В это время рука скользнула под пуловер и принялась гладить ее грудь, потом спустилась, расстегнула пряжку ремня и молнию на брюках и забралась в трусики. У Самиры задрожали ноги, и она ощутила между ними эрегированный член. Просунула руку ухватилась за него.

– Нет, паршивка, так нечестно! – взревел он, отстраняясь. – Самира, это уже не смешно!

В том, что касается фантазий и извращений, везде царило унылое однообразие. Он был ничуть не лучше других… Ему бы не помешало хоть раз позаниматься с учителем словесности.

13

Полночь. Бледная луна освещала долины, черные леса и луга на склонах, а легкий туман заползал в расщелины в сотне километров к югу от Тулузы. На вершине холма, на месте деревни, за высокими заржавевшими воротами и окружной стеной, вдоль которой шла дорога департаментского значения, высился замок, освещенный луной.

В холодной ночи он казался огромным и имел угрожающий вид из-за ощетинившейся каминными трубами крыши на фоне ночного неба. Замок отбрасывал мрачную тень на парк с двухсотлетними деревьями и разбросанными по территории служебными помещениями: хлевом со стойлами, конюшнями и домиком садовника возле ворот. Большинство окон были темны. Однако, обогнув здание справа, можно было увидеть над подстриженным самшитом окна с решетчатыми свинцовыми переплетами, где горел яркий свет.

За окнами была просторная гостиная с монументальным камином, и на стенах плясали отблески огня. То была библиотека. На стенах висели гобелены и картины мастеров, а рядом с ними охотничьи трофеи, крупная дичь французских лесов: кабаны, лани, олени, и здесь же гвоздь коллекции – огромная голова льва.

Хищник, казалось, наблюдал за маленькой аудиторией суровым взглядом, который мерцал в слабом свете, словно он только притворялся, что дремлет, а сам готовился к прыжку. Снаружи завывал ветер. А внутри было тихо и мрачно, только потрескивал огонь в камине, так что, когда зазвучал голос, то показалось, что он исходит откуда-то из самого сердца замка.

– Как случилось, что никто не подумал о контроле над дорогой? – спросил единственный из присутствующих, кто сидел перед камином на стуле с высокой спинкой.

И голос, и силуэт, изрезанный по краям вспышками света, излучали ауру авторитарности и несгибаемости. Слабые лучи света, идущие от камина, освещали длинные руки с набухшими венами, лежащие на дубовых подлокотниках. Лица видно не было.

– По этой дороге никто никогда не ездит ночью, – попытался оправдаться один из тех, что стояли. – И в это время вообще комендантский час… Машина никак не могла там оказаться.

Еще несколько секунд в комнате не наблюдалось никакого движения, а тишину нарушало только потрескивание огня, пожиравшего дрова. Потом высокий силуэт медленно выпрямился.

– Мезлиф, вы идиот, – отчеканил он. – Я же велел вам обеспечить безопасность в окрестностях.

Тот, кого назвали Мезлифом, маленький, коренастый, черноволосый, с густыми бровями и суровым лицом, стоял, опустив голову.

– Надо было задействовать больше людей, – робко оправдывался он, что никак не соответствовало человеку, привыкшему, чтобы его уважали. – Чем больше народу, тем больше возможности уследить за побегами…

Снова наступила тишина.

Высокий человек отошел от кресла. Выйдя из мрака, чтобы подойти к камину, он протянул длинные руки к огню. В остальной части гостиной было очень холодно.

Камин посвистывал и шипел. Пламя то взвивалось вверх, то опускалось, колеблемое ветром, проникавшим в дымоход. Оно снизу осветило морщинистое высоколобое лицо, бритый череп и настолько впалые щеки, что казалось, будто их хозяин что-то втягивает в себя. Глубокие морщины избороздили это лицо, как трещины на жесткой коре ясеня. На нем был шелковый домашний халат, надетый поверх пуловера, и велюровые брюки, а на ногах туфли без задников.

– Такого не должно было случиться, – повторил он. – Этого парня надо было отправить домой живым, со словом, выжженным на груди. Чтобы он рассказал другим, как за ним гнались. Чтобы вся эта мразь поняла, что в игре появился новый игрок и теперь правосудие свершится по-настоящему.

– Они уже задают вопросы, – сказал человек, почти такой же высокий, с длинным, похожим на собачью морду лицом и маленькими, близко посаженными глазками. Короткая бородка была неровно острижена и топорщилась. – Увидев слово, выжженное на груди, они наверняка поймут, что правила игры изменились.

Высокий человек обернулся:

– Но теперь в это дело сунет свой нос пресса. Подобные истории заставляют журналистов истекать слюной. Кто ведет расследование, уже известно?

– Да. Группа майора Серваса, – сказал третий, широкозадый и пузатый, гораздо старше первых двух и единственный в компании в костюме и при галстуке. – Судебная полиция Тулузы. Отменный сыщик. Это он распутал дело об убийствах в Эгвиве два года назад… И в Сен-Мартен-де-Коменж десять лет назад: помните историю с конем, висевшим на канатной дороге, и с целой серией последовавших убийств? Эта новость не особенно хороша.

– Надо, чтобы кто-нибудь нашел способ проследить, как будет продвигаться расследование, – сказал высокий.

Было 28 октября, сразу после полуночи. Лев со стены наблюдал за четырьмя мужчинами, которые казались крошечными в огромном полутемном зале. А снаружи температура еще упала, и ночь накрыла окрестности замка, лужайки и огромные дубы.

Среда

14

В этот вторник, 28 октября, Сервас проснулся позже всех и прикрыл глаза от яркого света, падавшего из окна. Он не слышал, как звонил будильник, как встала Леа.

Сидя на краю кровати, он вдохнул запах кофе. Кофе он покупал cвежеобжаренный по очень простой причине: этот запах, витавший на улице вокруг магазина, возвращал его в детство. Но в последнее время он стал замечать, что чем старше он становился, тем больше воспоминания о том времени стали отдавать горечью, и теперь он их отстранял от себя.

– Мартен, ты можешь взять на себя Гюстава? – раздался голос с другого конца квартиры. – Я опаздываю!

– Я тоже! – крикнул он из-под обжигающих струй душа, без уверенности, что она расслышала или пожелала расслышать.

– Можешь отвезти Гюстава в Центр развлечений? Ты слышишь меня?

– Слышу! Это тебе по дороге, а мне придется дать круг!

– Пожалуйста! У меня важное совещание!

– Ладно, хорошо!

Он не мог не вспомнить, что она говорила вчера вечером. Спалось ему очень плохо, он без конца просыпался от воспоминаний об их размолвке.

– Спасибо, увидимся! – крикнула Леа.

И он услышал, как захлопнулась дверь. Когда он вышел на кухню, Гюстав сидел за столом и завтракал, попутно смотря какой-то мультик. Вид у него был умиротворенный и счастливый. Одно это уже было маленькой победой после всего, что ему пришлось пережить.

– Мама очень торопилась, – сказал он улыбаясь.

Сервас почувствовал, как внутри все сжалось. Потом посмотрел на сына.

«Может быть, случится так, что тебе надо будет отвыкнуть от нее, – подумал он. – И не называть ее больше мамой».

– У нее сейчас очень много работы, – сказал он.

– У тебя тоже, – заметил Гюстав. – Ты поздно приходишь.

– Я знаю, радость моя.

– И даже не говоришь мне «спокойной ночи».

– Я сказал тебе «спокойной ночи» вчера вечером, а ты даже не заметил?

– Ага, – ответил Гюстав с такой широкой улыбкой, что Сервасу стало стыдно за свою ложь.

Прежде чем уйти, он забрал со стола в гостиной наушники Анастасии, дочки соседа.

Радомил с самого утра уже занимался, несомненно, с открытыми окнами, чтобы поделиться со всей улицей, ибо Мартен прекрасно слышал звуки его скрипки. Он внимательно прислушался: это был скрипичный концерт Мечислава Карловича, произведение, требующее безупречного владения инструментом, виртуозной техники, блеска и совершенства в исполнении.

Сервас пожалел, что пришлось прервать легато[28] и постучать в дверь. За дверью наступила тишина. Потом раздались шаги, и в дверях появился музыкант с длинными седыми волосами и черной бородкой.

– Твоя дочка забыла у нас наушники, – сказал Мартен.

Радомил одной рукой взял наушники, не выпуская из другой руки скрипку.

– Ты хорошо сделал, что их принес. Иначе она запустит свой хип-хоп через колонки. Здравствуй, юный Гюстав, – прибавил Радомил, низко наклонившись к маленькому белокурому мальчику, который ответил на приветствие широкой улыбкой.

– Играешь концерт Карловича?

Музыкант с внешностью стареющего хиппи выпрямился во весь свой немалый рост и наморщил брови, даже не пытаясь скрыть изумление: Сервас уже не первый раз поражал его своими музыкальными познаниями.

– Где это видано, чтобы у сыщика была такая высокая музыкальная культура? – сказал он. – Что, во Франции все полицейские такие?

Радомил вместе с дочкой приехал из Болгарии пять лет назад. У него был вид на жительство, но он сразу подал заявление на получение гражданства.

– Ясное дело, я достаю вам билеты, стараюсь, чтобы у Анастасии было время заниматься с Гюставом. Так что вам не на что жаловаться, Леа и тебе.

– А что, бывает, соседи жалуются?

– Ну, вот тебе музыка мешает?

– Нет, конечно, – ответил Мартен, направляясь к лифту.

– Музыка смягчает нравы, разве неправильно говорят?

Сервас припомнил многочисленные скандалы между соседями во время весеннего карантина. Налетали обычно на слишком шумного соседа, который расходился с остальными в музыкальных вкусах. Порой все кончалось вмешательством полиции.

– Я в этом не особенно уверен, – ответил он.

– Хорошего дня, юный Гюстав! Развлекайся на всю катушку! – крикнул им в спину лучезарный длинный Радомил, прежде чем закрыть дверь.

* * *

Коридор третьего этажа здания полиции был переполнен людьми, которые сновали туда и сюда в масках, и порой Сервасу казалось, что он попал в какой-то научно-фантастический фильм и сейчас проснется. Но кошмар все длится и длится. Венсан Эсперандье был на месте, и уши его закрывали такие же белые наушники, как у Анастасии. Наверное, слушал инди-рок. Он пытался когда-то обратить Мартена в свою веру, но очень быстро отстал, когда тот принялся рассказывать о гениальном австрийском композиторе по имени Малер.

Сервас вспомнил то время, когда он очень сблизился с Шарлен Эсперандье, красавицей женой своего заместителя. У них была почти непреодолимая тяга друг к другу. В то время Шарлен была беременна Флавианом, который в результате стал его крестником и которому уже исполнилось одиннадцать лет. Тогда никто из них не отважился перейти черту. И он часто спрашивал себя, что было бы, если бы они ее перешли.

Как только вошел шеф группы, Венсан снял наушники.

– Звонила Катрин Ларше. Они сейчас согласуют результаты в отделе генетической экспертизы.

В отделе генетической экспертизы… Мартен почувствовал, как забилось сердце.

– И кто это оказался?

– Рыжий волос, застрявший в застежке оленьей маски, принадлежит Кевину Дебрандту, семнадцати лет. Шесть судимостей. Последняя по дате – за жестокое нападение вдвоем с подельником в одном из частных особняков Тулузы. Его поместили в специализированный центр для несовершеннолетних, но оттуда он сбежал.

«Принадлежит или принадлежал», – подумал Сервас, уже в который раз почувствовав, как приподнялись волосы на затылке. В свои семнадцать лет Кевин Дебрандт уже имел солидное прошлое. Ничего особо удивительного: 45 % краж с применением насилия и треть всех грабежей совершаются несовершеннолетними. Положения об ответственности несовершеннолетних не пересматривали с 1945 года и не приводили в соответствие с нынешним уровнем преступности и насилия. Не говоря уже о совершеннолетних иностранцах, которые скрывают свой возраст, чтобы избежать ответственности за более тяжкие преступления.

Он отдавал себе отчет, что самые страшные его опасения обретают плоть. Те самые опасения, которые сформулировали они с Самирой и которые окружной комиссар отмел небрежным жестом: возможно, Муса Сарр был не первым… Сколько же их было еще? Он вздохнул. Где-то в глубине под ложечкой засело дурное предчувствие, и не брать его в расчет больше было нельзя.

– Ладно. Давай, собирай всех, – сказал он.

* * *

– Кевин Дебрандт. Семнадцать лет, неоднократно судим. Последние два факта нападения с оружием: в две тысячи девятнадцатом он, угрожая муляжом, принудил молодую женщину везти его в Монтобан, где жила в то время его подружка. Заложнице удалось убежать от него на автозаправочной станции. В общей сложности он удерживал девушку меньше часа. Его адвокат заявил, что парень просто хотел прокатиться автостопом.

За спиной Мартена на экране появилось длинное лицо с бледной кожей и светлыми, будто в слезах, глазами, обрамленное рыжими волосами. Лицо у Кевина Дебрандта было узкое, вытянутое, как у землеройки или у лисы.

Сервас отвернулся от экрана.

– Второе вооруженное нападение уже серьезнее. В начале две тысячи двадцатого он вместе с сообщником ворвался в частный особняк в центре Тулузы. Вооруженные кастетами (настоящими или нет – неизвестно) и ножами, в балаклавах и перчатках, юные «коммандос» связали владельцев особняка (тулузского банкира и его жену), предварительно брызнув им в лицо слезоточивым газом из баллончика. Мужчину они избили, женщине пригрозили изнасилованием и заставили назвать код от сейфа, забрали драгоценности, ноутбук, телефоны и ушли. Мужчине стало плохо. Женщина смогла освободиться и позвать на помощь. Расследование поручили бригаде из Службы департаментской безопасности, которая обнаружила следы ДНК, идентичные следам на оленьей маске: они принадлежали Кевину Дебрандту.

Он выдержал паузу, давая им возможность переварить информацию. Так сказать, врубиться в то, что происходит: они только что добились технического успеха, нашли связь между оленьей головой, которая была на Мусе, и другим парнем, тоже известным своими криминальными похождениями.

Кевина Дебрандта арестовали, но он отказался назвать имя сообщника. Его поместили в специализированный центр содержания несовершеннолетних, откуда он сбежал той же ночью. И никто не дал себе труда сразу же пуститься за ним в погоню…

Вокруг стола прошел шумок.

– Мы пытались его засечь, но его телефон не отвечает. Либо он выключен, либо он от него избавился… Тогда мы проконсультировались со справочником по различным соединениям. Как только удалось узнать, какое именно сочетание соединений активирует телефон, мы смогли отследить его перемещения. Впрочем, его последним местопребыванием был сквот в самом центре города. И нам еще предстоит допросить его родителей.

Сервас помолчал:

– Будем надеяться, что Кевин Дебрандт не растворился без осадка на лоне природы.

Он уже собрался продолжить, как в кабинет внезапно вошел Шабрийяк с зажатым в руке экземпляром «Гаронны». Мартен напрягся. Вид у окружного комиссара был очень недовольный. Он в сердцах бросил газету на стол. Наклонившись, Сервас прочел:


В АРЬЕЖЕ ЗА ПОДРОСТКОМ
ГНАЛИСЬ, КАК ЗА ДИЧЬЮ
Что это: преступление на почве расизма или сведение счетов?


Черт побери, Эстер! Это было хуже всех его опасений. Со страницы смотрел портрет Мусы, который журналистка, видимо, позаимствовала у его родителей. Сервас возмутился. Муса Сарр вовсе не был подростком, он был взрослым, совершеннолетним парнем! В остальном заголовок не врал. Он принялся дальше читать текст, составленный журналисткой, и понял, какой угол атаки она выбрала.

– Это катастрофа! – крикнул Шабрийяк. – В статье говорится об оленьей голове и о том, как Муса был найден голым на шоссе, со стрелой от арбалета в плече. Эта чертова баба намекает на практики, достойные, я цитирую, «методов ку-клукс-клана»! И, видите ли, с полным правом беспокоится, что это появится в двадцать первом веке в наших краях. Короче, нас будут изо всех сил прессовать, и мы получаем себе на хвост прессу, которая не отстанет…

Шабрийяк обвел всех взглядом, и его маленькие глазки метали молнии.

– Майор, мне нужны результаты. Я не желаю, чтобы дело зависло. Ускорьтесь!

Вся группа в голос заговорила, что это будет долгое и трудное расследование и на это им потребуется время.

– А мне плевать на ваше душевное состояние! – вдруг рявкнул окружной комиссар. – Вы за кого меня принимаете? С этой историей теперь на нас будут наседать национальные СМИ! Префект! Начальник полиции! И, без сомнения, министр! А расхлебывать придется мне, а не вам!

Он орал во все горло. Лицо его побагровело. За столом все притихли от изумления.

– Возможно, мы нашли еще одного, – спокойно, без всякого смущения сказал Сервас.

– Кого это «еще одного»? – раздраженно спросил окружной комиссар, повернувшись к нему.

– Еще одну жертву. Кевин Дебрандт. Семнадцать лет. Его волос застрял в застежке маски с оленьей головой. Если только он не был в числе тех, кто устроил охоту на Мусу…

Он отчетливо увидел, как вздрогнул Шабрийяк.

– Что? Вот черт!.. Серьезно? Еще одна жертва?

– Но это… – ответил Сервас, поняв, что хотел сказать окружной комиссар. – Нам известно только, что у него те же характеристики, что и у Мусы Сарра: малолетний преступник, который разгуливает на свободе, несмотря на многочисленные судимости…

Он заметил, что патрон выдохнул с облегчением.

– Я требую, чтобы эта информация не дошла до прессы, – сказал Шабрийяк.

– Без вопросов, – парировал Сервас. – Это очень важное открытие. Мы должны его разрабатывать, никому не сообщая, и посмотреть, куда оно нас приведет.

Окружной комиссар ткнул пальцем в газету, которая ходила по рукам.

– Я не желаю больше видеть таких заголовков!

– Патрон, – не сдавался Сервас, – если вы желаете, чтобы убийца был пойман, предоставьте нам заниматься своей работой.

Шабрийяк на секунду застыл, как пес, уловивший ультразвуковой свисток. Мартен удивился, обнаружив в шефе такую враждебность. Наконец тот произнес ледяным тоном:

– Майор, не указывайте мне, что мне делать. Возможно, у вас в группе есть некто, информирующий прессу. Эта журналистка слишком много знает, на мой взгляд… На вашем месте я не предъявлял бы требований, а занялся выяснением, кто тот сукин сын, что распространяется за пределами этих стен…

Это было сказано желчным, откровенно воинственным тоном, на грани оскорбительного. Сервас побледнел. Теперь уже в нем взвился гнев.

– Группа работает под вашим руководством, майор, – распалялся окружной комиссар, нацелив палец Сервасу в грудь, и всем показалось, что он сейчас действительно ткнет Мартена. – За все, что здесь происходит, ответственность несете вы. Я знаю, что вы часто достигаете хороших результатов, но мне также известно, что ваши методы, по меньшей мере… нонконформистские, совсем не всегда приходятся всем по вкусу. Вы уже дважды проходили дисциплинарный совет. Не знаю, каким чудом вы снова оказались руководителем группы, но при мне вам придется притихнуть. И делать то, что скажу я. Не знаю, что за отношения были у вас с моим предшественником, но здесь распоряжаюсь я. И я не позволю какому-то интеллектуалу вроде вас так нагло со мной разговаривать, это ясно?

Под конец он ткнул-таки Серваса пальцем в грудь, словно собирался проткнуть его насквозь.

– Может, вы здесь и легенда, может, вам нравится изображать из себя титулованную особу, но я вам говорю: со мной это не пройдет. И ваш послужной список меня не впечатляет. Работайте и давайте мне конкретные результаты, вот все, что от вас требуется. Я достаточно ясно выразился?

При этих словах Халк развернулся и вышел.

15

– Вы уверены, что это здесь?

Рафаэль взглянул на владельца места происшествия, человека лет шестидесяти, в сидящей на густой шапке седых волос кепке.

– Конечно уверен, – ответил тот.

Сервас, Самира и Кац стояли в «средоточии могущества», как называли это место капитулы, то есть консулы города, двести пятьдесят лет назад. Площадь Капитолия из-под аркад смотрела на просторную эспланаду, которая упиралась в ратушу. Хотя бледное солнышко и пригревало выступы и колонны домов, холод все же покусывал.

Маленький человечек, сам того не ведая, одетый, как ирландский бродяга – слава богу, что он еще не был фанатом сериала «Острые козырьки»[29], – указал на открытую дверь со стороны фасада ресторана.

– Дверь открыта круглосуточно. Все ученики лицея знают этот адрес. Они сюда приходят посидеть на ступеньках, покурить и выпить чего-нибудь. И все службы пограничной полиции города об этом знают, – пожаловался он.

Они шагнули через порог. И сразу вся роскошь и блеск этого места куда-то исчезли. Пол возле лестницы был усеян окурками, засыпан пеплом и закидан пустыми бутылками и банками из-под пива. Роспись на стенах облупилась почти со всех сторон, и теперь ее заменяли лозунги: «НЕТ ВЫСЫЛКАМ И УВОЛЬНЕНИЯМ!», «ПРАВО НА ЖИЛЬЕ ВАЖНЕЕ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ!».

– Они оккупировали запасной выход, – объяснял человечек, поднимаясь по расшатанной скрипучей лестнице. – Залезают на крышу и бросают мусор в дымоход, который им служит одновременно и мусоропроводом, и туалетом, и печью для сжигания мусора.

Они поднялись на первую лестничную площадку, закиданную использованными шприцами, упаковками и коробками из-под лекарств, среди которых пришлось расчищать себе путь. В нос сразу ударил едкий запах дерьма, мочи, анаши и перегнивших отбросов.

– Твою мать, как тут воняет! – вскрикнула Самира. – Здесь курс шарика дерьма, должно быть, очень велик, и приносит неплохой доход…

– Шарика чего? – переспросил Кац.

– Гашиша… За грамм гашиша можно загреметь в КПЗ. Так удобнее подсчитывать. В результате ты хватаешь все, что движется, концентрируешься на мелкой рыбешке и забываешь о длинных и нудных анкетах, которые дают тебе возможность ловить крупную рыбу, но требуют много времени и энергии для достижения статистически ничтожного результата. Статистика, вот что напрягает начальство.

– Но нам не приходилось еще ловить такую крупную рыбу, как эта, – заметил Рафаэль, осторожно перешагивая через шприцы.

Самира бросила на него безжалостный взгляд:

– Сразу видно, что ты новичок.

Они приступили к преодолению последнего лестничного пролета и увидели, что с последней площадки за ними с угрожающим видом наблюдают двое парней и три девушки. Им было не больше тридцати, а одна девчонка, похоже, вообще была несовершеннолетняя. Никто не носил маску.

– А ты что тут делаешь? – спросил владельца сквота один из парней.

– Это мой дом, я здесь у себя, – возразил человечек в бейсболке, которому присутствие полиции придало смелости.

Парень рассмеялся:

– Я тебе, старик, сейчас покажу, кто здесь у себя дома…

Сервас достал удостоверение. Во взглядах девушек сверкнула ненависть.

– Мы не собираемся вас выселять, – угрюмо сказал он, – мы кое-кого ищем.

Настроение у него было паршивое. Он все никак не мог переварить выходку окружного комиссара.

– А мы вообще с полицейскими не разговариваем, себе дороже, – сказал тот же парень, не проявляя ни малейшего беспокойства, и всеобщее кудахтанье одобрило его ответ.

– Мы разыскиваем Кевина, – настаивал Сервас, ступенька за ступенькой поднимаясь к площадке, – и боимся, что с ним что-то случилось. Что-то очень нехорошее… Вы сегодня его видели?

– Надеюсь, вы не собираетесь их выселить? – простонал домовладелец.

– Кевин? – раздался слева из коридора чей-то мощный голос. – Его в последнее время видно не было… А зачем он вам? И чего это вы боитесь?

На площадку вышел высоченный парень в традиционной африканской одежде. Огромный, массивный, он был почти на голову выше остальных. Лицо с тонкими чертами обрамляла густая черная борода. Сервас дал бы ему лет тридцать пять.

– Мы можем поговорить? – сказал он.

Гигант сделал им знак следовать за ним. Сервас, Самира и Рафаэль двинулись впереди группы из пяти человек молодежи по слабо освещенному, но довольно людному коридору. По дороге к ним оборачивались опасливые и презрительные лица. Их толкали на ходу какие-то враждебные фигуры. Все они были молоды, даже очень молоды. Сервас насчитал их в коридоре человек тридцать, но их, несомненно, было больше, потому что в коридор выходило еще с полдюжины комнат с открытыми дверями, куда все они поначалу попрятались.

– Кац, проверь у всех документы, – бросил он, прежде чем войти за владельцем сквота в просторную комнату, оба окна которой выходили на эспланаду Капитолия.

На полу лежали матрасы и стояли лампы и разноцветные свечи. Рядом с мойкой – греющие плиты, а в раковине полно кастрюлек и тарелок. Еще в комнате имелись гитара, тамбурин, кальян, пачка листовок, а на стенах – большие плакаты о праве на жилье.

– Прекрасный вид отсюда, правда? – весело спросил хозяин, указывая на окна. – Когда я летом однажды проснулся на рассвете, знаете, что я увидел? С тех пор как появились леса на фасаде ратуши, люди забираются по ним на крышу мэрии и там ложатся спать! А рано утром, пока не пришли рабочие, они собирают свои пожитки. И так каждый день…

Он улыбнулся и обвел рукой разноцветные подушки, лежащие на полу.

– Вас это шокирует? – спросил он, усаживаясь на одну из подушек. – Может быть, имей они, где переночевать, они бы не лезли спать на крышу, как думаете?

Голос у него был низкий и очень приятный, а взгляд сверкающих глаз обладал такой интенсивностью, что многие не выдерживали и опускали глаза. Он явно обладал харизмой лидера. Пастуха, ведущего свое стадо. Однако о каком стаде шла речь? И не представлял ли сам пастух в конечном итоге опасность для своего стада?

Так думал Сервас, устраиваясь на одной из подушек, а вслед за ним опустилась на подушку и Самира. А гигант тем временем не сводил с них сверкающего, как ртуть, взгляда.

– Как ваше имя?

– Малик Ба, – отозвался гигант и прибавил с улыбкой: – Хотите проверить мои документы?

Сервас знаком показал: нет!

– Я родился в Сенегале. Тридцать три года назад, как Христос, – продолжил он, – но по национальности француз, если вы об этом хотели спросить…

Да, так оно и было: чернокожий Христос. С монументальной статью и спокойным низким голосом, полным теплых модуляций. В комнату вошла молодая девушка. Настолько юная, что Сервас подумал, уж не малолетка ли она. Она подошла к хозяину дома.

– Приготовь нам чаю, – бросил он.

Это была не просьба, это был приказ. Малик Ба повернулся к ним, почувствовав, что они напряглись.

– Здесь у нас нет никакой субординации, – сказал он, словно желая смягчить этот маленький инцидент. – Эта девушка по своей воле согласилась прислуживать мне, ее никто не принуждал. Здесь каждый волен делать, что хочет. Я для них не начальник, а руководитель, духовный лидер и воспитатель. Я несу им свет надежды… Мы – совершенно автономное сообщество, живем по древнему обычаю, вдали от государственных структур принуждения и нелегальных объединений, порожденных капитализмом. Мы практикуем горизонтальную демократию, как ZAD[30].

– Разумеется, – сказал Сервас, не дав себя одурачить.

Он хорошо знал, что жизнь внутри ZAD не так уж идиллична, демократична, экологична и прозрачна, как ее хотят представить. Там зачастую царит физическое, психологическое и вербальное насилие, помноженное на дезинформацию и секретность. И обитатели таких поселений далеки от толерантности во взаимоотношениях, которую они восхваляют напоказ, и что там нередки пьяные драки, и очень сильна тенденция навязывать свою точку зрения более слабым.

– Так, значит, вы беспокоитесь за Кевина? А могу я узнать почему?

– С ним могло что-то случиться, – ответил Сервас.

Бородач сощурил глаза, и сквозь щелки прикрытых век сверкнули две молнии.

– И больше вы ничего не хотите мне сказать?

– Скажем так, у нас есть причины полагать, что его похитили и он в большой опасности, – сказал Сервас. – Мы пытаемся восстановить все его передвижения за последнее время и выяснить, с кем он в это время контактировал.

Малик Ба покачал головой:

– Контактировал… Интересное слово. Вы слишком хорошо воспитаны для полицейского, который разговаривает с чернокожим, – заметил он с поразительной мягкостью и явной иронией. Жаль, что ваши коллеги не всегда так себя ведут. Знаете, сколько раз в этом году у меня проверяли документы, когда я выходил из дома? Я сосчитал: тридцать восемь раз. Я шел по улице и никого ни о чем не спрашивал, но единственным человеком, которого задержал патруль, был я… В этой стране можно задохнуться…

Он перевел искрящийся взгляд с Серваса на Самиру.

– Если бы вас вот так день за днем держали на контроле, как бы вы реагировали?

Он погладил бороду длинными тонкими пальцами с красивыми, опрятными ногтями. Все это он произнес ровным, спокойным голосом, и каждое слово казалось гораздо весомее и богаче информацией, чем все речи любителей порассуждать на телеканалах, вместе взятые. Но Сервас не забыл о шприцах, в изобилии валявшихся за пределами этой комнаты.

Как не забыл о том, что утопия, которую проповедовал Малик Ба и ему подобные, его вера в гражданское общество, в священный характер личной свободы, его враждебность по отношению к любой форме государства сбрасывали со счетов реальность, от которой никуда не денешься: государство есть свод законов и правил, которые группа людей создает себе, чтобы не погрязнуть в войне всех против всех. И нет такого сообщества, которое, пройдя все стадии развития – и зоологический индивидуализм, и первобытно-общинный строй, и феодализм, – не обзавелось бы государством, обладающим силой и властью, чтобы защитить эти правила.

– Я дважды вспылил, – сказал Малик Ба, – а они принялись выворачивать мне руки и сначала бросили лицом на капот, а потом столкнули на землю. Мне чуть не сломали запястье, и потом несколько дней очень болела голова от удара об асфальт… Вот как обращаются здесь с такими, как я…

Он болезненно поморщился:

– Казалось бы, Франция – не расистская страна. Но объясните мне тогда, почему так мало чернокожих в Национальном собрании, в муниципальных советах, в медийных программах, на телевидении? Вы знаете, что телевидение в последние годы становится все скучнее и однообразнее? Несколько личностей, известных как «противники белых», сдали позиции: я читал об этом статью.

Он прищурился и улыбнулся:

– Но вы ничего не выигрываете, потому что у нас есть свои и поэты, и музыканты. Вам известно, почему поэты охотнее пишут о бедных, чем о богатых? Потому что бедные гораздо богаче богатеев, а богатые гораздо беднее бедняков… Бедняки богаты своими страданиями, своей историей. Страдание созидает, а богатство разрушает.

– Давайте поговорим о Кевине, – сказала Самира, уже начавшая подавать признаки нетерпения.

Гигант внимательно на нее взглянул:

– Дело в том, что Кевина уже давно никто не видел. Я думал, что он уехал к родителям… Вы им звонили?

– Да, – ответил Сервас. – Там его нет. Они уже недели две его не видели.

На этот раз Малик Ба вдруг встревожился.

– Он совсем недавно сказал нам, что собирается к ним заехать. С нами он провел несколько дней. Кевин всегда появлялся и исчезал, ничего не объясняя. У нас это обычное дело. Каждый свободен выбирать, куда ему идти.

Красивое лицо Малика Ба помрачнело. Он дернул себя за бороду.

– Вообще-то, он ночует то здесь, то у родителей. Других адресов я не знаю… А что вас пугает? – вдруг спросил он. – Что такое с ним могло случиться?

Из коридора послышались громкие голоса. Сервас достал фото Мусы Сарра и показал Малику.

– Вы его знаете?

Тот прищурился и задумался:

– Нет, а кто это?

Из коридора снова донеслись крики и ругательства. Все повернулись к двери.

– Мне кажется, там что-то происходит с вашим коллегой, – спокойно сказал Малик Ба.

Самира вскочила, за ней Сервас. Они выбежали в коридор и глазам своим не поверили. Лейтенант достал свой табельный пистолет и держал под прицелом кучку людей, которые отчаянно вопили и осыпали его оскорблениями и насмешками.

– Кац, да ты спятил! Ты что творишь, чтоб тебя!

– Они мне швырнули в лицо какую-то дрянь! – запротестовал блондин, опуская оружие.

– Например? – поинтересовалась Самира.

– Стеклянную бутылку и использованный презерватив!

Она хихикнула. Крики и оскорбления разразились с новой силой.

– А ну, заткнитесь! – рявкнула она. – А не то я конфискую всю вашу дурь и посажу вас в кутузку на двадцать четыре часа! И поверьте мне, вы это запомните надолго, как запомнили первый приход! Я уже не говорю о том, что вам даже просто покурить будет запрещено! А про косячок я вообще молчу!

Такая конкретная угроза из уст девицы, затянутой в черную кожу, да еще накрашенной, как для Хеллоуина, подействовала мгновенно.

– А она молодец, а? – расплылся в улыбке Малик Ба, указывая на Самиру и с восхищением ее разглядывая.

– Эй! А вашего мнения никто не спрашивает, договорились? – мгновенно парировала она, испепелив огромного черного Христа взглядом.

Гигант опешил.

– Прошу прощения, – сказал он. – А знаете, мне только что пришла в голову одна вещь, – прибавил он, переводя взгляд черных и блестящих глаз с Серваса на Самиру.

Они замерли, ожидая продолжения.

– Я думаю, что Кевин в последнее время чего-то боялся…

16

Мрачное небо. Черные облака, тонкие и длинные, как струи дыма. Пейзаж и так был мрачный, а тут еще резко поменялась погода, и пошел частый, прямой, холодный дождь. В воздухе поплыл запах сырой земли.

Самира прервала контакт. Дом, выстроенный в три уровня, был снабжен крытой зубчатой галереей и квадратной башенкой, совсем как укрепленный замок в миниатюре. Смотрелся он не просто ветхим, но казалось, вот-вот развалится.

По решетчатым переплетам окон с разбитыми стеклами молотил дождь, кровельные желоба поросли травой, в черные щели можно было просунуть палец. Казалось, дом так и стоял недостроенный, судя по стенам из грубого камня, которые никогда не были знакомы ни со штукатуркой, ни с краской.

Однако при более подробном осмотре Сервас заметил, что местами здесь угадывались кое-какие признаки жизни: на верхушке башенки виднелись две проржавевшие параболические антенны, некоторые из окон были завешены тяжелыми портьерами. И среди огромного количества старых автомобилей две машины выглядели совсем новыми. Он подумал, что небольшое семейство Дебрандт обнаруживало признаки не то чтобы бедности, но виртуозного умения добиваться социальных выплат.

Ограды не наблюдалось, ворот, соответственно, тоже. Ничто не создавало впечатления, что у семьи есть денежные ресурсы. Самира, Мартен, а за ними Кац быстро миновали нечто, похожее на садик, где из песка торчали рахитичные пальмы, и постучали в дверь. Звонка тоже не наблюдалось.

Дверь чуть приоткрылась, и они сразу поняли, что перед ними отец Кевина. Те же огненно-рыжие волосы, то же вытянутое лисье лицо, та же кожа цвета скисшего молока, с той только разницей, что у папаши эта белизна была покрыта сеткой голубых вен, как и у всех алкоголиков. Из-под красных век смотрели налитые кровью глаза. На нем была футболка с символом тулузской футбольной команды и штаны цвета хаки со множеством карманов.

– Господин Дебрандт?

Он поморгал с подозрительным видом, но дверь до конца не открыл, загородив ее собою.

Сервас достал удостоверение.

– Уголовная полиция. Это мы звонили вам по поводу вашего сына. Мы можем войти?

На какую-то долю секунды им показалось, что отец Кевина вздохнул с облегчением, поняв, что пришли не представители жилищного фонда и не судебный агент. Он посторонился, и трое полицейских вошли в такой же обшарпанный, как и наружная часть дома, коридор, где витал запах крепкого табака. За коридором располагалась жарко натопленная гостиная, обставленная разношерстной мебелью и экипированная телевизором с эргономичным экраном больше двух метров в диагонали. Самира присвистнула.

– «Самсунг» QLED 8K, – оценила она. – Экран двести пятнадцать сантиметров, разрешение семь тысяч шестьсот восемьдесят на четыре тысячи триста двадцать пикселей… Эта штука стоит не меньше десяти тысяч. Хотела бы я себе купить такой…

Дебрандт-отец благоразумно воздержался от комментария.

– Вы никогда не знаете, где ваш сын? – спросил Сервас.

Папаша, похоже, прикидывал в уме, нет ли тут подвоха.

– Не знаю.

– Он вам не звонил?

Поль Дебрандт снова задумался, на этот раз дольше, но с ответом его опередил резкий и визжащий, как пила, женский голос:

– Нет. Как мы вам и сказали по телефону, от него уже около двух недель нет никаких известий.

Все трое полицейских дружно обернулись к матери Кевина, которая только что показалась на пороге кухни. В одной руке она держала сигарету, в другой – пепельницу. Как часто бывает по закону семейной мимикрии, она очень походила на мужа, только вместо рыжей шевелюры ей на плечи свешивались пепельно-серые волосы. В ее лице поражали маленькие, блестящие, как монеты, глазки и выражение собаки, готовой укусить любого, кто отважится ее погладить.

Тут в комнату ворвался настоящий торнадо из ребятни и с визгом и хохотом пронесся по ней, как будто их гнал ветер. Глядя на этих шалопаев, Сервас подметил, что все они, несомненно, маленькие Дебрандты.

– Когда вы его видели в последний раз? – спросил Сервас у матери, когда шайка выскочила из комнаты.

Та не выпускала изо рта сигарету, словно курение в присутствии детей ее вовсе не беспокоило. Она закашлялась и задумалась.

– В последний раз я его видела в субботу, но не в эту, а в прошлую.

– Семнадцатого числа, – уточнила Самира, сверившись с мобильником.

– Он часто не ночевал дома?

Мамаша Дебрандт с упрямым видом пожала плечами:

– Кевин редко ночует дома… Он, правда, приходил забрать кое-какую одежду и снова ушел.

– И вы не знаете, где он ночует?

Она презрительно махнула рукой, словно подчеркивая, что ей это безразлично.

– Он несовершеннолетний, – сказал Сервас, – а значит, у него нет водительских прав. Как он передвигается? На чем приезжает? Вы живете далеко…

Дом находился в двух километрах от ближайшей деревни, к северо-западу от Тулузы.

– У него есть скутер, – сказал отец.

– Какого цвета?

– Синий.

– Он зарегистрирован? Номерной знак есть?

Старик выдвинул ящик буфета, расположенный как раз под гигантским телеэкраном, с которого диктор без умолку говорил о выборах в Америке, вытащил оттуда документы и протянул Сервасу.

– Можно их взять? Мы обязательно вам вернем.

Отец молча кивнул.

– И за десять дней он вам ни разу не позвонил, не прислал сообщения?

Мать помотала головой и стряхнула в пепельницу пепел точно такого же цвета, как ее волосы.

– Я же вам только что сказала…

– И это вас не обеспокоило?

– Кевин уже не мальчик, такой уж он есть, – сказала она. – То приходит, то уходит… Редко объявляется. Разве что когда ему нужны деньги…

«Почти слово в слово ответ Шарифа о младшем брате», – подумал Сервас.

– А что, собственно, случилось? – спросила наконец мать, и в ее голосе промелькнула легкая тень беспокойства. – С ним что-то произошло?

«Наступит время, и ты заволнуешься, – подумал Сервас, если только действительно не знаешь, что случилось с твоим сыном».

– Вот это мы и хотели бы узнать, мадам, – ответил он, пристально ее разглядывая. – В последний раз он просил денег?

Она недоверчиво покосилась на него и выпустила дым в его сторону.

– Возможно…

– Прошу вас записать вот здесь ваши номера телефонов, – попросил он и протянул им записную книжку и ручку. – Мы вам сообщим, если будут какие-то новости.

Они выполнили просьбу без возражений.

Да уж, болтливыми Дебрандтов не назовешь. У них сын ошивается где-то в лесу, а они не впадают в излишние сантименты. Похоже, здесь материнский инстинкт сокращен до самых примитивных проявлений.

– Боже милостивый, родители даже не удосуживаются узнать, где ночует их сын, – высказался Рафаэль, когда они вернулись в машину.

Это были первые слова, которые он произнес после эпизода в сквоте.

* * *

Сервас посмотрел на часы. Скоро полдень. Они уже ехали обратно и въезжали в деревню. Кирпичные фасады домов, типичные для юго-запада, площадь с запыленными платанами перед церковью, главная улица, весьма кстати названная Главной, несколько магазинов, банк…

– Стоп, – вдруг сказал он Самире. – Встань-ка тут.

– Что? Что ты там увидел?

– Банк…