Эрик заставил себе повернуть к ней голову. В черепе пульсировала алая боль, каждое биение загоняло в него острые осколки. Он часто заморгал.

Лицо матери сморщилось от беспокойства, но он узнал бдительность в ее глазах. Они прибыли совсем недавно — тут всегда были новоприбывшие, — а когда что-то шло не так, на новеньких было легче всего спихнуть всю вину.

— Нужно эвакуировать лагерь, — сказал отец Анники ломающимся голосом. — Если они нашли вчера детей…

— Мы никуда не пойдем, — прорычал улле. — Мы сравняем с землей ту деревню и заберем десять их детей за каждого нашего.

— У нас не хватит солдат для такого нападения. Нам необходимо действовать предусмотрительно…

Голос улле походил на скрежет меча, доставаемого из ножен:

— Мой сын мертв. Как и твоя дочь. Моя предусмотрительность погибла вместе с ними.

— Что вы вообще там делали, Эрик? — несчастно спросил отец Анники.

— Плавали, — он понимал, насколько глупо это звучит.

Улле сердито ткнул в него пальцем.

— Вы не должны были покидать лагерь после наступления темноты!

— Я знаю, — пробормотал Эрик. — Мы просто… Я всего лишь хотел… — мальчик встретился взглядом с матерью и отвернулся, настолько был велик его стыд.

— Дети есть дети, — сказала она.

Улле повернул к ней голову.

— Если мы все же организуем нападение, нам потребуется твоя сила.

— Сперва я должна позаботиться о сыне.

— Его нога почти оторвана. У нас есть целители…

Взгляда его матери было достаточно, чтобы улле умолк, даже несмотря на преизбыток горя и ярости. Такова была ее сила.

Улле подал знак своим людям, и носилки подняли. У Эрика закружилась голова. Нахлынула волна тошноты. Мать взяла его за руку и ласково прижала ее к своей щеке. Он должен был сказать ей.

— Мне жаль, — прошептал мальчик.

На сей раз отвернулась она.

* * *

— Северянам будет удобнее звать тебя Эриком, — сказала его мать, перекрикивая завывания ветра. Тот дул по тропе, напевая свою древнюю песнь и обещая скорую зиму — беспокойный, как мужчина, ворочающийся во сне.

«Им удобнее никак меня не звать», — подумал он, но ответил лишь:

— Почему? Я же должен быть Аркадием.

— Если мы приходим с юга, то тебе нужно южное имя, как Аркадий. Но Эрик легче выговорить. Здесь фьерданцев не меньше, чем равкианцев. Сам увидишь. Итак, как тебя зовут?

— Аркадий. Эрик.

— Откуда ты?

— Из Балакирева.

Она не задавала вопросов, которые всегда интересовали незнакомцев: «Где твой отец?» Разумеется, на него было легко ответить, поскольку ответ никогда не менялся: «Он мертв». Как-то раз он полюбопытствовал у матери, действительно ли это правда.

«Скоро ею будет, — ответила она. — Не успеешь и глазом моргнуть. Ты переживешь его на сотни лет, может, на тысячу, может, на больше. Для тебя он лишь прах».

— Еще раз. Как тебя зовут?

— Эрик.

— Откуда ты?

— Из Балакирева.

Так они и продолжали, пока поднимались по горе. На самом деле это было предгорье, одна из холодных и тихих вершин, коими знаменовалось самое начало хребта Эльбьен. Два дня назад мать показала ему маршрут на карте, после чего ушла вперед, чтобы убедиться, что им будут рады в лагере гришей. Гриши настороженно относились к чужакам, так что они никогда не знали наверняка, как их встретят.

Мать оставила его в палатке, укрытой старой шкурой для маскировки, с рационом на два дня: овсяным брикетом и рассолом, в котором можно будет его замачивать. С собой забрала только фонарик. Мальчик не осмелился попросить его оставить — в конце концов, он уже слишком взрослый, чтобы бояться темноты. Поэтому он не спал две ночи и считал минуты до рассвета, свернувшись под меховым одеялом и слушая завывания волков.

Когда мать вернулась, они отправились в горы. Аркадий. Эрик. Он повторял новое имя снова и снова — сначала вслух, потом мысленно, в такт каждому шагу, пока оно не перестало заставлять подолгу задумываться, казаться чужим, и он не стал просто Эриком. Мальчиком с юга; мальчиком, который исчезнет через неделю или месяц и растворится в новом имени, новой истории. Мать подстрижет, покрасит или обреет его налысо. Так они и жили, путешествуя с место на место. Учились, чему могли, а затем шли дальше, старательно заметая следы. Мир был небезопасен для гришей, и особенно — для них двоих.

Ему исполнилось всего тринадцать, но у мальчика уже была сотня имен — по одному на каждый поселок, лагерь и город — Иосиф, Антон, Стас, Кирилл. Он свободно говорил на шуханском и керчийском, но вот его фьерданский еще требовал доработки. Так далеко на севере сообщества гришей хорошо друг друга знали, так что он будет Аркадием, а северяне будут звать его Эриком.

— Вон он, — сказала его мать.

Лагерь гнездился в небольшой долине между двумя высокими горами — просто кучка низеньких, покрытых торфом хижин с дымящимися трубами. Все они кучились вокруг длинного и узкого шалаша из толстой древесины.

— Мы могли бы перезимовать с ними, — сказала она.

Мальчик недоуменно уставился на мать, не сомневаясь, что ослышался.

— Как долго? — наконец спросил он.

— До оттепели. Улле могущественный шквальный и сражался с новыми фьерданскими охотниками на ведьм. Нам бы не помешало почерпнуть от него все, чему он может научить.

«До оттепели». Это где-то три, может, четыре месяца. В одном месте. Эрик посмотрел вниз на маленький лагерь. Здесь зимы суровые, ночи долгие и ужасно холодные, а деревня отказников, которую они обошли по пути сюда, находилась опасно близко. Но он знал ход мышления своей матери. Когда начнутся снегопады, никто не рискнет заходить так глубоко в горы, даже ради охоты. В лагере будет безопасно.

Эрику было все равно. Он бы жил и рядом с оврагом для мусора, если бы это подразумевало крышу над головой, теплую пищу и пробуждение в одной и той же комнате каждое утро, без страха и попыток вспомнить, где он.

— Ладно.

— Ладно? — мать фыркнула. — Я заметила, как просияло твое лицо. Только помни, чем дольше мы задерживаемся в одном месте, тем осторожнее ты должен себя вести. — Он кивнул, и она вновь взглянула на лагерь. — Гляди, сам улле вышел нас поприветствовать.

К ним навстречу вышла группа мужчин.

— Кто они? — спросил Эрик, следуя за матерью вниз по тропинке.

— Они зовут себя старейшинами, — она посмеялась. — Кучка стариков, которые вечно поглаживают бороды и хвалят друг друга за свою мудрость.

Улле было легко узнать среди них. Не мужчина — настоящий великан! Его широкие плечи облекали черные шкуры, рыже-золотистые волосы были заплетены и доставали чуть ниже плеч, как принято на севере. На фьерданском «улле» значило «вождь». От равкианцев в них мало что осталось.

— Добро пожаловать, Лена! — басовито поприветствовал улле, направляясь к ним. Эрик практически пропустил мимо ушей новое имя матери. Для него она всегда была «мама», «мадрая». — Как прошло ваше путешествие?

— Утомительно.

— Вы срамите меня как хозяина. Старейшины с радостью бы отправили людей и лошадей, чтобы забрать Эрика.

— Ни со мной, ни с моим сыном не нужно нянчиться.

Но Эрик знал, что дело не только в этом. Он давно понял, что существовала вторая Равка — тайная страна скрытых пещер и пустых карьеров, заброшенных деревушек и забытых пресноводных родников. Места, в которых можно спрятаться от бури или атаки, куда можно попасть одним человеком, а выйти замаскированным под другого. Если бы старейшины отправили с его матерью своих людей, ей бы пришлось рассекретить их засидку, а она никогда не выдавала укрытие или возможный путь для отступления без надобности.

Улле повел их в хижину и отодвинул сшитые лосиные шкуры, за которыми прятался зазор между дверью и грубой деревянной притолокой. Внутри было уютно и тепло, хоть и сильно воняло мокрой шкурой и чем-то, чего Эрик не узнал.

— Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — сказал улле. — Сегодня мы поприветствуем вас пиром, но скоро начнется собрание старейшин, и для нас будет честью, если ты тоже его посетишь, Лена.

— Неужели?

Улле стушевался.

— Некоторые из них против, чтобы на встрече совета присутствовала женщина, — признал он. — Но они были в меньшинстве при голосовании.

— Честность — всегда похвальна, улле. Теперь я знаю, скольких дураков мне придется переубедить.

— У них свое видение, а ты не только женщина, но и… — он прочистил горло, — они боятся, что ты в некотором смысле противоречишь природе.

Эрик ничуть не удивился. Когда остальные гриши узнавали силу, которой обладали они с матерью, то за этим следовало всего две реакции: страх или алчность. Либо они бежали от нее, либо желали завладеть ею. «Таков баланс, — всегда говорила его мать. — Страх — могущественный союзник, но если подкармливать его слишком часто, наделить слишком большой силой, он обернется против тебя». Она предупреждала, что, демонстрируя свои способности, нужно соблюдать осторожность и никогда не делать этого в полной мере. Она уж точно никогда не использовала разрез, если ситуация не была критической.

Для него это не проблема, горько подумал Эрик. Он пока не освоил разрез, в то время как его матери это удалось, когда она была вдвое моложе него.

Она вскинула бровь.

— Первые люди считали медведей — монстрами. Моя сила незнакома, а не противоестественна.

— Медведь так или иначе опасен, — заметил улле. — У него все равно есть когти и клыки, чтобы раскромсать человека.

— А у людей есть копья и сталь, — резко парировала она. — Не пытайтесь изобразить из себя беспомощных жертв, улле.

Эрик заметил вспышку ярости на лице мужчины от ее неуважительного тона. Но затем он рассмеялся.

— Мне нравится твоя свирепость, Лена, но сжалься над стариком.

Мать Эрика почтительно склонила голову.

— Что ж, Эрик, — обратился улле, — как думаешь, тебе будет тут комфортно?

В его глазах была смешинка, и мальчик знал, что должен улыбнуться.

— Дер гит фэр растьель, — ответил он традиционным приветствием на фьерданском, а затем повторил на равкианском: — Мы благодарны за ваше гостеприимство.

Улле это будто слегка позабавило, но он ответил, как подобало обычаю:

— Фель хольм фэ кооп дьет. Наш дом — ваш дом.

— Почему вокруг лагеря нет ограждения? — поинтересовался Эрик.

— Тебя это беспокоит? Жители деревни почти не знают о нашем существовании — и уж точно не знают о нашем естестве.

«Но кто-то же знает, — подумал Эрик. — Так мы вас и нашли». Так они всегда находили гришей. Следовали за легендами, шепотом, преданиями о колдунах и ведьмах, о демонах в лесу. Подобные сказки привели их к племени шквальных, расположившихся вдоль западного берега, к бабе Агнешке с ее пещерой, полной зеркал, к Петру из Бревна́ и Магде из черных лесов.

— Мой сын задал правильный вопрос, — сказала его мать. — Я не видела укреплений, а на карауле стоит лишь один мужчина.

— Если возвести стены, люди начнут любопытствовать, что мы скрываем. Наши дома неспроста низкие. Мы не делаем набеги на деревенские поля или фермы и не опустошаем их леса от дичи. Лучше, чтобы они нас не замечали, чем думали, что у нас есть что-то, чего они хотят.

«Так у вас и нет. И никогда не будет». Так было везде, куда бы они ни шли. Гриши жили в лагерях и заброшенных шахтах, прячась в туннелях. Эрик повидал островное государство Керчию и библиотеку Кеттердама, его широкие дороги и водные пути. Видел храмы Амрат Ена и большую крепость Ос Альты, защищенную прославленными двойными стенами. Они выглядели прочными, надежными — оплотом против ночи. А вот места, как это, казались почти нереальными, словно могут исчезнуть в небытие, и никто и не заметит.

— Здесь вы в безопасности, — заявил улле. — А если останетесь до весны, мы сможем посмотреть на белых тигров в вечном морозе.

— Тигров?

— Может, тогда я заслужу от тебя искреннюю улыбку, — улле подмигнул. — Мой сын все уши прожужжит тебе о них.

Как только он попрощался и ушел, мать Эрика села на край матраса. Его подняли с пола, чтобы было не так холодно, и закидали одеялами и шкурами — еще один признак уважения.

— Ну? — спросила она. — Что думаешь?

— Мы можем остаться до весны? — Эрик даже не скрывал своего рвения. Перспектива увидеть тигров превозмогла над осторожностью.

— Поживем — увидим. Расскажи мне о лагере.

Мальчик раздраженно вздохнул.

— Двенадцать хижин. Восемь рабочих дымоходов…

— Почему так?

— Это хижины более высокопоставленных гришей.

— Хорошо. Что еще?

— Улле богат, но его руки в мозолях. Он сам выполняет всю работу. А еще хромает.

— Старая или новая травма?

— Старая.

— Это догадки?

Эрик скрестил руки.

— Его ботинок истерт сбоку, а значит, он давно хромает на эту ногу.

— Продолжай.

— Он соврал насчет старейшин.

Его мать склонила голову набок, ее черные глаза заблестели.

— Соврал?

— Никто из них не голосовал за твое присутствие на собрании, но улле настоял на этом.

— Откуда ты знаешь?

Он замешкался, потеряв уверенность.

— По интонации его голоса и по тому, как старейшины держались в сторонке от него, пока мы спускались по холму.

Она встала и смахнула волосы с его глаз.

— Ты читаешь потоки власти так же четко, как другие — график приливов и отливов, — сказала мать с нотками восхищения. — Это сделает тебя великим лидером.

Мальчик закатил глаза.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

— В хижине ужасно воняет.

Мать рассмеялась.

— Это из-за животного жира. Вероятно, оленьего. Северяне используют его для ламп. Могло быть и хуже. Помнишь болото рядом с Кобой?

— Я почти уверен, что дело было не в болоте, а в одном вонючем сердцебите.

Она преувеличенно передернулась.

— Так что ты думаешь, сможешь вынести жизнь здесь?

— Да, — твердо ответил Эрик. Он вынесет что угодно, лишь бы они провели целых три месяца в одном месте.

— Хорошо, — она поправила серебристые меха, достала массивное гранатовое кольцо из сумки и надела его на палец. — Пожелай мне удачи на собрании. А ты что будешь делать, пойдешь гулять?

Он кивнул и тут же ощутил прилив нежеланной тревоги.

Мать ущипнула его за подбородок.

— Будь осторожен. Не позволяй никому…

— Я знаю. — Разрез не единственный секрет, который они таили.

— Просто дождись, когда будешь достаточно сильным, — наставляла она. — Когда научишься защищаться. И помни, ты…

— Эрик. Я знаю. Чего я боюсь, так это забыть собственное имя.

— Твое имя написано здесь, — она похлопала себя по груди. — Выгравировано на сердце. Просто не позволяй никому его прочесть.

Он смущенно заерзал.

— Знаю.

— Знаю, знаю, — передразнила она. — Что ты каркаешь, как ворона? — Мать легонько подтолкнула его. — Возвращайся до наступления темноты.

* * *

После тусклого освещения хижины мир снаружи казался невыносимо ярким. Прищурившись, Эрик наблюдал, как его мать идет к длинному домику, в котором собирались старейшины, а затем направился в лес. Лесные деревья нравились ему больше всего, поскольку всегда оставались зелеными и пахли соком. Казалось, тут по-прежнему царило лето, словно солнце закопалось в каждом грубом стволе и стало его теплым, дремлющим сердцем.

Он пошел по склону холма на север лагеря, но замешкался, когда деревья начали редеть. Неподалеку виднелась поляна и слышался смех. Эрик заставил себя идти дальше.

На берегу ручья играли две девочки. У обеих были светлые волосы и голубые глаза — распространенный окрас среди фьерданцев, живших рядом с границей.

— Осторожно, Сильви! — крикнула девочка постарше, пока вторая перепрыгивала с камня на камень и смеялась. Заметив Эрика, обе притихли.

— Привет, — робко поздоровался он, а затем попробовал еще раз на фьерданском: — Айор.

— Мы говорим на равкианском, — сказала высокая девочка, хоть и с фьерданским акцентом. Она выглядела ровесницей Эрика, может, чуть старше. — Сильви, прекрати. Быстро иди сюда!

— Нет! — радостно взвизгнула младшенькая и вновь прыгнула над бегущей водой. — Смотри, Анника!

Эрик прошел немного выше, чтобы изучить воду на порогах, и сел на камень. Затем поднял палку и окунул кончик в ручей, чувствуя силу течения. Он ждал. Они непременно подойдут. Как всегда. Но сейчас он нервничал больше, чем обычно. Эрик давно перестал пытаться завести друзей там, куда наведывались они с матерью — какой смысл, если они всегда быстро уходили? Посему теперь он не до конца понимал, как себя вести.

Спустя пару минут он увидел боковым зрением, что к нему прыгает Сильви.

— Ты — сын Лены?

Эрик кивнул.

— Ты тоже умеешь делать ту штуку? Как она?

— Да.

— Можешь показать?

Начиналось все с любопытства, но, как правило, заканчивалось страхом.

— Где твои манеры, Сильви! — упрекнула Анника.

Та кинула комок земли в ручей.

— Я хочу увидеть.

— Все нормально, — сказал Эрик. Почему бы не покончить с этим сразу? Он поднял руку и нарисовал круг тьмы в воздухе. Тот извивался и скручивался, его щупальца дергали за лучики света и исчезали.

— Еще! — потребовала Сильви.

Он слегка улыбнулся и все повторил. Затем позволил кругу подкатиться к девочке. Та ткнула в него пальцем и смотрела, как он скрывается из виду. Сильви вскрикнула и отдернула руку.

— Анника, попробуй!

— Оставь его в покое, Сильви.

— Как тебя зовут? — спросила малышка.

— Аркадий. — Когда она нахмурилась, исправился: — Эрик.

— Не нравится мне это имя.

— И мне.

— Сделай эту штуку еще раз.

— Прекрати докучать ему, Сильви!

Эрик создал еще один круг, но на сей раз позволил ему закрутиться спиралью. Анника бросила делать вид, что просто прогуливается у ручья, и начала смотреть во все глаза. Он превратил тьму в диск, парящий у порогов, словно черная дверь, которая может вести куда угодно. Сильви шагнула в него.

— Сильви, нет! — воскликнула Анника.

Девочка растворилась во тьме.

— Сильви! — закричала ее сестра, побежав вперед.

Из вращающегося черного диска донесся смех.

— Я тебя не вижу! А ты меня?

— Верни ее, — прорычала Анника. Затем подняла руки, и поверхность ручья пошла рябью.

— Она стоит прямо там, — ответил Эрик, пытаясь игнорировать боль от ее колких слов. Мог бы и привыкнуть к этому времени. Он щелкнул пальцами. Черный диск рассеялся, и появилась Сильви с вытянутыми перед собой руками.

Она насупилась.

— Зачем ты прекратил?

Анника крепко ее обняла.

— Ты в порядке?

— В чем дело? — спросила Сильви, пытаясь вырваться из ее хватки.

Щеки Анники зарделись.

— Ничего. Я… прости, — пробормотала она Эрику.

Тот пожал плечами.

— Просто я никогда не видела ничего подобного.

Он поднял палку с земли и провел ею против течения.

— Слушай, — начала Анника. — Мне жаль. Я…

Ее перебил звук голосов. На поляну выбежали три смеющихся и толкающихся мальчишки. Анника отошла от Эрика, ее плечи напряглись.

— Вышла попрактиковаться, Анника? — спросил самый высокий из них. У него были такие же рыже-золотистые волосы, как у улле. — Тебе определенно это не помешает.

Девочка взяла Сильви за руку.

— Мы как раз уходили, Лев.

Мальчик посмотрел на Эрика.

— А ты тот заклинателей теней, не так ли? Ты пришел с Черной Ведьмой.

— Не говори так, — огрызнулась Анника.

— А в чем проблема?

— Если бы ты видел налет дрюскелей, то понял бы. Пойдем, Сильви.

— Я не хочу!

Лев ухмыльнулся.

— Не уходите из-за нас, — он крутанул запястьем, и в воздухе завихрились два маленьких порыва ветра, поднимая сосновые иголки с земли и формируя небольшие ураганы. Затем они переместились к ручью, кружа воду, и вылетели на берег, вертясь волчком по лесному ковру.

Сильви захлопала в ладоши и помчалась вслед за одним ураганом.

— Сделай такой же, Анника!

— Да, сделай такой же, — поддакнул Лев, обменявшись с другими мальчиками многозначительным взглядом.

Анника стала красной, как помидор. Затем глубоко вдохнула и подняла руки. Из ручья поднялся дрожащей дугой пузырь воды. Сильви возликовала. Анника крутанула запястьем, и вода медленно закрутилась спиралью влево, после чего с брызгами плюхнулась вниз.

Два мальчика разразились хохотом, а Лев просто покачал головой.

— Ты слабая, — сказал он, — прямо как твой отец. Тебе стоит тратить больше времени на тренировки и меньше на игры с этим сморчком.

Сильви нахмурилась.

— Кто такой сморчок?

Лев наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза, и улыбнулся. Его голос оставался дружелюбным и теплым, как мед.

— Ты сморчок, лапушка. Маленький, чахлый и бесполезный. Ходячая ошибка и отказница.

Губа девочки задрожала. Эрик встал, не зная, что делать. Его мать будет недовольна, если он вмешается в чужие разборки, особенно с сыном улле.

Но прежде чем он успел подать голос, Анника с силой оттолкнула Льва.

— Оставь ее в покое.

Он ухмыльнулся.

— Ей здесь не место. Это лагерь гришей.

— У некоторых силы пробуждаются позже, чем у остальных.

— Она отказница, и ты это знаешь. Очередная слабачка в полной семье слабаков. Ей нужно уйти. Черт, да вы все должны уйти! Ты не можешь поднять даже собственный вес.

— Это не тебе решать.

— Не мне — моему отцу. Может, нам стоит просто утопить сморчка? Избавить ее от страданий.

Он шагнул к Сильви.

— Я сказала оставь ее в покое.

Анника подняла руки и, возможно, из-за ее гнева, вода хлестнула из ручья косой жалящих брызг. Но ей было не сравниться со Львом. Он легонько взмахнул рукой, и вода испарилась.

— Это будет весело.

Он поднял руки, и по лесу пронесся мощный порыв ветра, сбивая Сильви и Аннику на землю. Ветер взвыл между деревьями, ломая ветки и метая их в девочек. Сильви закричала.

— Прекрати! — рявкнул Эрик и, не задумываясь, выпустил клубки тьмы из ладоней, окутывая ими Льва. Они обмотались вокруг мальчика, как змеи, и сомкнулись на его лице.

Лев завопил, ветер исчез, а ветки безобидно рухнули на землю.

— Я ничего не вижу! — закричал он. — Помогите!

Остальные мальчики неуверенно шагнули к Эрику.

Тот уже собрал тьму в руки и швырнул в них. Они завизжали и попытались отбиться от ползущих по ним теням. Один оступился и упал, другой ойкнул и начал слепо хвататься за воздух.

Тьма окатывала Эрика темными волнами. Он встал позади Льва и толкнул его на тропинку. Мальчик яростно замахал руками, чуть не ударив Эрика кулаком.

— Возвращайтесь в лагерь и оставьте нас в покое, — сказал он глубоким, пугающим голосом.

— Верни мне зрение, мелкий ублюдок! — взвыл Лев.

— Идите! — Эрик дал каждому из мальчиков пинок.

Они полетели вперед, врезаясь друг в друга и хватаясь за рукава, а затем поплелись по тропинке наощупь, виляя от дерева к дереву.

Эрик продолжал окутывать их головы тьмой, пока они не отошли на пару сотен шагов, и только потом отпустил. Лев всхлипнул. Мальчики пораженно уставились друг на друга и кинулись к лагерю.

— Мы с тобой еще поквитаемся! — крикнул Лев напоследок.

Сердце Эрика бешено колотилось в груди. Ему и раньше доводилось использовать силу, чтобы показать, что он не потерпит издевок. Но если его мать действительно планировала остаться, то он только что нажил трех врагов, которые старше и гораздо крупнее него. И при этом умудрился разозлить сына улле. Возможно, после этого им не будут рады в лагере. Он вздохнул и настороженно повернулся к сестрам, ожидая, что они тоже сейчас убегут.

Обе по-прежнему лежали в грязи, глядя на него с изумлением.

А затем Сильви сказала:

— Я тоже хочу научиться так делать! — она вскочила на ноги и пошевелила пальцами в сторону ближайшего дерева. — Я — гриш! Тени повинуются мне!

Анника со слегка тоскливым выражением наблюдала, как сестра бегает по поляне.

— Она все еще думает, что может стать гришом. Однажды она все поймет, — девочка прижала ладони к глазам. — С тех пор, как мы пришли сюда, нам было очень тяжело. Спасибо тебе.

Эрик удивленно заморгал.

— Я… Не за что.

Она улыбнулась и, не задумываясь, Эрик протянул ей руку. Лишь в ту секунду, как их пальцы переплелись, мальчик осознал свою ошибку. Стоило их рукам соприкоснуться, как глаза Анники расширились, и она резко втянула воздух. С долгое мгновение они смотрели друг на друга. Эрик поднял ее на ноги и отпустил руку. Но необратимое уже случилось.

— Ты усилитель, — выдохнула Анника.

Эрик покосился на Сильви, напавшую на очередное беспомощное дерево, не обращая на них никакого внимания, и испуганно кивнул. Как можно было быть таким глупым?! Теперь ему придется рассказать обо всем матери, и она заставит их сразу уйти. Если новость разойдется, они окажутся в опасности. Усилители встречались редко, их было трудно найти и еще труднее добыть. Их жизни будут обречены. Даже если удастся сбежать, слух все равно распространится. Он так и слышал голос матери: «Глупый, беспечный, бездушный! Если не ценишь свою жизнь, прояви хоть немного заботы о моей!»

Анника коснулась его рукава.

— Все нормально. Я никому не скажу.

Эрика охватила паника. Он покачал головой.

Девочка взяла его за руку. Было трудно не отстраниться. А стоило бы. Он нарушал главное правило матери по сохранению их жизней. «Никогда не позволяй им прикоснуться к тебе», — предупреждала она.

— Ты защитил Сильви. Обещаю, я никому ничего не скажу.

Эрик посмотрел на их руки. Ему нравилось это незнакомое ощущение от чужой ладони в своей. Казалось, Анника больше не боялась его силы. И она была храброй — защитила сестру, хотя знала, что Лев сильнее. У него столько секретов. Было приятно поделиться хотя бы одним.

— Останься, — попросила Анника. — Пожалуйста.

Эрик ничего не сказал, просто слегка сжал ее руку.

Девочка улыбнулась, и к своему удивлению, он улыбнулся в ответ.

* * *

Весь день они тренировались у ручья, пока Сильви придумывала песни и охотилась на лягушек. Анника даже помогла Эрику подтянуть его фьерданский. Мысль о том, что подобных дней может быть много, казалась слишком чудесный, чтобы в нее поверить. С наступлением вечера он заволновался, что скажет его мать о стычке со Львом, и не передумает ли насчет того, чтобы остаться здесь. Но когда он вернулся в хижину на закате, ее там не было.

Эрик смыл грязь с рук и лица, а затем направился к длинной пристройке, в которой собралась на ужин большая часть лагеря. Гриши сидели за столами, тянущимися вдоль всего домика, и ели оленину с жареным луком.

Его мать сидела рядом с улле за столом старейшин. Оба кивнули ему в знак приветствия.

Пройдясь взглядом по другим столам, Эрик увидел рыже-золотистые волосы Льва. Заметив Эрика, тот прищурился. Если Лев пока ничего не рассказал, то лишь потому, что лично хотел отомстить. Все, что ему было нужно, это подстроить засаду и связать Эрику руки, чтобы он не мог заклинать. Скорее всего, ему даже не потребуется помощь друзей. Эрик умел драться, но он был на голову ниже Льва.

— Эрик! — позвала Анника, помахав ему рукой, пока Сильви подпрыгивала на скамье рядом с ней. Может, Эрик не такое уж и плохое имя. Оно звучало вполне неплохо из ее уст.

С какое-то время они ужинали молча. Пища северян никогда его не привлекала, и Эрик просто возил лук по тарелке.

— Тебе не нравится? — спросила Анника.

— Да нет, все вкусно.

— Какая твоя любимая еда?

Он макнул хлеб в остатки ужина.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? — удивилась Сильви.

Эрик пожал плечами. Никто никогда не задавал ему подобный вопрос.

— Э-э… я люблю сладкое.

— Пудинги?

Он кивнул.

— Пироги?

Снова кивнул. В Керчии подавали вкуснейший торт с вишней и сладким кремом, а шуханские конфеты, покрытые кунжутом, можно было есть горстями. Но он не должен был рассказывать о местах, которые посетил во время своих путешествий. Ведь он просто мальчишка с юга.

— Мне все нравится.