетя Элоди тоже стоит там. На правой щеке у нее яркое родимое пятно, что делало одну сторону лица ужасной карикатурой на другую. Чтобы скрыть его, она обычно носила на шее любимую кошку, словно ребенка, нежно прижавшись щекой к ее мордочке, и та ревниво шипела, как гусь, когда к ней подходили слишком близко. Вызвать в памяти это лицо ему не составляет труда. Совершенно невыразительная физиономия. Лунообразная, отсутствующая, как на свадебной фотографии. А вот Жюльенна, служанка, «мама Жюльенна», всегда готова появиться. Черная кофта, косынка, сложенные руки во время минутного отдыха между делами. Вот она шевелит губами. Она разговаривала сама с собой на кухне, в саду, около клеток, где животные по-своему приветствовали ее, встав перед решеткой на задние лапы. Как же этот лазарет смог исчезнуть меньше чем за час в ужасающем гаме криков, лая, воя? А потом? Что осталось? Куски обгоревшей шерсти в лужах воды и клубах дыма. Пожарные собирали их лопатами и ловкими движениями бросали в мусорный ящик, Жюльенна рыдала. А тетю Элоди унесли на носилках.
– Я, вообще-то, хотела поговорить с глазу на глаз… – произнесла Хюльда.
Ну вот. Опять остановка. Путь преграждает образ носилок. Словно запрещено наклониться и посмотреть, кто на них лежит. В общем-то это и так известно. Мать перерезала себе вены. Элоди обожгла руки. Обеим наложили повязки до самых плеч. И тем не менее. Не стоит наклоняться. К тому же один из людей в белом сказал: «Отойди, малыш. Здесь не на что смотреть». Жантома, наверное, всю жизнь будет преследовать это абсурдное назойливое сомнение. Почему ему не разрешили посмотреть?
Он отодвинул кресло, сделал несколько шагов, пытаясь разорвать прилипшую к телу паутину прошлого. Далеко же он продвинулся! Возможно, ему удалось очистить от налетов какие-то детали, как того хотел Бриюэн. Но что сталось с тем диким желанием писать, из-за которого он бросался к рабочему столу, как любовник к телу возлюбленной? Разозлившись, он порвал листок, на котором только что выводил слова. К черту плоскодонку! Нет ему никакого дела до плоскодонки и до всего остального.
– Здесь никто не понимает исландского. Я бы осталась на проходной, если вы не против. Мы уже так подробно все обсудили, что, полагаю, много времени беседа не займет.
Ладно. Хорошо. Возможно, он просто психопат. Но шесть лет назад изо дня в день он легко мирился со своим слабоумием. Ему не приходилось рыться в глубине души, чтобы вытаскивать фразы. Они сами поднимались из глубины души, как вода из колодца. Доктор! Доктор! Прослушайте меня. Все началось, когда я увидел, как работает Мириам. Ее гороскопы. Ее нелепый узор строчек, претендующий на изображение реальной жизни. Меня это привело просто в шок. Я сказал себе: время теряю я. Мне следовало бы написать вовсе не «Бириби». Надо написать о себе. О себе, доктор. О том, что есть во мне уникального, понимаете. Именно в тот момент я прозрел. У меня нет своего «я». Причем нет с детства. Поймите. Я гоняюсь за призраками. Не могу ничего уловить. Моя подлинная сущность обитает совсем рядом со мной, но она скрыта, стоит как бы на шаг сзади. До встречи с Мириам я был почти счастлив. Ни в чем не сомневался. Но теперь я знаю. Пока я снова не стану самим собой, мне придется все время блуждать. Жантом! Фантом! Одно и то же, правда? Ну помогите же мне. Верните меня к живым людям.
– Ну хорошо, – сдалась Хюльда.
Он набрал номер доктора Бриюэна, договорился о встрече. Потом, согнувшись, как наказанный ребенок, залез в ванну. Хорошо же в теплой воде. В ней он плавает. Как только что начинающий осознавать себя зародыш. Задремал. Весь день ему предстоит оставаться в серых потемках сердца и мысли. Его потихоньку охватывают мечтания. Возможно, раз он расслабился, они навеют ему образы, до сих пор скрывавшиеся в каком- нибудь темном закоулке его памяти. Он увидел второго санитара. Увидел и носилки, на которых под покрывалом лежит тело, но не матери и не тети. Решил, что память превратилась в сообщницу его сознания, порождающего химеры. Она придумывает. Она творит. Ему хочется дать ей полную волю. Но в то же время он хотел бы узнать, как ей удается делать реальным нереальное, настоящее перемешивать с вымыслом, создавать некую клейкую субстанцию, которую надо быстро превращать в образ, пока она не растворилась.
Подхватив стоявший возле телефона стул, она передвинула его поближе и уселась напротив Доуры.
Он едва осознает, что идет летом по бульвару среди отдыхающих. Пытается задержать мысль, вдруг показавшуюся ему привлекательной: образ вулкана, из которого извергается грубая материя и разливается по земле, предлагая себя рукам скульптора. Разве не в этом кроется секрет романиста? Два санитара, утаскивающие тело… Но это тело, возможно, он сам, бедный мальчишка, козел отпущения в течение всей своей жизни. А ведь на его место можно поставить кого угодно. Он свободен в выборе. Эти двое в белом, вдруг они замаскировались? И почему бы им не убежать с…
– Расскажите мне о Кате.
Жантом не знает с чем. На площади Одеон его вдруг изумило и остановило внезапное чувство свободы, вскружившее голову. Все эти миражи, конечно, возникают где-то очень далеко от него, но он тем не менее может располагать их по своему усмотрению, рассматривать их как части своей истории. Орел — рассказ, желаемое развитие романа. «Решка» — суровая, до сих пор непризнаваемая правда. Улыбнулся, вспомнил стишок, заученный в школе: «В сердце постучи, там найдешь ключи». Нет. Не в сердце. Скорее в душе, где распахиваются ворота в царство теней, о котором говорил поэт.
– О Кате? О той, что сбежала?
«Точно, — подумал Жантом, — я чокнулся. Но вижу же я свет. Все остальное в моих руках. Если у тебя есть метод, это уже надежда на успех. Бриюэн будет мной доволен».
– Точно.
Ноги сами собой привели его к издательству Дельпоццо. Почему бы сразу не поговорить об авансе? Старик Дельпоццо из принципа станет жаться, а Жантом ненавидит торговлю. Но еще больше его выводят из себя желчные замечания Мириам. Представился секретарше и вошел к патрону в его огромный министерский кабинет. Повсюду книги. На столе роза. Перед хозяином, сидящим со сложенными, как у прелата, руками, больше ничего нет. Чувствуется тонкий запах сигар. По паласу ступаешь как по облаку. Дельпоццо встал, любезно протянул посетителю руку.
– Да-да, помню ее. Русская, как и Елена. Думаю, они дружили. Она просто взяла и исчезла в один прекрасный день.
— Ну и ну, Рене, выглядишь ты не блестяще. Заболел?
– И проводилось какое-то расследование?
Схватил его за руки, любезно потряс их, усадил перед собой в кресло. Как дедушка. С милыми морщинами на щеках. Между собой сотрудники фирмы называют его крестным отцом, как будто он глава семьи мафиози.
– Наверняка. К нам приезжала полиция с расспросами. Но я ничем помочь не смогла. Не знаю, нашли ли ее в конце концов, но сюда она не вернулась.
Дальпоццо тоже сел.
– Ее так и не нашли.
— Итак? Ты принес рукопись.
– Вот как? Мы с ней всегда ладили. Дай бог, чтобы с ней все было хорошо.
— Нет. Пока нет.
– Исчезновение Кати как-то связывали с гибелью Елены?
— Но скоро принесешь?
— Да, возможно.
– Ну, Елена погибла немного позже… – Доура задумалась. – Полагаю все же, что нет. Я даже не упомянула о Кате, когда приходил ваш коллега и интересовался Еленой.
– Александер?
— Ты мне это говоришь уже много месяцев. Скажи, Рене, в чем дело? У тебя как будто постоянно беременность заканчивается выкидышем. Но знаешь, это излечивается. Так что рассказывай… Ты что-нибудь задумал? Все, кто входят сюда, полны планов… Нет?.. Ну что ж, тогда у меня для тебя кое-то есть. Но сначала скажи, чего ты от меня хочешь. — Он вдруг разразился смехом. — Ах да! Понимаю… У тебя же лицо вдрызг проигравшегося игрока… Нужны деньги, ведь так? Дорогой Рене, ты меня разоряешь. Если бы только в тебя было выгодно вкладывать. Ну, не стреляй глазами. Шучу. Но если будешь слишком долго тянуть, тогда… сам делай выводы, ты же взрослый человек. Зайди к Менестрелю. Договорись с ним. Ты не очень много по-. просишь? Если как в последний раз, то сойдет. Замечательно. А теперь послушай меня. И сиди спокойно, сейчас ты удивишься.
– Да. Он, знаете ли, не особо напрягался. Мне показалось, что ему все до лампочки. Вы к делу подходите гораздо серьезнее, – улыбнулась Доура. – Если бы меня убили, я предпочла бы, чтобы следователем были вы!
Он радостно потер руки и, несмотря на свои восемьдесят лет, заерзал на стуле, словно ребенок, увидевший страстно желаемую игрушку.
Шутка не показалась Хюльде смешной, но виду она не подала – ей еще предстояло задать Доуре важные вопросы.
— Тебе, конечно, известно о серии «Идеальное преступление». Замысел предельно прост: хорошо известных авторов просят придумать криминальную загадку и написать забавы ради по детективному роману. Короче, талант против техники. И дело идет… Даже очень хорошо. Понимаешь теперь, к чему я клоню?.. Предположим, я тоже учрежу премию «Гран-Гиньоль» и попрошу писателей высокого класса написать по кровавому, «душещипательному» роману, понимаешь… Что-нибудь вроде игры, но страшной игры.
– Вчера вы упомянули, что за Еленой заезжал на внедорожнике какой-то незнакомец.
— Но уже есть «Черная серия», — возразил Жантом.
– Ага, – кивнула Доура.
— С ней нет ничего общего. Представляешь, если академик задумает написать историю о разрезанных на куски женщинах. Это сразу вызовет, я уж не знаю…
– Толстый, низкорослый и некрасивый, по вашему описанию.
— Что-то вроде светского скандала, — закончил за него Жантом.
– Так и есть.
— Именно. Пока это только проект, который требует уточнений. Но думаю, он принесет хороший доход.
— Вас обвинят, что вы украли идею.
– Я вчера познакомилась с одним человеком, который не связан с этим делом напрямую, но мог в определенный момент встречаться с Еленой и ездить на внедорожнике.
— Мне все равно. Места хватит для двоих.
Хюльда вспомнила слова Доуры о том, что все внедорожники для нее одинаковые. Возможно, причиной было то, что Доура видела один и тот же внедорожник несколько раз. Вполне вероятно, что Бальдур заезжал за Еленой на автомобиле своего брата Алберта. Однако истина вскоре откроется. Хюльда сунула руку в карман, чтобы достать мобильник. Не нащупав его сразу, она испугалась, что оставила телефон дома. Ее пронзила мысль, что за все утро она ни разу на него не взглянула.
— А где вы найдете писателей, которые согласятся опуститься до разряда бульварного чтива. Я имею в виду настоящих писателей.
– Простите… – едва слышно пробормотала она. – Подождите секунду.
— Рене! Ты неподражаем, уверяю тебя. Перед дверью выстроится очередь, поверь мне.
Раздался легкий стук в дверь. В проеме показалась кудрявая головка малышки Габи.
Ну вот же он! Хюльда с облегчением вздохнула.
— Пришел мсье Дютур.
– У меня тут как раз его фотография. Сейчас покажу.
— Попросите его чуть подождать. Сейчас приму.
Однако телефон никак не реагировал на все ее манипуляции. Неужели батарейка села? Черт возьми…
Жантом встал.
– У вас, случайно, нет зарядного устройства для такого телефона? – спросила она. – Взгляните… – Хюльда показала ей разъем питания на своем мобильнике.
— Подожди, — сказал издатель. — Я еще не закончил. — На секунду он задумался, кончиком пальцев отбил на столе легкую барабанную дробь, затем возобновил разговор: — А ты не хотел бы попробовать? Просто чтобы доставить мне удовольствие.
– Дайте-ка. – Доура взяла телефон и нажала на какую-то кнопку. В тот же момент мобильник издал характерный звук. – Он у вас был просто выключен. Держите.
Внезапно в голове у Хюльды пронеслось смутное воспоминание, что предыдущим вечером она отключила телефон.
— Я?
– Простите, – сказала она смущенно, – день и правда не задался.
— Почему бы нет?
Она начала поиски сделанного вчера снимка Бальдура, но в ту же секунду из телефона один за другим стали раздаваться очередные сигналы – на этот раз резкие трели, уведомлявшие о входящих эсэмэсках.
— Вы серьезно?
– Что же это такое? – Вопрос Хюльды был обращен скорее к ней самой, чем к Доуре. Сообщения открывались одно за другим.
— Ты меня плохо понял. Повторяю: я это представляю себе просто как игру. Думаю, что не потребуется ничего, кроме времени, некоторой фантазии, чувства юмора и, разумеется, готовности испытать себя, перехитрить себя самого, если тебе так больше нравится. И всего-навсего один раз.
ПОЗВОНИТЕ МНЕ ПРЯМО СЕЙЧАС
ПОЗВОНИТЕ НЕМЕДЛЕННО!
ПРИЕЗЖАЙТЕ В УЧАСТОК КАК МОЖНО СКОРЕЕ!
ХЮЛЬДА, ПОЗВОНИТЕ МНЕ СЕЙЧАС ЖЕ!
Что, черт возьми, произошло?
Жантом поражен. Издатель же продолжал:
Все сообщения были от Магнуса.
Не плюнуть ли ей на него?
– Подождите минутку, Доура. Мне нужно позвонить.
— По справкам из приказов, всего на Дону городков близко к ста тридцати. А живут в них казаков тысяч с тридцать и больше. — Дьяк внимательно вычитывал цифирь из столбца, потом поднял голову. — Всех, государь, особливо новоприхожих беглых, счесть не уметь.
Сердце бешено колотилось у Хюльды в груди, пока она отыскивала в контактах номер Магнуса. Она уже собралась нажать кнопку вызова, когда ее рука застыла в воздухе. Нужно ли ей сейчас с ним разговаривать? Вряд ли у него хорошие новости. А если так, то что же произошло? Он мог месяцами не удостаивать ее ни словом и позволял ей заниматься своими делами, почти не вмешиваясь. И вдруг теперь, можно сказать, вынудив ее оставить службу, он ни с того ни с сего жаждет незамедлительно связаться с ней.
Многие в описи не попали, скрываются кто где. Просторы-то на Дону немалые, немеряные...
Хюльда нажала кнопку вызова.
— Измерим, придет срок! Зело то надобно. Вот что, дьяк; утомился я, да и ты, я вижу, устал. Отдохни малое время. После обе да сосну часок. Потом приходи. Надо решить это дело — с беглыми на Дону; как заноза сидит оно во мне. Ступай.
Магнус ответил после второго гудка. Само по себе это уже было необычно.
– Хюльда, где вы, черт возьми, ходите? Разрази вас гром!
Дьяк собрал бумаги, бесшумно удалился. Денщик знал свое дело — час обеда наступил, и в дверь просунулся поднос, за ним — денщик с полотенцем на плече и веселой ухмылкой на круглом лице. Петр встал, потянулся и, пока тот ставил на стол обычный графинчик с анисовой, тарели с хлебом, щами и кашей, прошелся по горнице, поскрипел сапогами. Что-то обдумывая, постоял у окна. Повернулся, сел.