– Вставай!

Энтузиазм Джоуи лучше вчерашней реакции Ангуса, который выдал что-то среднее между апатией и научным интересом. Он изучал рентгеновский снимок, пытаясь понять, будут ли близнецы монозиготными – одна яйцеклетка, которая разделилась, или гетерозиготными – две отдельные оплодотворенные яйцеклетки. А потом, по дороге домой из больницы, размышлял вслух, родится ли хотя бы один из близнецов мальчиком.

Джоуи снова садится на диван, поближе к ней.

– А вторая новость?

Блэр набирает побольше воздуха. Дети уже начали теснить ее легкие.

– У Ангуса связь с какой-то Трикси, – признается она. Каждый раз, произнося это имя, Блэр представляет себе диснеевскую мультяшку. – Он встречается с ней во время рабочего дня. И она звонит ему по телефону.

Ликование Джоуи мгновенно сменяется яростью и злостью.

– Да ты, наверное, шутишь!

– Если бы, – выдавливает Блэр и вдруг начинает рыдать.

– Эй, тише. Блэр, ладно тебе. – Джоуи обнимает ее за плечи, та падает в его объятия и заливает слезами белую рубашку. – Ангус – болван. Просто дурак. Он никогда не умел ценить то, что имеет. Такой умный, а все воспринимает как должное.

– Я думала, он любит меня! – всхлипывает Блэр.

– Конечно, любит, – успокаивает Джоуи. – Точно знаю. Это просто… ну, наверное, он нервничает из-за высадки на Луну… или из-за детей.

– Нервничает из-за детей? Да он считает, что дети – моя и только моя ответственность. Дело женщин – растить потомство, а мужчин – строить космические корабли. – Блэр снова рыдает.

– Ну пожалуйста, не плачь. Ты такая красивая и умная, просто находка для Ангуса… Да эта Трикси в подметки тебе не годится. То есть куда ей до тебя!

То ли Блэр нужно было услышать именно эти слова, то ли гормоны от целых двух детей доводят ее до исступления, но, какова бы ни была причина, в следующий миг Блэр целует Джоуи Уэйлена, а тот целует ее в ответ.

Блэр сама не верит в происходящее – это же возмутительно, – и все же ей так хорошо, что остановиться она не в силах. Ангус к ней больше не прикасается. Секс прекратился в прошлом месяце, Блэр прочитала, что в последнем триместре беременности это небезопасно, но вместе с сексом исчезли прикосновения, поглаживания по спине и поцелуи.

Джоуи на вкус как игристое и горячий шоколад. Блэр не может насытиться его губами, языком, ласками. Она переносится в тот самый день на борту лодки-лебедя. Когда думала, что выйдет замуж за Джоуи, и чувствовала ту же страсть.

Одна из рук шурина путешествует по бедру Блэр, а другая нежно массирует ее сосок сквозь тонкий материал потрепанного платья.

Надо прекратить, думает Блэр, прямо сейчас. Но вместо этого ситуация накаляется. Джоуи начинает расстегивать пуговицы на платье. Честно говоря, Блэр хочется, чтобы он его сорвал.

Она тянется к пряжке ремня Джоуи, но тут в квартиру врывается Ангус с огромным букетом сирени и пионов, любимых цветов Блэр.

Young Girl



[20]

Солнечным утром вторника Джесси и Экзальта направляются в клуб «Поле и весло» на первый урок тенниса. Еще так рано, что магазины закрыты, хотя из «Угольного камбуза» доносится запах бекона, а на дорожке у «Сундука боцмана» мужчина подметает осколки разбитой бутылки.

– В баре случилась драка? – интересуется Экзальта.

– В точку, – отвечает тот, и она смеется так беззаботно, что Джесси не знает, радоваться или переживать.

Она краем глаза поглядывает на бабушку. Кажется, та улыбается искренне. Может, Экзальта счастлива, потому что сотое лето подряд вернулась на Нантакет, а может, из-за того, что все-таки добилась своего и Джесси согласилась брать уроки тенниса. Она сопротивлялась до последнего – единственный крохотный акт неповиновения с ее стороны, – но в этом году, сразу после призыва Тигра, Кейт умоляла дочь передумать («Это так важно для бабули»), и Джесси, не желая разочаровывать мать, согласилась.

У Джессики плохая координация, она попросту неуклюжа и уверена, что теннис только подчеркнет ее неспортивность. Уж лучше каждое утро сверлить зубы в кресле дантиста.

Может, воспользоваться хорошим настроением Экзальты?

– Почему мистер Кримминс живет в «Пустячке»?

– Ох, – вздыхает Экзальта. Солнце пока не слепит, поэтому она водрузила солнечные очки на серебристую стрижку. Лицо задумчивое, будто бабушка гадает, рассказать ли Джесси всю правду.

– Ему нужно было где-то пересидеть этим летом.

– Он ведь живет на Пайн-стрит? В доме с окнами, как в церкви?

– Старое здание пароходного терминала. Да, Билл много лет снимал квартиру там, в задней части, но совсем небольшую, как раз для холостяка. А этим летом с ним живет внук. Пикфорд. Билл говорит, мальчика назвали в честь какого-то третьесортного музыканта. Я-то надеялась, речь про Мэри Пикфорд, величайшую актрису нашего времени. – Экзальта словно уносится мыслями вдаль. – Американская любимица… девушка-кудряшка. Пикфорд – сильная фамилия, хотя Мэри родом из простой семьи. Признаться, я была приятно удивлена, что Лорейн не назвала ребенка как-нибудь вроде Олео или Бангладеш.

– Лорейн – дочка мистера Кримминса, да?

– Верно.

– Ты ее знаешь?

– Мы были знакомы когда-то очень давно. Она у меня убирала и готовила. Лорейн неплохо пекла, точно соблюдала пропорции рецептов. Какой стыд, что она сбежала, из нее бы вышло что-то путное.

– Она готовила и убирала у тебя? Я и не знала.

– Это было до твоего рождения, – отвечает Экзальта, и Джесси улавливает скрытый подтекст. Ей часто кажется, будто все интересное в этом мире произошло до ее рождения, в те времена, когда Уайлдер Фоли был живым, сестры и брат – маленькими, а мама – счастливой. Джесси тревожит ревность, которую она испытывает к тому отрезку времени. В рассказах близких былые годы кажутся золотыми, несравненными и неповторимыми.

– Я только вчера узнала, что у мистера Кримминса есть дочь. Он ни разу о ней не вспоминал, – говорит Джесси.

– Она здесь плохо кончила, – бросает Экзальта. Кажется, бабуля поняла, что сболтнула лишнего. – Поспешим, не то опоздаем.

«Поле и весло» занимает пять акров драгоценной земли в гавани Нантакета. Джесси знает, что это модный клуб, то есть эксклюзивный, но на самом деле он располагается в простом деревянном здании, которое видало лучшие времена (это признает даже бабуля), хотя каждую весну его покрывают свежим слоем белой краски. Завсегдатаи клуба – старики вроде Экзальты, у которых дети возраста Кейт и внуки – ровесники Джесси. Предполагается, что представителей всех трех поколений волнует только мастерство в теннисе да превосходство в парусном спорте.

Джесси однажды спросила Экзальту, почему клуб так именуется, и та ответила:

– Очаровательное название, правда? Но устаревшее. «Поле» относится к теннисным кортам, которые раньше были травяными.

– Серьезно? – удивляется Джесси. Сейчас корты из рыжей глины.

– А «весло», само собой, от лодок, – продолжает Экзальта.

«Само собой, – думает Джесси, – вот только в клубе нет ни одной гребной лодки, каноэ или байдарки». Их заменили моторки, катера и парусники всех размеров. Джесси выросла, глядя, как группы детей в ярко-желтых спасательных жилетах отправляются на занятия по парусному спорту. Она втайне считала, что ей жутко повезло избежать подобной участи.

Мать Джесси обожает клуб, потому что не знает ничего другого, кроме «Поля и весла». Два-три раза в неделю они с Экзальтой приходят сюда пообедать в патио, и Кейт наслаждается танцевальными вечерами. Она утверждает, что клуб – последний оплот элегантности на острове, все прочие заведения заполонили хиппи и вольнодумцы.

Вслед за бабушкой Джесси направляется к стойке администратора, но Экзальта замечает миссис Уинтер, свою приятельницу с прошлого столетия, и на какое-то время Джесси остается предоставленной самой себе. Девушка за стойкой улыбается ей. На табличке имя: «ЛИЗ». Лиз – милая блондинка, сверкающая белоснежными зубами. Все служащие «Поля и весла» так хороши, что могут работать фотомоделями.

– Я пришла на урок тенниса, – говорит Кейт. – Моя фамилия – Левин.

– Левин? – Лиз просматривает записи. – Я не вижу такой фамилии. В котором часу ваш урок?

– Хм… в восемь? – Джесси задерживает дыхание, а вдруг произошло чудо: Экзальта ошиблась? Может, Джесси отпустят на волю? Она вернется домой, вскочит на велосипед и вместе с Пиком поедет на Серфсайд-бич. Пик сказал, что каждое утро в девять уезжает на пляж, а около двух приходит пообедать, хотя иногда перехватывает бургер. В половине пятого он уходит на работу в «Северный берег», возвращается домой между десятью и одиннадцатью, и на следующий день все повторяется снова.

В этот момент встревает Экзальта:

– У Джесси урок тенниса в восемь. Джессика Николс.

– Николс, – повторяет Лиз. – Отлично. Она сказала Левин.

– Моя фамилия – Левин, – настаивает Джесси.

– Николс, – говорит Экзальта. – Николс – это фамилия члена клуба.

– Пойду скажу Гаррисону, что вы уже здесь. Проходите к одиннадцатому корту, – приглашает Лиз.

– Самый близкий корт к воде! Тебе везет! – восклицает Экзальта.

– Я не понимаю. Мама в клубе называется Левин.

– Исключительно мне назло.

– Но Блэр, Кирби и Тигр используют фамилию Фоли, – с вызовом бросает Джесси. – Ведь так? Сама знаешь.

– Фоли – другое дело.

– Потому что эта фамилия не еврейская? – останавливается Джесси.

Ее захлестывает ослепительная ярость. Джесси сжимает ручку новой ракетки, купленной Экзальтой специально для уроков. Это «Уилсон» с автографом знаменитого теннисиста Джека Креймера. Хочется вдребезги расколотить ракетку о мощеную дорожку.

– Нет. Потому что лейтенант Фоли перед смертью подал заявление на членство в клубе. А твой отец этим не заинтересовался.

Джесси хочет спросить, а сможет ли папа стать членом клуба, даже если захочет. Но слова застревают в горле. Солнце падает на волосы, она замечает парня в белом, спокойно ожидающего на ближайшем к воде корте, – теннисного инструктора Гаррисона.

– Я не сниму медальон! – гневно шепчет Джесси.

– Тебя никто и не просит, – парирует Экзальта.

Джесси боится, что бабуля останется наблюдать за уроком тенниса, комментировать и критиковать, но соблазн выпить пару коктейлей на террасе в компании миссис Уинтер перевешивает. Экзальта передает Джесси тренеру и говорит:

– Увидимся через час. Слушайся этого джентльмена, пожалуйста. – А затем обращается к инструктору Гаррисону: – Ни в коем случае не учите ее двуручному бэкхенду.

– Да, мэм, – отвечает тот с южным акцентом.

Джесси понимает: она ошибалась, считая всех работников клуба красавчиками, потому что Гаррисон выглядит забавно. У него длинный торс и длинные тонкие руки и ноги, а ракетку он держит вертикально перед грудью, будто богомол. Из-за затененных козырьком толстых очков выглядывают маленькие, глубоко посаженные глазки. А Джесси надеялась, что ее станет учить Тофер. У Тофера густая каштановая шевелюра и волевая челюсть, его обожают клубные дамы всех возрастов. В прошлом году Джесси услышала, как ее мама сказала:

– Боже мой, какой красивый молодой человек.

Тофер бы очень скрасил уроки тенниса.

Джесси ждет, пока Экзальта удалится на безопасное расстояние, и протягивает руку.

– Я Джесси Левин, – с натиском говорит она. – Левин, не Николс.

– Гаррисон Хоув, – представляется тренер и оглядывается на Экзальту. – Твоя бабушка?

– Да, – вздыхает Джесси.

– Она такая деловая. Мне нравится, – говорит Гаррисон.

Экзальта назвала его джентльменом, но в первые пять минут знакомства выясняется, что тренеру всего девятнадцать лет. Он учится на втором курсе «Сьюани», мужского колледжа в Теннесси. Подал заявление в клуб по рекомендации своего тренера по теннису из колледжа, который ездил в летний лагерь вместе со здешним профессионалом.

– И разумеется, я получил работу, – добавляет Гаррисон, – потому что все остальные воюют с косоглазыми.

Джесси вздрагивает, услышав последнее слово. Ее отец говорил, что это расовое оскорбление.

– Мой брат во Вьетнаме, – сообщает она, надеясь, что новость заставит Гаррисона более доброжелательно отнестись к неуклюжести и неопытности ученицы, ведь он непременно заметит нерасторопность Джесси. – Тигр – твой ровесник. Ему девятнадцать. Если бы он остался в колледже, тоже был бы второкурсником.

Гаррисон пристально смотрит на Джесси. Она думает, не грубо ли подчеркивать, что ее брат служит стране в болотистых джунглях Вьетнама, в то время как Гаррисон здесь, на приятной работе в клубе «Поле и весло». Вдруг тренер собирается нагрубить в ответ? Может быть, он резко выскажется против войны. И что тогда сделает Джесси? Уйдет с корта и потребует нового инструктора? Она тоже против войны, вся ее семья против. Но одновременно они переживают о Тигре и гордятся им.

Наконец Гаррисон произносит:

– У тебя красивые глаза, Джесси.

Та настолько ошеломлена этой бессмыслицей, что смеется.

– Мне нравятся женщины с темными глазами, – продолжает Гаррисон. – Они выглядят загадочно. И нравятся длинные черные волосы, как у тебя. Можно сказать, брюнетки – мой типаж. – Он распахивает ворота и выводит Джесси на корт. – А теперь давай поиграем в теннис.

Как и многие другие виды спорта, теннис обманчиво прост. Цель игры – отбить мяч ракеткой через сетку, дождаться ответного удара соперника и снова отбить. Но, как и во многих других видах спорта, здесь есть свои нюансы: скорость, сила и неуловимый элемент, называемый вращением, зависящий от угла, под которым вы держите ракетку, и от того, как вы бьете по мячу.

Гаррисон начинает с основ – хватки и форхенда. Он ставит руку Джесси в правильное положение, затем встает чуть позади и показывает, как двигать кистью.

– Попробуй расслабиться, – говорит Гаррисон. – Ты очень скованна, будешь деревянно играть.

Джесси не может расслабиться. Слова «деревянно играть» вызывают у нее образ фигуры, похожей на одну из бабушкиных вертушек: девушки, держащей ракетку, которая раскачивается взад и вперед. Джесси смущает близость тела Гаррисона, руки на ее предплечье и спине и, что самое тревожное, заявления тренера прямо перед началом игры. У нее красивые глаза? Ему нравятся ее темные волосы? Никто, кроме родителей, не говорил Джесси, что она красивая, и даже те комплименты сводились к чему-то одному, часто преходящему. «Ты чудесно выглядишь в красном. У тебя чудесная кожа. Это платье тебе к лицу». Ни один мальчик не называл Джесси красивой. Можно было бы подумать, что Гаррисон смеется над ней, но он говорил совершенно серьезно.

У Гаррисона есть тележка, наполненная ярко-желтыми теннисными мячами, и он бросает каждый из них с точным отскоком. Джесси замахивается так, как показал тренер, и мяч снова и снова пролетает над сеткой с запасом в несколько дюймов.

У нее получается!

Гаррисон подбадривает:

– Так держать! Отлично! Продолжай в том же духе!

Джесси отбивает всю тележку мячей, и только два из них ударяются о ленту сверху сетки и не проходят.

– Ни единого промаха! – восклицает Гаррисон. – Впечатляет. Да ты можешь стать следующей Билли Джин Кинг.

Джесси знает, что он преувеличивает, но в груди все равно разгорается надежда. А вдруг она окажется классной теннисисткой? В конце концов, это логично: Экзальта хорошо играет (играла) в теннис, Кейт и Дэвид тоже порядочные игроки. Брат и сестры Джесси брали обязательный год уроков, но никто из них не проявил себя по-настоящему. Возможно, все теннисные гены достались Джесси. Ей становится тепло при мысли о том, как будет гордиться ею Экзальта. Может, Джесси даже станет ее новой любимицей вместо Кирби.

– Думаю, нам стоит перейти к бэкхенду, – говорит Гаррисон.

Они собирают мячи. В какой-то момент Джесси ловит взгляд инструктора и чувствует… что она чувствует? Нечто совершенно новое. Она ощущает себя желанной.

Они переходят к бэкхенду. Джесси готовится к испытанию.

Гаррисон говорит:

– Твоя бабушка ясно сказала, что я не должен учить тебя двуручному бэкхенду, но вряд ли у тебя хватит силы одной руки, чтобы перебить через сетку.

Джесси разочарована.

– Может, попробовать?

Она до ужаса боится не выполнить точные инструкции Экзальты.

– Давай, – соглашается Гаррисон. – А вдруг ты меня удивишь.

Он показывает Джесси, как держать ракетку, оставляет руку на ее предплечье и спине еще дольше, чем раньше. Прикосновения смущают Джесси. Гаррисон бросает мяч, она замахивается и бьет мимо. Инструктор бросает второй мяч, и Джесси снова промахивается, а затем еще раз, с третьей попытки. Ее глаза наполняются слезами унижения. Ей жарко, она вспотела и уверена, что от нее плохо пахнет. Не стоило и мечтать об успехах в теннисе.

– Попробуем двуручный захват, – говорит Гаррисон. – Так будет проще. Я тебе покажу. – Он встает позади Джесси, обхватывает ее и прижимается грудью к спине. Джесси напрягается. Тренер говорит ей на ухо, почти шепчет: – Просто расслабься, расслабься. Отведи руки назад, вот так, а затем… продолжай.

При этом движении Джесси чувствует, как Гаррисон толкает ее какой-то выпуклостью. Она молится, чтобы ей показалось, но потом в нее снова упирается нечто твердое и прямое, как рукоятка ракетки: эрекция – слово, вырванное прямо из беседы о половом созревании, которую проводили в конце учебного года. Гаррисон возбудился, показывая Джесси бэкхенд, и теперь трется о нее. Она пытается отстраниться, но он удерживает ее руки в нужном положении.

– Мне нехорошо, – говорит Джесси, но инструктор не реагирует. Он стоит сзади, раскачиваясь туда-сюда, якобы демонстрируя замах. В этот момент Джесси охватывает ужас, относящийся не только к Гаррисону и его эрекции. Это и Экзальта, неуважительно отзывающаяся о фамилии Джесси, и воюющий в джунглях Тигр. Она с неожиданной для самой себя силой вырывается из рук Гаррисона и убегает с корта в патио, где Экзальта подписывает счет. Перед бабулей и миссис Уинтер стоят пустые бокалы из-под шампанского.

Экзальта смотрит на внучку. Глаза блестят от алкоголя.

– Как все прошло?

Джесси откашливается.

– Я бы хотела, чтобы завтра меня тренировал другой инструктор.

– Что? – не понимает Экзальта. – Зачем?

Джесси распахивает глаза, надеясь, что бабушка поймет, как встревожена внучка. Экзальта в свое время была очень красивой. Конечно, ей хватало нежелательного внимания. Но у Джесси не достает слов, чтобы объяснить произошедшее, тем более в присутствии миссис Уинтер. «Возбуждение», – думает она. Слово из романа Блэр. Она слышит, как сестра говорит: «Не надо испытывать отвращение к сексу». Но сейчас Джесси испытывает именно отвращение.

– Он учил меня двуручному бэкхенду, – выпаливает она.

Экзальта поднимается из-за стола.

– Он глухой? Это не годится. Мы найдем тебе кого-то другого.

– Девушку, пожалуйста, – просит Джесси.

В разговор влезает миссис Уинтер, которая пристала к подруге, как шерсть к свитеру:

– Экзальта, расскажи-ка о Блэр. Она ведь вышла замуж за астронавта, правда? Я всегда так любила ее, хотя девочка и разбила сердце моему Ларри.

Джесси извиняется и идет в раздевалку. Брызгает водой в лицо, щеки горят то ли от солнца, то ли от только что пережитого унижения, сложно сказать. Ощущение, как Гаррисон трется о нее, никак не проходит. Он словно поставил на нее клеймо. Джесси хочется плакать, хочется кричать, но в клубе она не смеет сделать ни того ни другого. Вот вернется домой и расскажет о случившемся маме, Гаррисона уволят и отправят обратно в Теннесси. Но Джесси боится, что у нее никогда, никогда не хватит смелости признаться матери. И отцу рассказать о таком невозможно. Разве что довериться Блэр или Кирби, но старших сестер здесь нет. Они ее бросили.

Джесси выходит из раздевалки. Экзальта болтает в патио с миссис Уинтер. Джесси хочется уйти и вернуться домой одной, но она знает, что подобная грубость наказуема, и поэтому задерживается у стойки администратора. Лиз исчезла, стойка пуста. На полке позади лежат футболки поло, козырьки, коктейльные салфетки и канцелярские принадлежности, украшенные зелено-белой эмблемой клуба. У Джесси кровь стынет в жилах. Она оглядывается по сторонам: никого. Джесси перегибается через прилавок и хватает первое, что попадает под руку, – пару махровых браслетов, упакованных в целлофан. Целлофан хрустит. Джесси ждет, как сейчас кто-нибудь появится и попросит ее назвать номер членства Экзальты, чтобы списать деньги со счета. Но никто не замечает, и Джесси прячет браслеты во вместительный карман теннисной юбки. А затем идет на крыльцо ждать Экзальту.

Everyday People



[21]

Двадцать один год Кирби Фоли плыла против течения – оспаривала авторитеты, бунтовала и принимала неверные решения. А теперь с удивлением обнаружила, что спокойствие и распорядок – лучшее в работе за стойкой регистрации «Ширтаун Инн». В гостинице двенадцать номеров, каждый с ванной комнатой, а поскольку отель расположен в центре Эдгартауна, клиентура, как и обещала миссис Бенни, высококлассная. Среди жильцов есть молодожены, которые приехали на медовый месяц, но большинство гостей – ровесники родителей Кирби или даже старше. В течение первой недели она находит всех, с кем общается, вежливыми и приятными.

Кирби быстро входит в ритм работы в ночную смену. С одиннадцати вечера до часу ночи гости возвращаются с развлечений – ужина в ресторане «Дюны», пляжного костра, посиделок на палубе «Навигатора». Миссис Бенни научила Кирби высматривать признаки проблем, но все гости выглядят счастливыми и расслабленными, может быть, немного подвыпившими, но не слишком. Больше всего Кирби нравятся Элтрингемы из Нью-Хоупа, штат Пенсильвания. Она просто в восторге от названия Нью-Хоуп – «Новая надежда». После двух арестов и постыдной истории со Скотти Турбо жизнь и работа на Винограднике дарят ей именно новую надежду. Мистер Элтрингем – банкир в Филадельфии, а миссис Элтрингем владеет небольшим антикварным магазином в деревне Нью-Хоуп. Для обоих это второй брак. У мистера Элтрингема есть взрослые дети от первой жены, а миссис Элтрингем раньше работала медсестрой в ожоговом отделении больницы Святого Винсента в Нью-Йорке. Поразительно, как много узнала Кирби о паре, задав всего несколько вдумчивых вопросов. На третий вечер Элтрингемы приносят ей кусочек персикового коблера из закусочной «Арт Клифф». Этот жест настолько неожиданный и добрый, что на секунду Кирби настораживается. Но коблер потрясающе вкусный. Пожалуй, нужно заново учиться доверять людям.

Ночная смена отнюдь не легка. Около двух часов ночи Кирби начинает дремать. К этому времени она успевает просмотреть счета выезжающих утром гостей, привести в порядок небольшой вестибюль и проверить, чтобы все двенадцать ключей от номеров были взяты. Даже хочется какой-то драмы – забытого ключа, например, или жалобы на шум, чтобы появился стимул не спать.

Иногда Кирби выходит на крыльцо взбодриться свежим ночным воздухом, вот как сейчас. Вглядывается в тихие темные улицы Эдгартауна и старается не думать о том, что все остальные жители острова крепко спят.

Кирби интересно, как идут дела в восемнадцати километрах отсюда, на Нантакете. Когда она позвонила матери с домашнего телефона, чтобы рассказать о работе, Кейт ответила: «Рада за тебя», а затем сообщила, что у Блэр будет двойня. Кирби расстроилась: новости сестры оказались интереснее. Конечно же, Блэр беременна двойней! Кто угодно заметил бы: старшая сестра стала такой огромной, хоть собственный почтовый индекс заводи.

– Как там Джесси? – спросила Кирби. Она подозревала, что бедная сестренка предоставлена самой себе, пока мать беспокоится за Блэр и Тигра. Джесси росла чувствительным и умным ребенком, любила читать и мечтать. Кирби пыталась привить младшей свою страстность и жесткость, но безуспешно. Пока.

– Джесси? – переспросила Кейт, словно не понимала, о ком идет речь, и этим все было сказано.

Кирби решает, что с первой зарплаты – девяносто долларов! – купит Джесси футболку с надписью «Виноградник Марты», отправит ее по почте в дом на Фэйр-стрит и предложит надеть в «Поле и весло». Экзальта просто взвоет. Кирби могла бы написать пособие «Как ужаснуть бабулю и остаться безнаказанной». Она смеется, возвращается в гостиницу, устраивается в кресле в комнате для персонала и включает маленькое радио, чтобы взбодриться. Передают песню группы Procol Harum – «A Whiter Shade of Pale». Кирби любит эту композицию, но та играла в машине Скотти Турбо по дороге на озеро Уиннипесоки. Тогда Кирби и Скотти запрокинули головы и запели во всю мощь своих легких: «Ее лицо, сначала просто призрачное, стало еще бледнее бледного».

Она выключает радио.

А просыпается из-за того, что мистер Эймс, ночной сторож, звонит в колокольчик на стойке регистрации. Кирби вскакивает, поправляет юбку и спешит его поприветствовать. Мистеру Эймсу около шестидесяти, он бывший полицейский из Южного Бостона, ушел на пенсию и вместе с женой Сюзанной уехал на Виноградник. Они живут в коттедже на Ист-Чоп, который формально является частью Оук-Блаффс, но не частью методистского кемпинга. В первую рабочую ночь Кирби мистер Эймс показал ей фотографию Сюзанны, и та оказалась чернокожей. Кирби была потрясена, но постаралась, чтобы удивление не отразилось ни на ее лице, ни в голосе.

– Такая красивая. Как вы познакомились?

– В Бостоне, – ответил сторож. – Мы оба ездили по красной ветке метро, и я то и дело замечал ее: форма медсестры бросалась в глаза. Однажды поезд был переполнен, и я уступил ей свое место.

– Как романтично! – воскликнула Кирби. – У вас есть дети?

– У Сюзанны дочь от первого мужа, но Дениз уже взрослая, у нее самой уже дети, – ответил мистер Эймс.

Кирби хотела спросить, трудно ли состоять в межрасовом браке или в этом нет ничего страшного. Тема интересовала ее все больше. С тех пор как Даррен подобрал Кирби автостопом, ее мысли постоянно возвращались к нему. Она хотела увидеть его снова.

Мистер Эймс протягивает Кирби кофе в пластиковом стаканчике.

– Подумал, тебе понадобится. Вспомнил, что ты пьешь сладкий слабый кофе.

– Спасибо, – благодарит Кирби. Сейчас три часа ночи, как бы продержаться еще четыре. – Наверху все в порядке?

Мистер Эймс делает три обхода: в одиннадцать тридцать, в два тридцать и в пять тридцать.

– Джентльмен из восьмого номера храпит, как медведь, хотя не мне его судить. – Сторож тыкает пальцем в Кирби. – Не стесняйся подремать. Если что-то случится, я тебя разбужу.

– Спасибо, мистер Эймс, – благодарит Кирби. Она относит кофе в подсобку и думает, как хорошо жить без стыда.

Стыда.

Для того чтобы Кирби начала встречаться с Дарреном, есть препятствие куда большее, чем цвет кожи. Дело в его матери. Доктор Фрейзер знает, кто такая Кирби… наверное. А может, ей все юные светловолосые студентки на одно лицо. Кирби должна забыть о Даррене; последнее, что ей нужно, – это сложные отношения. Но простота Даррена так подкупает. Он мило подобрал ее на дороге и отвез в Эдгартаун; он достаточно умен, чтобы поступить в Гарвард; он гордится своей летней работой; он уверен в себе и в собственных силах. И у него великолепная улыбка. Как прекрасно было бы все лето согреваться этой улыбкой, ездить в «Корвейре» Даррена, покупать омаров в «Ларсенс» и есть в голубом сказочном домике.

Кирби вздыхает. Божественная, прекрасная, но всего лишь мечта. Даррен был мил, потому что Кирби дружит с Раджани. Возможно, та ему нравится. Эта мысль беспокоит Кирби больше, чем следовало бы.

Она снова пытается включить радио и попадает на группу Peter, Paul and Mary. «Ответ, мой друг, витает в воздухе». Кирби закрывает глаза.

Просыпается она вместе с солнцем в четверть шестого и сразу принимается за работу. Еще раз просматривает счета и спешит в уборную, чтобы освежиться. Ставит кофеварку и раскладывает на тарелке пончики с сахарной пудрой для гостей. Ровно в шесть появляется Бобби Хоуг из третьего номера, в шортах и теннисных туфлях. У него нет левой руки. Ее оторвало гранатой во время операции в Куангнаме, когда он был повторно призван в морскую пехоту. «Раз морпех – всегда морпех», – говорит Бобби Хоуг, поэтому каждый день встает пораньше и совершает пятимильную пробежку.

– Доброе утро, мистер Хоуг, – приветствует Кирби.

– Доброе утро, Кирби, – отвечает Бобби.

На крыльцо с громким стуком падают газеты, и Кирби выбегает из-за стола, чтобы забрать прессу, но Бобби Хоуг подхватывает пачку правой рукой и кладет на тумбу в центре вестибюля. Кирби чувствует прилив восхищения, а затем украдкой смотрит на округлый обрубок.

– Сегодня я не буду читать прессу, – заявляет Бобби Хоуг и тепло улыбается. Кирби рассказала, что ее брат служит на Центральном нагорье. – И тебе тоже не стоит.

– Договорились, – соглашается Кирби. Она с готовностью подыгрывает, притворяясь, что весь мир так же безмятежен, как Эдгартаун, штат Массачусетс, в шесть часов летнего утра.

Бобби Хоуг машет ей культей и сбегает по ступенькам крыльца.

В свой первый выходной Кирби отправляется на пляж Инквелл. Она раздумывала об этом каждый день после встречи с Дарреном, но сдерживалась, что было вовсе на нее не похоже. Кирби вспоминает о первых пьянящих днях со Скотти Турбо, о том, как ей хотелось забраться в его кабриолет и поехать на озеро Уиннипесоки. Тогда она была дурой, но с тех пор поумнела.

Понедельник просто идеален: теплое солнце, низкая влажность, голубое небо, через открытое окно пикапа мистера Эймса, к удовольствию Кирби, дует восхитительный ветерок с воды. Кирби потратила шесть драгоценных долларов из отложенных денег на такси до работы и обратно, прежде чем мистер Эймс спас положение, предложив по утрам отвозить ее в Оук-Блаффс, поскольку у них одинаковый график. Обычно и Кирби, и мистер Эймс слишком устают и не болтают, но нынче утром она чересчур возбуждена предстоящим днем.

– Я собираюсь на пляж Инквелл, – сообщает Кирби. – Вы там бывали?

– Случалось, в молодости ездил с семьей жены. – Мистер Эймс делает паузу. – Тебе и твоим друзьям, наверное, больше понравится Катама или общественный пляж.

– У меня пока нет друзей. В смысле есть одна подруга из колледжа, работает няней в Чилмарке, а еще я познакомилась с соседкой.

– Так зачем тебе на Инквелл? Позволь спросить, если ты не против?

– Я встретила парня, и он позвал меня. Даррен Фрейзер, пляжный спасатель.

– А, я знаю Даррена. Сестра моей жены замужем за двоюродным братом судьи Фрейзера.

– Это он, – кивает Кирби.

Даррен – сын доктора Фрейзер, и та знает (или нет) о неприятном прошлом Кирби, а также судьи Фрейзера, и тот может добраться (или нет) до записей об аресте Кирби. Даррен Фрейзер – последний парень в Массачусетсе, которым ей следовало бы интересоваться.

– Это Даррен пригласил тебя на Инквелл? – уточняет мистер Эймс.

Кирби кивает.

– Ну ладно, тогда повеселись.

Кирби слишком нервничает, чтобы завтракать с остальными девушками, и слишком взволнована, чтобы заснуть или хотя бы задремать. Она поднимается в комнату и ставит на проигрыватель пластинку «Stand!» группы Sly & the Family Stone, альбом, припасенный для мечтательного настроения. Она включает музыку так громко, как только осмеливается. (Пару вечеров назад Кирби слушала Crosby, Stills & Nash, альбом для самосозерцания, к ней наверх ворвалась одна из ирландских Мисс – Микаэла – и сказала со своим выраженным тягучим акцентом: «Фыключи!» – а Кирби ответила: «Извини, не думала, что тебе пятьдесят».)

Она надевает красное бикини и удлиненную футболку с психоделическими узорами, на которой спереди вручную нарисован знак мира. На тот марш протеста, когда ее арестовал Скотти, к этой же футболке Кирби надела джинсы и замшевые сапоги с бахромой. Скотти выбрал ее из толпы, потому что она «отлично выглядела в этом прикиде». Кирби повязывает волосы красной банданой, впервые за неделю распустив пучок, и надевает солнцезащитные очки. Она готова.

Ей нужна напарница, как Этель для Люси[22]. Раджани на этой неделе подрабатывает няней без выходных, так что она не вариант. Кирби спешит вниз по лестнице, прихватив соломенную сумку, в которой до сих пор остался песок с Мадэквечем-бич и горсть собранных Джесси ракушек, и стучит в дверь Патти.

Та все еще в пижаме, жует зерновой батончик.

– Вчера ночью я напилась с друзьями брата, – говорит она, – и позволила одному из них, богатенькому сынку из Нью-Йорка по имени Люк, добраться до второй базы.

– До второй базы? Значит, он тебе понравился? – Кирби прислоняется к дверному косяку и наблюдает, как Патти краснеет. И вдруг понимает, что скучает по подружкам. В общежитии школы для девочек они все время сплетничали и болтали.

– Люк симпатичный. Я не поверила, что он мной заинтересовался. Но… он сказал, ему нравятся полненькие девушки с длинными волосами, за которые можно тянуть.

Это вызывает у Кирби взрыв смеха.

– Наверное, Люк просто хотел сказать, что ему нравятся красивые девушки вроде тебя. – Она толкает Патти в плечо. – Пойдешь со мной на пляж?

– Мне нужно поспать. Я поздно встала и сегодня работаю, но, может, присоединюсь к тебе потом. Куда ты идешь?

– На Инквелл.

Патти издает резкий звук, то ли фырканье, то ли вскрик.

– Разве тебе никто не сказал?

– Что сказал?

Патти понижает голос.

– Это негритянский пляж. «Инквелл» значит «чернильница», от слова «черный», улавливаешь?

Кирби чувствует, как у нее сводит живот.

– Я знаю, – говорит она. Щеки пылают, Кирби колеблется: отступить или бороться. Бороться. – Я познакомилась с парнем, который работает там спасателем. Он меня пригласил.

Патти смотрит на нее долгую секунду, и Кирби задается вопросом, не окажется ли расисткой единственная девушка в доме, которая потенциально могла бы стать ее подругой. Внезапно Кирби снова шестнадцать, она сидит на уроке обществоведения и слышит, как Стив Уиллард и Роджер Доннелли называют мисс Карпентер, любимую учительницу Кирби, словом на букву Н. Кирби плюнула на парту Роджера. Начался переполох, и именно ее оставили после уроков. Когда мисс Карпентер спросила, что могло заставить девочку поступить столь недостойно, Кирби отказалась отвечать. У нее не хватило духу признаться учительнице, что она защищала ее. Однако мисс Карпентер, должно быть, интуитивно все поняла и сказала:

– Лучший способ борьбы с оскорбительным поведением или речью – это мирный протест. Ты понимаешь меня, Кэтрин?

Кирби ответила, что понимает. Она извинилась и вымыла стол Роджера, а на следующей неделе мисс Карпентер пригласила Кирби пройти с ней маршем протеста вместе с доктором Кингом.

– Я поддерживаю движение за гражданские права, – наконец говорит Патти, и Кирби облегченно выдыхает. – Моя сестра Сара была «девушкой из котельной» Роберта Кеннеди[23]. Но я все равно не могу пойти с тобой.

– Но почему нет?

Кирби впечатлена тем, что сестра Патти работала с Бобби Кеннеди, но если сама Патти считает Инквелл второсортным пляжем из-за негров, то она расистка.

– Нам там не место. Они не рады белым.

– Меня позвал Даррен. Он отлично видел, какого я цвета, и это его не смутило. Времена меняются, знаешь ли.

– Не так быстро. Вот увидишь, – задумчиво улыбается Патти.





Кирби отправляется на Инквелл одна, с гордо поднятой головой. Она размышляет о Патти. Должно быть, у подруги слабые моральные принципы, если та позволила едва знакомому парню добраться до второй базы. Да и силы воли Патти тоже не хватает. Твердит, что хочет сбросить двадцать пять фунтов, но как только просыпается, сразу же тянется за батончиком. Наверное, хранит в тумбочке годовой запас. И какой нормальный парень похвалит длинные волосы, потому что за них можно тянуть? Маньяк? Кирби не хочет плохо думать о Патти, вплоть до последнего разговора подруга ей нравилась. Возможно, Патти не знает ни одного цветного лично. Надо бы познакомить ее с Раджани и Дарреном. Этим летом Кирби ставит перед собой цель сделать Патти прогрессивной женщиной.

Кирби как ни в чем не бывало выходит на пляж Инквелл. В каком-то смысле в этом и правда нет ничего особенного. Лето для Кирби всегда означало солнце и песок. Еще маленькой мама привезла ее на нантакетский Степс-бич, и они возвращались туда ежегодно, пока не умер отец. После этого Кейт заменила няню Лорейн (ту, что сбежала) няней Донной (Блэр прозвала ее Беладонной), которая стала возить их на Циско-бич с большими волнами. Блэр боялась плавать, а вот Кирби и Тигр обожали, и по сей день она чувствует себя наиболее живой, когда прыгает в волнах, а затем сохнет на солнце. Маленькая Кирби славилась тем, что даже не пользовалась полотенцем. Просто ложилась прямо на песок и потом выглядела как рыбная палочка в панировке.

Пляж Инквелл довольно тихий, вода здесь более спокойная, чем нравится Кирби, а вот вид прекрасен: море похоже на голубое атласное покрывало. Пляж не так уж сильно отличается от Степс-бич на Нантакете. Несколько женщин расставили полукругом стулья и болтают; одни прикрываются шляпами, а другие подставляют лица солнцу. На берегу малыши пытаются докопаться до Китая, а девочки собирают ракушки в пластиковые ведерки. Подростки плещутся по пояс в воде, за ними медленным, но уверенным вольным стилем плывет пожилой джентльмен. На полотенцах лежат два парня примерно возраста Кирби; один спит на животе, другой читает «Бойню номер пять», выражение его лица невозможно понять под прикрытием солнечных очков.

Все черные. Все до единого.

Ну так чего она ожидала? Кирби предполагала, что на пляже все будут черными, но сюрпризом оказались ее собственные ощущения. Она не чувствует ни угрозы, ни страха, просто ей кажется, будто все обращают на нее внимание и думают не о том, худая она или толстая, красивая или уродливая, – нет, это не имеет значения. Важно лишь то, что незнакомка белая.

Кирби проходит мимо полукруга женщин, их разговор на секунду затихает, а затем снова возобновляется, уже полушепотом. Она, кажется, слышит свое имя, но ведь это невозможно. Кирби подходит ближе к воде, минуя копающихся малышей. Те смотрят на нее невозмутимо, что немного успокаивает. Детям все равно, кто какого цвета.

Парень, читающий Воннегута, поднимает взгляд и качает головой, будто предупреждая, чтобы она уходила. Он такой же гадкий, как Патти! Прекрасно же понимает, что Кирби имеет полное право быть здесь, как и все остальные.

Слова Патти отдаются эхом: «Нам там не место».

Кирби слышит свисток и поворачивается. Она замечает Даррена, который сидит на белой решетчатой спасательной стойке. Он машет рукой… ей? Она оглядывается на воду – никого – и босиком идет по песку. Плетеные сандалии Кирби подцепила двумя пальцами и легкомысленно размахивает ими, как будто ей все равно.

– Привет, – здоровается она. Даррен будто бросил ей со стенда спасательный круг.

– Ты пришла! – восклицает он. – Поверить не могу!

– Пришла, – пожимает плечами Кирби. – Сегодня мой первый выходной, а от дома сюда рукой подать.

– Отлично! – радуется Даррен. Кирби пытается прочесть его выражение лица и тон голоса: так ли он рад, как говорит? – Добро пожаловать на Инквелл. Здесь я вырос.

– Красивое место, – искренне признает Кирби.

Взгляд Даррена скользит над ее плечом, его улыбка становится натянутой. Кирби поворачивается и видит, как одна из женщин полукруга встает, уперев руки в бедра. Она в шляпе с козырьком.

– Моя мама, – сообщает Даррен, и у Кирби перехватывает дыхание. – Наверное, хочет, чтобы я вернулся к работе.

– Я знакома с твоей мамой. – Кирби машет рукой, но доктор Фрейзер только смотрит на нее. – Мы встретились у вас дома.

– Она говорила.

– Что-то обо мне рассказывала?

Даррен качает головой.

– Только что тебя привела Раджани. – Он смотрит на океан. – Маме не нравится, если я отвлекаюсь от работы.

Ей не нравится именно это? Кирби сомневается. Или доктору Фрейзер не нравится, когда Даррена от работы отвлекает белая девушка? Или что сына отвлекает конкретно Кирби Фоли, она же Кларисса Бувье – так Кирби назвала себя в Бостоне?

Узнала ли в ней мать Даррена Клариссу?

– Спасибо, что заглянула. – Даррен наклоняется вперед, будто активно наблюдает за водой, и Кирби видит: ему не терпится, чтобы она ушла. – Я заеду к тебе как-нибудь на неделе и свожу на карусель. Хочешь?

Она должна сказать «нет». Ей неинтересно кататься на карусели, а даже если бы и хотелось, то не стоит поощрять Даррена. Отношения между ними не сложатся. Но, как обычно, Кирби не прислушивается к собственному доброму совету.

– С удовольствием! – говорит она. – Тогда увидимся позже на неделе.

Кирби сходит с песка на ближайшую дорожку и в оцепенении застывает на солнцепеке.

Это провал?

Нет, решает Кирби. Даррен попросил заглянуть к нему на Инквелл, и она пришла. Следующий ход за ним.

Утро все еще раннее. Кирби намеревается поехать автостопом на южный берег, лечь на полотенце и вырубиться. Она измучена.

Не успевает она поднять большой палец, как рядом останавливается оливково-зеленый «Джип-Виллис», впереди сидит пара, а сзади достаточно места для Кирби.

За рулем симпатичный парень, на нем белая рубашка поло и солнцезащитные очки. Длинные темные волосы девушки заплетены в косу, спускающуюся по спине. Кирби узнает Патти.

– Эй, Кирби! Познакомься с Люком.

Кирби улыбается.

– Привет, Люк. Приятно встретить парня, который ухитрился вытащить Патти из постели.

Она садится в джип и даже ощущает небольшой прилив восторга, когда подруга вскидывает руки.

– Катама, мы едем!

More Today Than Yesterday



[24]

Воскресенье, 22 июня 1969 года
Дорогой Тигр,
вчера приехал папа. Я надеялась, он привезет от тебя письмо, но папа сказал, никакой почты не приходило. У меня испортилось настроение, а мама совсем расстроилась. Прошлой ночью в «Шкипере» она выпила лишнего, причем не столько, чтобы распевать песни по дороге домой, а столько, что разрыдалась. Бабуля все проспала. Начала пить «Хендрикс» с тоником в четыре часа, а не в пять, хотя обещала присматривать за мной, пока мамы и папы не было дома. Она ушла спать в семь и вставила беруши. Я сделала сэндвич с арахисовым маслом и посмотрела в кабинете ситком «Три моих сына».
Ненавижу уроки тенниса.


Джесси вычеркивает последнюю строчку. Она не станет жаловаться на занятия, ведь в это время брат, нагруженный почти двадцатикилограммовым снаряжением, пробирается по рисовым полям по пояс в воде. Джесси действительно ненавидит уроки тенниса, но в основном из-за Гаррисона. Ее начинает тошнить, как только она переступает порог «Поля и весла». Экзальта так и не разрешает использовать имя Левин при регистрации или заказах. Например, после недавнего урока Джесси пошла в буфет за шоколадным фраппе и жареным сыром.

– Н-три! – крикнула Экзальта, увидев, что Джесси направилась к буфету. – Николс!

Джесси жутко разозлилась на бабушку и, когда парень на гриле отвернулся, умыкнула с прилавка упаковку ликерных конфет и сунула в карман юбки. Она снова ждала, когда ее схватят за руку и закричат, что поймали воровку, но ничего не случилось.

Занятия теннисом начались плохо, но потом дела пошли лучше, так как я попросила нового инструктора. Ее зовут Сьюзен, сокращенно Сьюз, в честь Сьюзен Б. Энтони, которая, если ты не помнишь по урокам истории, боролась за право голоса женщин. Самое интересное, что Сьюз – феминистка, как и ее тезка. В первый день она сказала мне, мол, учит только женщин, ведь в мире и так полно мужчин – звезд тенниса. А еще когда Сьюз узнала, что в клубе ей платят меньше, чем мужчинам-инструкторам, то пошла к руководителю теннисного клуба Олли Хейворду и пригрозила уволиться, если тот не обеспечит ей равную оплату. Олли согласился; как она говорит, скорее не из убеждений, а потому, что Сьюз – лучшая из всех инструкторов.


На этом месте Джесси останавливается, хотя о Сьюз может болтать днями напролет. У ее тренера короткие, как у мальчика, волосы – ярко-рыжие из-за ирландского происхождения – и очень-очень бледная кожа. Ей приходится играть в теннис в белой рубашке с длинными рукавами, чтобы не обгореть на солнце, а нос она мажет цинком.

Джесси передала Сьюз слова Гаррисона, дескать, у нее слабые руки для одноручного бэкхенда, и та отреагировала:

– Давай-ка я расскажу тебе кое-что о Гаррисоне Хоуве.

Джесси задержала дыхание. Она ждала, что Сьюз признается, как Гаррисон терся и об нее.

– Он чокнутая помойная крыса.

– Правда? – ахнула Джесси.

– Правда. Но обзываться – удел слабых. А сильные действуют. Поняла?

– Поняла, – кивнула Джесси.

У меня было всего четыре урока, и я только начинаю вникать в суть. Могу прилично бить форхенд, а вот бэкхендом половину раз попадаю в сетку. Еще я знаю, как вести счет в игре: ноль, пятнадцать, тридцать, сорок, гейм. Шесть геймов выигрывают сет, но для этого нужно иметь перевес в два гейма. Матч для женщин состоит из двух сетов, а для мужчин – из трех. (Сьюз считает, что для обоих полов должно быть три сета. Теннис – самый мужской вид спорта в мире, говорит она.) На следующей неделе я буду учиться подавать. Сьюз говорит, что отлично ставит подачу, здешний чемпион среди юниоров когда-то учился у нее.
Кроме этого, новостей больше нет.


Не совсем так. Джесси хочет рассказать Тигру, что случилось с Пиком, но Тигр – ее брат, и она не уверена, как он отнесется к происшествию. Джесси думала написать об этом Лесли или Дорис, но новость слишком свежая и личная, чтобы ею делиться.

После возвращения с ужина в «Шкипере» Кейт начала плакать и разбудила Джесси. Та знала, мать скучает по Тигру, ежедневно, ежесекундно переживает, что его застрелят или, еще хуже, схватят и будут пытать. Ее ребенка. Ее единственного сыночка. Джесси лежала в темноте и слушала разговор на кухне, широко раскрыв глаза, представляя, какая судьба могла постигнуть Тигра, – без письма невозможно было узнать, все ли с ним в порядке. Дэвид говорил правильные вещи, что Тигр сильный и быстрый, умный, несмотря на слабые оценки, хорошо понимает, как устроен мир, как разобрать вещи и собрать их обратно. И самое главное, он психологически сильный. Слова Дэвида успокоили Джесси, но Кейт все плакала, и муж отвел ее в спальню. Дверь закрылась, и Джессика слышала только приглушенные рыдания матери.

Джесси вдруг поняла, что проголодалась – бутерброда с арахисовым маслом оказалось маловато, – и на цыпочках прокралась вниз по лестнице перекусить.

Она заметила, как за окном мелькнуло что-то белое, и на мгновение замерла. А вдруг это и вправду привидение, призрак Эбенезера Раймонда или кого-то из его детей? Подойдя поближе, она увидела Пика в футболке и «Ливайсах», который возвращался домой после смены в ресторане «Северный берег».

Не раздумывая, Джесси выскочила из кухонной двери во двор и прошептала:

– Пик!

Он обернулся, увидел ее и помахал рукой. Джесси на цыпочках пересекла двор и спустилась по мощеной дорожке к Пику, который отвязывал с велосипеда картонную коробку с едой навынос.

– Пойдем на террасу, – прошептал он.