– Так ты предупредишь здешних охранников, чтобы его проводили до выхода? – уточнил Леви, не торопясь выполнять отданное Барнумом поручение.

– Леви, твоя русалка будет в полной безопасности, – заверил тот. – Ты что, сомневаешься?

Немного помедлив, Леви наконец кивнул и удалился.

Добраться до охранников оказалось не так-то просто. В музее Барнум был знаменитостью. Как только Леви отошёл, многие решили с ним побеседовать, поздравить с удачным приобретением русалки, о чём-нибудь спросить или просто пожать руку.

И он увлёкся любимым занятием, что ему удавалось лучше всего – работой на публику. Рассказывал истории о фиджийской русалке, которые якобы слышал от доктора Гриффина. Разбрасывался обещаниями направо и налево, что русалка останется в музее ещё на пять месяцев, так что пусть обязательно приглашают родню из Северной Каролины, Пенсильвании или Теннесси на неё посмотреть. И не уставал соглашаться, что русалка – восьмое чудо света.

Пробил час перерыва, и публику попросили покинуть зал. Когда Барнум сумел отвязаться от последнего собеседника, зал опустел. Странный человек ушёл.

«Ничего, всё обойдётся», – успокаивал себя Барнум, хотя на душе у него скребли кошки. Леви сделает рисунки, и того человека не пустят в музей.

Даже если он как-то умудрится заплатить и снова объявится… тогда Барнум просто объяснит охране, что делать в конце следующего представления. Они выведут странного зрителя и объяснят, чтобы он больше не возвращался. Намёк на то, что годятся любые методы убеждения, вплоть до кулаков, будет совершенно прозрачным.

Амелия выбралась из аквариума и с надеждой взглянула не него.

– Не беспокойтесь, я принимаю меры, – сказал Барнум, отводя взгляд.

Девчонка совсем не стеснялась наготы.

В начале следующего представления он снова заглянул в зал, но странного человека не увидел.

«Ну вот, – подумал он. – Так и знал, достаточно рисунков Леви».

Но поговорив вечером со служащими, он выяснил, что того подозрительного типа с самого утра никто не видел.

– Я узнал его, когда мистер Лайман показал мне рисунок, – сообщил Джеремайя Стюарт. – За день он покупал чуть ли не дюжину билетов. Я всегда удивлялся. А сегодня он появился только один раз. Он что, преступник?

– Очень может быть, – уклончиво ответил Барнум.

Не хватало ещё объяснять всяким молокососам, что этот тип уже до того надоел русалке, что просто в печёнках у неё сидит. – Увидишь его, кликни охрану, чтобы его выпроводили.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Джеремайя.

Амелию не успокоило внезапное исчезновение странного человека. Напротив, тревога только усилилась, и до самого вечера она вглядывалась в толпу, опасаясь его появления.

– Возможно, он передумал, заметив Барнума в вестибюле. Что бы ни затевал, на глазах владельца заведения действовать не решился, – предположил Леви. – Хоть какая-то польза от Барнума.

Но Амелию не покидало чувство, что тот человек так просто не сдастся. Он просто решил действовать исподтишка, и от каждой шевельнувшейся тени у неё замирало сердце.

В тот вечер она по секрету рассказала Черити, что не хочет оставаться в отеле.

– Знаю, Барнум считает, что это нужно для пользы дела, – сказала Амелия. – Но я боюсь там находиться даже с охраной.

– Я поговорю с Тейлором, – пообещала Черити.

Пригрозив бросить Барнума, Черити заметно переменилась, стала уверенней в себе, в своих силах.

– Мы с Леви добьёмся вашего возвращения сюда до завтрашнего вечера, – пообещала Черити. – Сегодня вы ночуете в гостинице в последний раз.

Амелия склонила голову Черити на плечо.

– Благодарю вас.

Кэролайн, заметив, как они прижались друг к другу, тут же уселась рядом и положила голову на плечо Амелии. Черити засмеялась.

– Что, никому не отдашь свою русалку? – спросила она.

– Никому, – ответила Кэролайн и ревностно обняла Амелию.

Амелия погладила девочку по голове и пожалела, что не может остаться с подругами в тишине и покое.

– Потерпите ещё только один вечер, – попросила Черити. – Тейлора не так – то просто уговорить. Вы ведь знаете, как он любит разглагольствовать по утрам с журналистами.

– Да, – согласилась Амелия.

Когда пришло время возвращаться с Леви через дорогу в отель, Амелии так не хотелось уходить. Она с необъяснимой пылкостью обняла Черити, и когда они расстались, в глазах Черити стояли слёзы.

– Амелия, – вздохнула она.

– Не задерживай её. До утра уж недалеко, скоро вернётся, – велел Барнум.

– Тейлор, позволь ей сегодня остаться, – попросила Черити. – Мы ведь не знаем, куда пропал тот человек, мало ли что он затевает.

– Может, уже насмотрелся на русалку, а может деньги кончились, – предположил Барнум. – Если попробует сунуться в музей, его не пропустят. Черити, не стоит волноваться по пустякам.

Амелия поняла, что по мнению Барнума инцидент был исчерпан, и задним числом ему казалось, что тот тип был вовсе не так уж и опасен, и эта история – всего лишь выдумка истеричной дамочки, а теперь и жена подхватила эту болезнь.

– Черити, обещаю, я присмотрю за ней, – пообещал Леви.

Черити пронзила его суровым взглядом.

– Уж постарайся, Леви Лайман, а то я никогда тебе не прощу.

Она ещё разок обняла Амелию и поцеловала в щеку.

– До завтра.

Похоже, этими словами Черити хотела выразить надежду, но они прозвучали, как заклинание, как молитва, оберегающая от тёмных сил. Амелия не знала, к кому обращаются с такими молитвами, но втайне надеялась, что их услышат.

Амелия с Леви вышли из гостиной, и Барнум с Черити прикрыли за ними дверь. Амелия помедлила на пороге прихожей, прежде чем выйти в ночь.

– Леви, – позвала она.

На душе было так неспокойно, от переполнявших чувств сдавило горло, защипало в носу и навернулись слёзы. Ей столько хотелось высказать, поведать ему о том, как теплеет на сердце всякий раз, когда он берёт её за руку, старается развеселить или лишний раз приносит полную сахарницу, чтобы подсластить чай.

Она не находила слов, чтобы выразить, как привыкла каждый день высматривать его в толпе и радоваться взмаху руки, как её успокаивала уверенность в том, что он всегда где-то рядом и вот-вот появится. Как признаться в том, что подозревает о его чувствах, и как ей нравится его честность и искренность, и как после смерти Джека она даже представить не могла, что её может так тянуть к другому мужчине.

Пожалуй, не вовремя она наконец разобралась в этих чувствах, что так долго скрывала от самой себя после того разговора в номере отеля, когда он начал извиняться за то, в чём даже не был виноват.

Леви взглянул на неё, по-своему истолковав выражение её лица, и погладил по плечу.

– Амелия, можете из-за него не переживать. Я обещал Черити вас оберегать, и своё слово сдержу.

– Дело не в этом, – прошептала она и прильнула к его губам.

Язык выдал его удивление, нерешительность и наконец наслаждение, и в душе Амелии вспыхнуло ответное чувство, разгораясь всё сильней.

Оторвавшись от него, она заглянула ему в глаза.

– Почему сейчас? – спросил он.

– Потому что хочу, чтобы ты знал, – ответила она.

Он воспринял это с той же готовностью, как и всё, что её касалось, она взяла его под руку, прильнув чуть ближе, чем полагалось правилами приличия, и они направились к отелю.

Но их подстерегал человек с горящим взором.

Глава двенадцатая

Он вдруг возник из темноты, и Амелия лишь за мгновение перед вспышкой заметила дуло револьвера. В нос ударило пороховой гарью. Леви закричал, но в ушах Амелии звучал лишь голос того человека с горящим взглядом, слабый, гнусавый, которому не давала умолкнуть лишь истовая вера:

– «Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы»[2].

Кровь залила платье, всё тело пронзила острая боль, и Амелия рухнула наземь, недоумевая, как же так, ведь она считала, что не может просто истечь кровью. Она же думала, что смерть ей вообще не грозит.

Пуля попала в живот, внутри всё полыхало огнём, а разум жгли слова человека с горящими глазами. Амелия не желала мириться с мыслью о том, что оказалась всё-таки смертной, только не теперь, когда обрела Леви и избавилась от одиночества.

Перед глазами мелькнули туфли Леви, послышался смачный глухой удар в челюсть, но фанатик не умолкал, даже не запнулся, охваченный пламенем, пожиравшим его изнутри. Амелия слышала треск этого пламени, и её охватила жалость к несчастному, ведь ему было некуда деваться, и он ничего не мог поделать с чадящим жаром в душе, оставалось лишь передать его кому-то ещё, чтобы вспыхнул ещё один пожар.

– «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство… Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют».

– Леви, – позвала Амелия или только подумала, что позвала.

«Леви, не надо. Леви, помоги. Помоги. Мне больно».

Слова прозвучали так тихо, что она едва расслышала собственный голос. А может, они так и не сорвались с губ, как будто застряли на языке.

Удары всё не стихали, эти нескончаемые чавкающие звуки кулаков Леви, разбивающих в кровь лицо незнакомца.

– Леви, – позвала она.

«Помоги мне, я горю».

Но эти слова не долетели до Леви, потому что изнутри её пожирало пламя, и голос затерялся в дыму. Тут дверь дома Барнума распахнулась, и раздался долгий, бесконечный крик Черити.

* * *

– Никаких улучшений, – заключил Леви.

Доктор Грэм появился из комнаты Амелии с таким серьёзным видом, что нужды в словах уже не было. Черити стояла рядом с Леви, теребя в руках носовой платок. Все три дня после ранения Амелии глаза у Черити были на мокром месте.

Кэролайн целыми днями не выходила из своей комнаты, просто лежала на кровати, глядя в потолок. Она почти ничего не ела, разве что несколько кусочков тоста, а с отцом не разговаривала вовсе.

Наверное, Кэролайн услышала, как Черити кричала на Барнума, обвиняя его в случившейся беде, мол, если бы он только к ней прислушался, Амелия не оказалась бы на улице в столь поздний час и не получила бы пулю от того сумасшедшего.

Барнум что-то мямлил в ответ, лепетал в своё оправдание, что он-де сделал всё что мог, но Черити не сомневалась, что злодею никогда бы не представилась такая возможность, если бы Барнум прислушивался хоть к кому-нибудь, кроме самого себя.

Кэролайн, которая всегда поддерживала мать, с такой ненавистью пронзила Барнума взглядом, что тот осёкся и оправдываться больше не пытался.

Доктор покачал головой.

– Лихорадка всё никак не проходит, так что кровопускание делать опасно. Кто знает, как это подействует на организм русалки.

Доктор Грэм извлёк из живота Амелии свинцовую пулю, но на большее не решался. Леви не знал, то ли он искренне переживает из-за непредсказуемого влияния на Амелию человеческих лекарств, то ли отчаянно трусит перед Барнумом, который может его обвинить в ухудшении состояния пациентки. Возможно, доктор решил, что в случае смерти русалки Барнум его засудит.

Кроме того, доктор заблуждался, считая Амелию собственностью Барнума. Ни Леви, ни Черити даже не потрудились ввести его в курс дела. Леви, например, вообще было все равно, что этот человек думает, лишь бы помог Амелии поправиться.

Только никаких улучшений заметно не было.

– Я сменил припарку и оставил пузырёк с настойкой опия на случай, если она очнётся и будет мучиться от боли, – сказал Грэм, надевая шляпу и плащ.

– Вы думаете, это возможно? Она очнется? – спросил Леви.

Доктор Грэм посмотрел на Черити, с надеждой глядевшей на него, и покачал головой.

– Советую приготовиться к худшему. Медицина тут бессильна.

Черити разрыдалась, уткнувшись носом в платок и вышла. Леви проводил доктора Грэма до двери. Он кое-как сдерживался, чтобы не нагрубить, но в душе так и кипела необъяснимая злость. Он был уверен, что доктор Грэм способен на большее, если бы как следует постарался… в конце концов, для этого не обязательно быть знатоком биологии русалок. Да такого специалиста и не сыскать на всём белом свете. Неужели лучше всё пустить на самотёк, и пусть Амелия умирает из-за опасений врача?

Леви вошел в спальню, где с закрытыми глазами лежала Амелия. В комнате стоял тошнотворный запах болезни и смерти, сладковато-кислый дух разложения, навевающий мысли об опавшей листве.

Леви приподнял повязку с припаркой, наложенной доктором, чтобы осмотреть рану. Из отверстия в животе сочилась зеленоватая дурно пахнущая жижа, по коже вокруг него расходились тёмные полосы, словно побеги, с каждым днём разрастаясь всё дальше.

На коже блестели бисеринки пота, взмокшие волосы слиплись, но губы совсем запеклись. На резко осунувшемся лице выступили острые скулы, как у того одержимого, что её ранил.

Его звали Илия Хант. Услышав крик Черити, репортёры, ночи напролёт шнырявшие в «Парк-отеле» в надежде на сенсацию, наконец добились своего. Они прибыли на место раньше полиции, раньше врача, даже успели увидеть, как Леви молотил Ханта до полусмерти. Увидели на земле окровавленную Амелию, и по мотивам «сообщений очевидцев о состоянии русалки» на следующий день передовицы газет пестрели жуткими циничными рисунками.

Ночной патруль появился после того, как Барнум подхватил Амелию на руки и унёс в дом, захлопнув дверь перед носом собравшихся репортёров.

Вместо Барнума и истекающей кровью русалки журналисты столпились вокруг Леви, вцепившегося в бесчувственную руку Ханта, но Леви не проронил ни слова, не спуская с Ханта сурового взгляда до самого прибытия патрульного, который отправил нарочного за констеблем.

Тем временем Хант пришёл в себя и снова начал вещать. Устав выслушивать весь этот бред о том, что прегрешения караются смертью, об искушении женским телом, Леви изо всех сил встряхнул Ханта за плечи и велел замолчать.

Журналисты запротестовали, пусть говорит, мол, имеет право рассказать о себе, спросили Ханта, почему он напал на русалку, но тот только твердил, что возмездие за грехи есть смерть, и что русалка послана Дьяволом, дабы возбуждать в человеке нездоровые желания.

– Желание прелюбодействовать с морской тварью, зверем с женскими чертами противоестественно, – изрёк Илия Хант.

Леви было невыносимо тошно находиться подле этого сумасшедшего с пеной на губах и праведным блеском в глазах.

Илию Ханта увезли в городскую тюрьму до самого суда за покушение на убийство. А тем временем несколько предприимчивых репортеров подкупили охрану, чтобы получить возможность поговорить с человеком, стрелявшим в русалку. Репортёры с нетерпением предвкушали судебный процесс по делу об убийстве (пусть даже о покушении на убийство), ведь такая сенсация гарантировала распродажу многотысячных тиражей.

То, что на первых полосах всех газет появятся одинаковые статьи, было совершенно неважно. Читатели обожают скандальные истории с кровопролитием и сумасшествием, а в данном случае всего этого было в избытке, да сверх того в деле ещё замешаны русалка и Ф. Т. Барнум.

Леви не было дела ни до самого Илии Ханта, ни до причин его поступка, ни даже до судебного дела, он изо всех сил надеялся, что оно не станет делом об убийстве, ведь это будет означать, что Амелия умерла, а эта мысль была для него невыносима.

А ещё Леви до смерти надоели репортёры. Для них он исполнял роль доктора Гриффина, в этой роли помыкал ими, как хотел. Но став самим собой, он устал от их навязчивости, суеты, упрямства, когда никак не удавалось от них отвязаться даже после отказа разговаривать.

Барнума, однако, Хант озаботил тем, что тот, по его словам, своим фанатизмом вдохновил «других истовых чтецов Библии, выползших из всех щелей».

Теперь каждый день перед музеем проходили демонстрации добродетельных христиан, мужчин и женщин, цитирующих Священное Писание и несущих плакаты с обвинительными лозунгами о попустительстве греха. Музей забрасывали письмами с гневными выпадами в адрес Барнума за представления якобы с участием обнажённой женщины.

Другие корреспонденты присылали письма в защиту русалки, рассказывали о восхищении, которое им довелось испытать при виде воистину сверхъестественного Божьего творения. Такие письма Барнум любил читать, но их количество было гораздо скромнее злобных выпадов.

Музей был закрыт на неопределённый срок, потому что невозможно было отбиться от скандирующей толпы христианских праведников. Они ломились в двери и рассыпались по музею, не покупая билетов. Шныряли по залам и портили настроение посетителям. Наконец терпение Барнума лопнуло, и он закрыл музей полностью.

На следующий день в «Глашатае» появился заголовок: «БАРНУМ ОБЪЯВЛЯЕТ ТРАУР ИЗ-ЗА РУСАЛКИ И ЗАКРЫВАЕТ МУЗЕЙ».

По этому поводу Барнум лишь презрительно фыркнул, хотя про себя порадовался, что в кои-то веки его не стали поливать грязью, как все прочие, кто выставлял его рассадником греха.

Леви взял Амелию за руку. Её рука безвольно лежала в его ладони, Амелия не реагировала на прикосновение. Дыхание было таким слабым, что он начинал сомневаться, жива ли она, и приходилось напряжённо прислушиваться к легчайшему движению воздуха, склоняясь к самым её губам. Она так исхудала, словно съёжилась, и в своём оцепенении совершенно не походила на его русалку. На его Амелию.

А может, уже никогда не станет прежней, ибо на врача никакой надежды. Надо было Леви изучать медицину, а не право, сейчас бы чем-нибудь помог Амелии.

Дверь открылась, и Леви торопливо вытер рукавом лицо, ожидая увидеть Черити. Но на пороге появилась Кэролайн с таким серьёзным выражением на милом личике, что у Леви сжалось сердце.

– Мама снова плачет, – сообщила Кэролайн. – Без остановки. Это потому что Амелия умирает?

Леви никогда не врал Кэролайн. Что-то в этой маленькой девчушке не позволяло ему кривить душой. Амелия ему тоже как-то призналась, что почувствовала это в первую же встречу со старшей дочкой Барнума. Когда Кэролайн потребовала ответа, настоящая ли она русалка, Амелии пришлось признаться.

– Доктор считает, что Амелия не выживет, – сказал Леви.

Кэролайн подошла к кровати и взяла Амелию за другую руку.

– Почему?

– Он не понимает, что с ней. Не знает, как лечить.

– Окажись Амелия среди своих, ей бы точно помогли, – сказала Кэролайн. – У русалок должны быть врачи, верно? Может, просто отнести её к океану, и её найдут?

При этих словах Леви грустно улыбнулся, представив целую процессию русалок, явившихся из океанской пучины, да ещё с носилками для своей блудной дочери. Потом замер.

«Вернуть её в океан.

Вернуть её в океан.

Вернуть её в океан».

Конечно! Господи, какой же он дурак! Ведь он же видел собственными глазами, что, превращаясь в русалку, Амелия словно выворачивается наизнанку, как будто у неё внутри находится совершенно другое существо. И сама Амелия догадывалась и рассказывала о том, что эти превращения возвращают ей молодость.

Если опустить её в воду, она превратится в русалку и при этом, возможно, исцелится, как будто и не было никакого ранения.

Заметив пристальный взгляд Кэролайн, Леви понял, что она уже придумала, как помочь беде, потому и встала с постели, чтобы втолковать глупому взрослому дяде – морское создание может исцелиться, только вернувшись в море.

– Только папе не говорите, – предупредила Кэролайн. – А то он не разрешит.

Да, скорее всего Барнум будет возражать. От изнеможения Леви даже не пытался предположить, что взбредёт Барнуму в голову, но это же Барнум, он всегда что-нибудь да придумает. А все дело в том, что предложение исходит не от него.

– А вот маме можно, – предложил Леви.

– Конечно. Без неё всё равно ничего не получится. Пока нас не будет, ей придётся делать вид, что мы на месте, – согласилась Кэролайн.

Она вдруг показалась Леви такой взрослой, совсем не похожей на ту маленькую девочку, которая закатывала истерики, когда Амелия только появилась в их доме.

– А ещё извозчику придётся заплатить, – сказала Кэролайн.

– Об этом не беспокойся, – ответил Леви. – Деньги водятся не только у твоего отца.

* * *

В условленное время вынести Амелию из дома прямо под носом у Барнума оказалось проще простого. Тот целыми днями просиживал в музее за своим письменным столом, а этим вечером и вовсе не явился к ужину, так что в его отсутствие заговорщикам даже не пришлось скрывать свои планы.

Днём Черити наказала кухарке пойти подрядить извозчика, чтобы ждал их после полуночи в трех кварталах от дома. Хотя они выйдут из музея очень поздно ночью, всегда можно наткнуться на какого-нибудь проныру-репортера. Добропорядочные христиане с наступлением темноты сидят по домам и предаются молитвам. В столь поздний час после ужина Леви ни разу в жизни их не встречал.

Черити и Кэролайн облачились в самые тёмные платья и покрыли головы. Леви завернул Амелию с головой в одеяло, чтобы её белая кожа, отсвечивающая при луне, не бросалась в глаза. Даже на открытом воздухе запах от раны в животе был не из приятных, но в закрытом экипаже стал просто невыносимым.

Леви крепко держал Амелию у себя на коленях, чтобы от тряски по булыжной мостовой она не скатилась на пол. По пути до экипажа она ни разу не шелохнулась у него на руках и не издала ни единого звука, так что он уже боялся не опоздали ли они со своей затеей. Судя по обеспокоенному лицу, Черити терзалась теми же опасениями.

Извозчик остановился недалеко от пристани, как раз там, где Леви обнаружил Амелию после первого представления в Концертном зале. Ему пришла странная суеверная мысль, что это место волшебное, их с Амелией место, которое она узнает и очнётся от смертельного забытья.

Леви заплатил извозчику и попросил подождать их.

– Чего там у вас? Покойник? – спросил извозчик, показывая на неподвижную Амелию, завёрнутую в одеяло.

– Нет, дама занедужила, – ответил Леви.

Извозчик скорчил недоверчивую мину, словно хотел показать, что не поверил ни единому слову, впрочем, его это никоим образом не касалось. Пожав плечами, он выудил из кармана сюртука бутылку, и Леви понадеялся, что тот решил остаться. Ему не очень-то хотелось добираться вместе с Черити и Кэролайн пешком по улицам Нью-Йорка в столь поздний час. Он даже не представлял, как объяснит это Барнуму, особенно в случае неудачи с исцелением Амелии.

Леви отнёс Амелию до края пристани в сопровождении молчаливых Черити и Кэролайн. Дойдя до самой воды, он развернул одеяло. Ночную рубашку они сняли с русалки ещё раньше, до выхода из дома, по настоянию Кэролайн, которая считала, что одежда только помешает превращению.

Леви оглянулся на Кэролайн, и та утвердительно кивнула. Тогда он поднял Амелию, поцеловал в покрытый испариной лоб и бросил в воду. Потом отступил на пару шагов, и Черити с Кэролайн схватили его за руки.

– Как же мы поймём? – воскликнула Черити. – Долго придётся ждать?

Леви покачал головой.

– Не знаю. Превращение… да вы всё сами видели. Стоит ей только коснуться воды, и готово.

– А если в воде она обернётся русалкой, то тут же поправится, – заявила Кэролайн. – Она же не бросит нас тут переживать, а сразу вернётся.

– Откуда ты знаешь, Кэролайн? – в отчаянии спросила Черити.

– Ну мама, просто знаю, и всё, – ответила та.

При тусклом свете луны они втроём вглядывались в тёмную, мерно вздымающуюся водную гладь и ждали.

И вдруг в нескольких футах перед ними из воды показалась ладная точёная фигурка с длинными волосами, отливающая серебром, и дугой взметнулась в воздух.

На мгновение она показалась целиком, от макушки до кончика хвоста, и Леви заметил, что она зажмурилась с выражением абсолютного блаженства на лице. Он вспомнил, что ей уже давно не доводилось порезвиться на океанских просторах. Очень давно.

Раздался всплеск, и Амелия вновь скрылась под водой.

Черити устремилась к самому краю пристани и принялась звать русалку:

– Амелия! Амелия!

Леви положил руку ей на плечо. Она была так напряжена, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Она даже не чувствовала облегчения от того, что Амелия жива, только материнское отчаяние птицы, чей птенчик выпал из гнезда.

– Не беспокойся, мама, она вернётся, – успокоила Кэролайн.

– Да откуда ты знаешь? – воскликнула Черити с непреходящим отчаянием в голосе.

– Мама, ну я же говорила, просто знаю, и всё, – ответила Кэролайн, которая в отличие от матери казалась совершенно уверенной.

– Амелии захочется несколько часов поплавать, – предположил Леви. – Возвращайтесь-ка домой, пока Барнум не спохватился.

– Он не обратит внимания, – сказала Черити. – Он так упивается своим горем из-за закрытия музея, что не замечает ничего вокруг.

Леви усадил Черити и Кэролайн в экипаж.

– А болящая как же? Концы в воду и ага? – съязвил извозчик. – Оно понятно, нынче похороны – удовольствие дорогое.

Леви не удостоил его ответа. Чем меньше подробностей, тем лучше. Если повезёт, наутро с похмелья извозчик про них даже не вспомнит.

– Ну что ж, раз Амелия поправилась, значит, музей можно открывать на радость Барнуму, – сказал Леви.

Черити покачала головой.

– Вряд ли. Пока вокруг толпятся эти узколобые фанатики Священного Писания, поносящие Барнума на чём свет стоит, обвиняющих его во всех грехах, музей открыть не получится.

– Чёртов Хант, – выругался Леви.

– Леви, выбирай выражения при детях, – укорила Черити.

– Прошу прощения, – извинился Леви.

– Впрочем, нельзя не признать, этот человек натворил столько бед, что нам и не снилось.

– Рано или поздно музей всё равно придётся открывать, – заметил Леви.

– Конечно, – согласилась Черити. – Ведь он куплен на заёмные средства, а Барнум очень щепетилен в таких вопросах. Иногда кажется, что его интересует только нажива сама по себе, но он очень не любит влезать в долги и не допустит просрочки выплаты.

– Это точно, – кивнул Леви.

Ещё бы он не знал. Барнум частенько говорил о займе, особенно в первые дни после открытия музея. А после того как поток посетителей возрос втрое, Барнуму начали мерещиться золотые горы, и он стал мечтать не только о погашении ссуды, но после стольких лет в долгах наконец зажить на широкую ногу.

– Продолжать выступать в музее Амелия не сможет, по крайней мере поначалу, – сказал Леви. – Если открывать музей с её представлением, обязательно найдётся тот, кому это не понравится.

Надо же, сколько всякой шушеры повылезало на свет божий из-за этого Илии Ханта, подумалось Леви. Не будь его выходки, дело бы ограничилось несколькими жалобами или обличительными заметками в газетах, но после покушения на Амелию продолжать представления с русалкой стало невозможно.

– А если не будет представлений, Амелии придётся уехать? – забеспокоилась Кэролайн. – Я не хочу, чтобы она уезжала.

– Когда-нибудь придётся, – сказала Черити. – Её дом в океане, а не среди людей.

– Я хочу, чтобы она ещё немного пожила с нами, – заявила Кэролайн.

– Я тоже, родная, – согласилась Черити, поглаживая дочь по голове.

«И я», – подумал Леви.

Благополучно проводив Черити и Кэролайн домой, Леви захватил для Амелии кое-какую одежду и вернулся на пристань. Добираться туда было не так уж долго, особенно в одиночку.

Русалку он заметил ещё на подходе к пристани. Она плескалась у самых свай и тоже его заметила, когда он приблизился к краю.

Её лицо покрывала серебристая чешуя, зубы заострились, словно иглы, но глаза, родные глаза Амелии сияли во тьме, и Леви охватила такая страсть, что он едва удержался на ногах.

– Амелия, – позвал он.

Когда она вскарабкалась на настил, серебристая чешуя обернулась перламутром кожи без малейшего следа от злосчастного выстрела, такой же гладкой и безупречной, словно у новорождённой, как при каждом превращении.

Амелия припала к его губам, даже не успев одеться, и никак не могла оторваться, а он ласкал её мерцающее тело с ног до головы, куда только мог дотянуться, хоть и сознавал, что этого делать не стоит, только не здесь, где можно попасться на глаза посторонним.

Наконец прервав поцелуй, она так озорно и обольстительно улыбнулась, что он в который раз чуть не потерял голову.

Он собрал выскользнувшую из рук одежду и подал ей, не в силах вымолвить ни слова. Она улыбнулась ещё шире и, глядя ему в глаза, медленно, неторопливо начала слой за слоем облачаться в те доспехи, что скрывают женские прелести от взоров мужчин.

Он галантно подставил локоть, она взяла его под руку, и в тихий предрассветный час они отправились домой.

Глава тринадцатая

Прошло несколько дней.

– Знаете, мисс Амелия, я всё ломаю голову над нашей проблемой, – сообщил как-то вечером после обеда Барнум.

– Над какой именно, мистер Барнум? – уточнила Амелия, пристально уставясь на него. Леви и Черити тоже с любопытством покосились на Барнума, но на сей раз тот не стушевался, значит решил чего-то добиться. Амелии оставалось лишь надеяться, что его план не принесёт ей новых бед.

– Проблема устроить выставку русалки без самой русалки, – пояснил Барнум. – Для поддержания интереса публики на первое время сгодится та мумия, что привёз Мозес. Но продолжать представление в аквариуме решительно невозможно, пока вокруг толпятся эти праведные святоши, приравнивающие Американский музей Барнума к какому-то борделю. Прости, Черити.

Амелия отметила про себя, что извиниться перед ней он не удосужился.

– Но вы подписали контракт и хотите заработать денег. А, просиживая у меня в гостиной, так не получится.

Продолжать он не стал, но намёк был предельно прозрачен: «…просиживая у меня в гостиной, поглощая мою еду, попивая моё вино, только занимая лишнее место, когда следовало бы завлекать в музей толпы посетителей».

– И какое же решение вы предлагаете, мистер Барнум? – спросила Амелия.

– Устроим вам гастроли, – торжественно провозгласил Барнум.

– Гастроли?

«Гастроли», – подумала Амелия. Возможность поездить по стране, повидать другие города, интересные места. О чём-то подобном она давно мечтала – путешествовать по всему свету, любоваться его чудесами, хотя теперь эта мечта уже не казалась столь заманчивой. Впрочем, сейчас её жизнь словно замерла, как после гибели Джека, и поездка на гастроли может стать толчком к переменам.

Черити была в замешательстве.

– Но, Тейлор, какие гастроли? Ты же вечно жалуешься, мол, столько мороки соорудить для неё аквариум, а тут его придётся ещё и перевозить из города в город!

– Черити, я всё продумал, – успокоил её Барнум.

Он был так доволен самим собой, что Амелия чуть не расхохоталась. Очевидно он провёл не один час, вынашивая свой план, и прямо предвкушал возможные вопросы и возражения.

– Можно построить фургон, обычный фургон с деревянными стенками, и проконопатить, как бочку или корабль. А чтобы люди смотрели на Амелию, в одной стенке сделать прозрачное окно.

– Пожалуй, в фургоне будет слишком тесно, – заметил Леви. – Амелии там даже не развернуться! Как ей плавать?

– Она не будет плавать целый день, как в музее, – ответил Барнум. – Можно сделать выступление перед публикой, как раньше. Устроить позади фургона занавес, поставить там лестницу. Там Амелия разденется и прыгнет в воду, в этот момент её толком не разглядят, точь-в-точь как в Концертном зале.

– Не знаю, мистер Барнум, – вздохнула Амелия. – Нырнуть в такой крошечный аквариум размером с фургон не так-то просто. И где мы будем выступать? На улице?

– С фургоном получится только на открытом воздухе. Но вокруг придётся ставить какой-нибудь шатёр, или что-нибудь в этом роде, чтобы закрыть аквариум, иначе никто не станет платить.

– А вода? – спросила Амелия. – Откуда каждый день брать морскую воду для аквариума?

– Я и об этом подумал, – ответил Барнум. – Мы ограничим гастроли городами вдоль побережья. За вами поедет второй фургон, гружёный бочками. Когда вы прибудете в очередной город, он отправится за водой к океану, чтобы наполнить аквариум. После выступления эту воду можно слить, чтобы путешествовать налегке, а на новом месте набрать свежей.

– И сколько понадобится рабочих для этой затеи? – спросил Леви. – Кому-то придётся устанавливать шатёр, расставлять там скамьи для зрителей, каждый день подвозить воду и подготавливать аквариум. Всё это обойдётся недёшево.

Амелии показалось, что упоминанием об издержках Леви пытается остудить пыл Барнума.

Впрочем, она понимала, что Барнуму хочется выжать из неё наибольшую выгоду. Да и по контракту она обязалась выступать.

Только теперь она не жена Джека, не русалка с утёса на морском берегу. И уж точно не «фиджийская русалка», но тогда кто же? Может быть, на гастролях что-нибудь прояснится.

– Если я уеду на гастроли, вы сможете снова открыть музей, – сказала Амелия, – он станет приносить доход в дополнение к гастролям.

– По контракту вам полагается процент с продажи билетов только на ваши выступления, – начал Барнум, но Амелия остановила его взмахом руки.

– Я не требую увеличения оплаты, мистер Барнум. Просто признаю, насколько это мудрое решение. Выставка будет продолжать работать, музей снова откроется, и в моё отсутствие не станет и повода для нападок.

Барнум опешил, обнаружив, что Амелия с ним согласна. До сих пор он привык, что она ему противоречила на каждом шагу.

– Амелия, вы понимаете, на что соглашаетесь? – с озабоченным видом спросила Черити. – Ведь все тяготы путешествия лягут на ваши плечи, а не Тейлора.

Амелия кивнула.

– По-моему, сейчас это наилучший выход. Мистер Барнум прав. Не могу же я вечно прятаться в вашей гостиной.

Черити взяла Амелию за руку.

– Мы с Кэролайн будем по вас скучать.

– Я тоже, но мы ведь расстаёмся не завтра. По крайней мере, надеюсь, что так, – усмехнулась Амелия.

Барнум расплылся в хитрой улыбке коммерсанта.

– Вы отправитесь, как только я закончу с необходимыми приготовлениями. Я уже договорился с одним корабельным плотником, он поможет соорудить водонепроницаемый фургон.

– Выходит, вы ничуть не сомневались в моём согласии, мистер Барнум, – заметила Амелия, хотя этого следовало ожидать.

Барнум всегда обожал иметь лишний козырь про запас.

– Вы девушка умная. Я предполагал, что рано или поздно, вы согласитесь с моей точкой зрения.

* * *

Леви и Амелия стояли в прихожей Барнума, в единственном месте, где Черити разрешала им уединиться более, чем на несколько мгновений.

Как только она поняла, что между ними возник «роман», как она это называла, то с удвоенной энергией принялась присматривать за Амелией всякий раз, когда Леви появлялся рядом.

– Я ведь вдова, Черити, – убеждала Амелия. – А Леви – человек порядочный.

– Тем более не вводите его в искушение, – отрезала Черити, хотя и с улыбкой, – Амелия, ну сколько можно повторять, вы совершенно не похожи на вдову. Вы словно юная девица, только выпорхнувшая из пансиона.

Наконец Леви взял её за руку, и Амелия потянулась его поцеловать, она целыми днями мечтала об этих мгновениях знакомства с новыми проделками его языка, но он вдруг отстранился.

– Что с тобой? – удивилась она.

У него слегка подрагивали руки.

– Амелия, знаю, ты никогда не полюбишь меня так, как любила Джека.

– Разве я когда…

– Подожди, – перебил он, – подожди, дай мне сказать.

Он глубоко вздохнул, внутренне собираясь с духом.

– Ты наверняка догадалась, что я тебя люблю и уже давно, – признался он. – Понимаю, твоего мужа никто не заменит, да у меня и в мыслях такого не было. Но я всё же надеюсь, что ты хотя бы меня выслушаешь, а не отвергнешь сразу… что ты окажешь мне честь стать моей женой.

Амелия поразилась тому, как эти сбивчивые слова тронули её до глубины души, как трепетное прикосновение показалось важнее кулаков, пущенных в ход для её защиты.

Джек никогда не предлагал выйти за него замуж. Все произошло само собой. Она хотела быть с ним, а чтобы жить вместе, им пришлось пожениться. Признаний в любви не требовалось, потому что Джек доказал свою любовь делом в тот день, когда выпустил русалку из сети на волю.

Если сравнить, то признание Леви не лучше и не хуже, оно по-своему дорого, и даже как-то неловко вспоминать о Джеке в тот момент, когда этот человек, окрылённый надеждой, так тянется к ней всем существом.

– Конечно, я согласна, – ответила она. – Конечно, я стану твоей женой.

В ответ он её не поцеловал, а нежно обнял, зарывшись лицом в распущенные волосы, и тут у неё мелькнула шальная мысль – а ведь это всё благодаря тому сумасшедшему, ведь если бы не его злодеяние, глядишь, она бы так и не осознала, как сильно хочется жить, и не открыла своей любви к Леви Лайману.

Они решили пожениться как можно скорее, и Леви с некоторым трепетом известил Барнума о своих намерениях, но тот пришёл в восторг.

– Ты ведь понимаешь, насколько это облегчает дело? – сказал он. – Теперь ты можешь сопровождать свою жену на гастролях, жить с ней в одном номере, и нам больше не придётся морочить голову из-за отелей, которые не принимают женщин без сопровождения, или из-за мужчин, имеющих на неё виды, потому что она не замужем.

И, помедлив, добавил:

– Поздравляю!

Вскоре в дом Барнума и Черити прибыл священник для совершения надлежащего обряда. Барнум заикнулся было о публичной свадьбе с приглашёнными репортёрами, мол, бракосочетание очистит репутацию Амелии, ведь обвинить в каких-то грехах замужнюю русалку сторонникам Илии Ханта не удастся.

Амелия пресекла эту мысль в зародыше, не дав ей как следует развиться.

– Я не собираюсь выходить за Леви на глазах у всего Нью-Йорка. В моём контракте, мистер Барнум, об этом нет ни слова.

А когда Черити добавила, что брак – дело личное, и, если жених с невестой не желают, чтобы газеты об этом трубили на весь крещёный мир, они в своём праве, Барнуму пришлось смириться.

Леви привёл Амелию в свою скромную квартиру под покровом темноты, в столь же поздний час, как когда-то тайком увозил к океану, чтобы спасти.

Когда он наконец расстегнул многочисленные пуговицы, расшнуровал корсет и коснулся её кожи, обоих бросило в дрожь.

– Как долго я о тебе мечтал, – вздохнул он.

Три дня они не выходили из квартиры, а на четвёртый на пороге объявился Барнум с афишей в руках.

– Всё готово к гастролям, – сообщил он. – Завтра выезжаете.

Той ночью, когда над ней склонился Леви, Амелия почувствовала, как под сердцем что-то шевельнулось.