Я сделала глубокий вдох. Мал выглядел опустошенным. Толя – словно готов разнести в щепки всю мебель вокруг. Лицо Тамары окаменело, а Николая я еще никогда не видела таким злым. Но, по крайней мере, мне удалось привлечь их внимание.

– Нет, это Карлотта Сперати, – отвечаю я и гляжу на его пальцы, сжимающие рукоятку – ту, где тормоз.

Я придвинула атлас к центру стола.

– Откуда ты знаешь?

– Иногда пилигримы называют меня дочерью Двух Столбов.

– Это все знают. Ее все видели: она бросила камень в машину, а потом пошла домой и покончила с собой.

– Двух Столбов? – переспросил Николай.

– Это долина, названная в честь руин у входа в нее.

Он уезжает, и я поднимаюсь на свой этаж, мать не спит, негромко слушает радио и вяжет – она недавно решила освоить крючок и штамповать ажурные салфетки с кучей дырок и рыхлые тщедушные шапочки.

Я открыла атлас на помеченной странице. Там была подробная карта юго-западной границы.

Я не говорю ей ни слова, просто здороваюсь с ней жестом и обозначаю свое присутствие, иду к телефону, снимаю трубку и, взяв в руки телефонную книгу, где записала все нужные контакты, набираю номер, жду два гудка и вешаю трубку.

– Мы с Малом родом оттуда, – сказала я, проводя пальцем по краю карты. – Поселения тянутся по всей этой области.

Это знак для Ирис: я жива, ложусь спать.

Открыла на странице с изображением дороги, ведущей в долину, усеянную городами. По ее бокам стояли узкие каменные столбы.

* * *

– Не особо впечатляет, – проворчал Толя.

Ирис нарекла Лучано «Маминарадость» – в одно слово, – он инфантильный, слишком привык к комфорту, деточка, пупсик, смазливая мордашка. Она смеется, когда я жалуюсь, что меня бесит его манера постоянно повторять одни и те же слова-паразиты: «Ты не врубаешься», «Я на это забил», «Прикол», – а еще называть всех подряд «дядь», «теть» или орать на чем свет стоит о несправедливости мира, если заметит, что у него помялась рубашка.

– Именно. Это древние руины. Кто знает, как долго они там стоят и чем были изначально? Долину называют Два Столба, но, возможно, они были частью ворот или акведука. – Я провела пальцем по оси. – Или арки.

В комнате воцарилась мертвая тишина. С аркой на переднем плане и горами вдалеке руины выглядели в точности как пейзаж за спиной святого Ильи в «Истории святых». Не хватало только жар-птицы.

Отношения, как и история, подразумевают сюжет, персонажей, некоторый рассказ, а мне особо нечем поделиться о нас с Лучано; пожалуй, я могу сказать лишь, что мое раздражение прямо пропорционально его ничтожеству, оно сравнимо с подарками, как на прошлое Рождество, – какие-то безделушки, выбранные наобум, – оно равняется времени, которое он тратит на обсуждение игроков команды «Рома», точно так же меня выводят из терпения его привычка аккуратно складывать шарф и прятать его в рюкзак, словно это мощи святого, и его передние зубы, белоснежные, матовые, их как будто шлифовали наждачной бумагой и случайно поцарапали.

Николай придвинул атлас к себе:

Мы иногда не разговариваем месяцами, все реже звоним друг другу домой, стараемся как можно реже сталкиваться в школе, увлеченно скрываемся от партнера, но так и не выносим окончательное решение, не разрываем публично наши отношения – между двумя разными и совершенно неподходящими друг другу людьми; Лучано, как клещ в ночной тьме, впивается мне в кожу и не отпускает, пусть я и не вижу его. Но затем мы снова начинаем общаться, обсуждаем всевозможные пустяки, школьные оценки, тайные желания, привет-пока, наигранная ревность – последнее ему удается лучше всего, и это выглядит весьма комично. Он находит кучу предлогов для разборок, постоянно напирает на отношения с ребятами, с которыми я даже словом не обмолвилась, расцвечивает свои выдумки событиями, не имевшими места, чужими взглядами, которые я якобы ловила на себе, прикидывается напористым и уязвленным.

– Может, мы просто выдаем желаемое за действительное?

– Не исключено, – признала я. – Но трудно поверить, что это случайность.

Я появляюсь и исчезаю, пытаюсь игнорировать его попытки привлечь внимание, не вступаю в споры из-за мифических измен и вранья, мне абсолютно плевать на то, какие отношения он пытается установить между нами. Мне начинает казаться, что только так можно быть вместе с кем-то – если вы оба похожи на тени.

– Мы отправим разведчиков, – предложил он.

– Нет. Я хочу лично туда наведаться.

Само выражение «заниматься любовью» смехотворно, это спектакль, обман, все, чем мы можем поделиться друг с другом, мы, два обнаженных и чувствующих человека, – наша заурядность; мне с самого начала не удается превратить физическое сближение в ощущение влаги там, где необходимо, поэтому я лежу, Лучано толкается, мое тело молчаливо, а сознание где-то далеко. Горящая лампа на комоде заливает светом наши лица, сквозь приоткрытое окно сочится прохладный воздух, ногам холодно и как будто щекотно, изо рта пахнет уже переваренными лакричными конфетами, шумы в саду, соседская собака воет и грызет ограду – мое внимание привлекают шорох и треск жизни за окном, той, которой мы не принадлежим.

– Если уедешь сейчас, все, чего ты добилась со Второй армией, пойдет насмарку. Я поеду. Если Василий может ездить в Карьев, чтобы купить пони, то никто не возразит, если я отправлюсь на небольшую охоту.

Я покачала головой.

Я не мучаюсь, но и не беру инициативу в свои руки, из меня как будто выхолостили чувства, желания, и хотя я в сознании и слежу за действом, все равно не понимаю, зачем этот обычай передавали из поколения в поколение, почему его считали столь важным.

– Это я должна убить жар-птицу.

– Мы даже не знаем, там ли она.

Обычно именно Лучано просит меня заняться этим, я же воспринимаю происходящее как водные процедуры: раздеваюсь, аккуратно складываю вещи, проверяю воду, намыливаюсь и сажусь в ванну, погружаюсь, с головой ухожу под воду.

– Почему мы вообще это обсуждаем? – спросил Мал. – Всем и так ясно, что поеду я.

Тамара с Толей обеспокоенно переглянулись.

С Ирис мы не обсуждаем эту тему, я не провожу параллели между своей интимной жизнью и опытом подруг, я уверена, что так и должно быть, пусть наши ошибки останутся тайнами для других, я даже не спрашиваю Лучано о его предыдущих девушках, оценивал ли их, составлял ли рейтинги, я невозмутимо принимаю его и так же равнодушно ухожу от него.

Николай прочистил горло.

– При всем уважении, Оретцев, ты не в лучшей форме.

Маминарадость пытается казаться лакомым кусочком, пробудить во мне желание, выглядеть опытным любовником, умеющим раскрывать чувственность; поначалу я подыгрываю, но скоро снова ухожу в свои мысли, смотрю на дверцы шкафа, за которыми наверняка прячутся скелеты, слышу, как стучит в барабане стиральной машинки пуговица на джинсах, как телевизор этажом выше работает на полной громкости – это мать Лучано смотрит фильм, в котором все постоянно стреляют, а в конце в живых остается один оборотень.

– Я в порядке.

– Ты хоть видел себя в зеркало?

Однажды весной Лучано провожает меня до станции после школы, бредет вдоль перрона, пока не доходит до конца – там даже нет посадки, потому что поезд во время остановки проезжает вперед, – и именно там решает затеять ссору и начать разводить нюни.

– Ты смотришь в него за нас двоих, – парировал Мал. Затем измученно провел рукой по лицу. – Я слишком устал и пьян, чтобы спорить. Но я единственный, кто может найти жар-птицу. Это должен быть я.

Он вытаскивает из рюкзака листок – записку от девушки из выпускного класса; она безумно хочет пообщаться с ним, своим изящным почерком она выразила интерес к его состоянию, украшениям с эмалью и рубинами, – я беру бумажку, пробегаюсь по ней глазами и возвращаю, не меняясь в лице, думаю: электричка вот-вот подойдет, не опоздать бы. Лучано расстроен, потому что так и не получил ответа, он снова вручает мне листок и приказывает перечитать, я разворачиваю и снова сворачиваю записку, отвечаю: я прочитала и все поняла, и что дальше?

– Я поеду с тобой, – настаивала я.

– Нет, – ответил он с удивительной твердостью. – Я выслежу ее. Поймаю. И привезу к тебе. Но ты со мной не поедешь.

Лучано разражается настоящей филиппикой на тему отсутствия любви к нему, устраивает диспут по поводу моего плохого поведения: я ведь должна злиться, в ужасе кричать, что над нашим крепким союзом нависает угроза, над нашей совместной жизнью тоже, должна подскочить на месте, обливаться слезами и по́том, а раз я этого не делаю, значит, мне нравится кто-то другой, кто-то, кто живет в Ангвилларе, да, рядышком, один из дружков – тот, что со звериной кличкой, или тот, что приехал из Турции или из Греции, какая разница, тот, что подвозит меня на мопеде, крестьянин, что по воскресеньям ездит верхом, свинопас.

– Это слишком рискованно. Даже если ты ее поймаешь, то как доставишь во дворец?

Электричка оповещает о прибытии механическим свистком, я вижу, как она подползает к перрону: изумрудно-зеленая морда, белые полосы, эмблема железнодорожной компании, круглые фары, машинист в привычном берете и темной униформе.

– Заставь своих фабрикаторов изготовить что-нибудь для меня. Так будет лучше для всех. Ты получишь жар-птицу, а я освобожусь от этого забытого святыми места.

– Мне пора, – бросаю я Лучано, не замечая, что в пылу он схватил меня за запястье и тяжело дышит.

– Ты не можешь путешествовать в одиночку. Ты…

Он продолжает сжимать мою руку, но не до боли, говорит: поедешь на следующей, нам надо поговорить – он обязан все узнать. Электричка тем временем с шипением останавливается, и я порываюсь уйти, пытаюсь отпихнуть Лучано, но Маминарадость все еще цепляется, точно крюк, на который вешают окорок, пожалуйста, повторяет он, пожалуйста.

– Так отправь со мной Толю или Тамару. Так мы поедем быстрее и не привлечем внимания. – Мал отодвинул стул и встал. – В деталях разбирайся сама. Принимай любые меры, какие потребуются. – Он не смотрел на меня, когда сказал: – Просто сообщи, когда я могу уехать.

Агата окликает меня по имени, машет, говоря: поторапливайся, заходи скорее, – ее светлый хвостик мелькает на перроне. Лучано не отпускает, твердит свое «пожалуйста, пожалуйста», тогда я замираю и смотрю на него, растрепанная, с горящими щеками, ноги дрожат от злости.

Не успела я снова возразить, как он ушел.

– Да что ты хочешь мне сказать? Давай уже быстрее!

Я отвернулась, пытаясь сдержать нахлынувшие слезы. Николай пробормотал какие-то инструкции близнецам, и те отчалили.

Я глянула на карту. Полизная, где мы отбывали военную службу. Раевость, где началось наше путешествие в Петразой. Цибея, где он впервые меня поцеловал.

Он продолжает бубнить, что пяти минут хватит, нам надо объясниться, надо друг друга понять, сколько времени прошло, он больше так не может, не может разобраться во мне, расшифровать знаки, я ведь сама добивалась, чтобы мы начали встречаться, говорила, что мы родственные души, – все так говорят, но никто не придает этому значения, – я требовала внимания, жаловалась, что мне так его не хватает, сутками торчала у него дома, я спала с ним, раздевалась перед ним, а что сейчас? – для меня эти отношения ничего не значат, в них нет смысла, радости.

Николай опустил руку на мое плечо. Я не знала, откинуть ее или повернуться и упасть в его объятия. Как он тогда себя поведет? Похлопает меня по спине? Поцелует? Сделает предложение?

– Это к лучшему, Алина.

Я слышу звук, который издает поезд, когда двери закрываются, и сжимаю кулаки, на табло рядом со временем отправления мигает точка – значит, поезд отправляется, – в такт ей я тоже загораюсь и гасну от ярости.

Я горько рассмеялась.

– Ты заметил, что люди всегда врут, когда так говорят?

Парень убрал руку.

Поезд отходит и проезжает мимо нас, мои волосы треплет поток ветра, рубашка Лучано колышется, я думаю о подругах, которые наблюдают за этой сценой из окна; они сидят там же, где обычно я, потому что я больше люблю смотреть через стекло, нежели рассматривать людей в вагоне. Со своего места я видела обитые листовым железом дома среди канализационных труб, футбольные поля какой-то частной школы, стройплощадки на холмах, считала дождевые капли. Если посмотреть на отражение в стекле во время движения поезда, то мои зрачки танцуют, скачут вправо и влево, влево и вправо, вправо и влево.

– Ему здесь не место.

«Его место рядом со мной!» – хотелось мне закричать. Но я знала, что это неправда. Подумала о разбитом лице Мала, как он ходил взад-вперед, словно зверь в клетке, как он сплевывал кровь и подзывал Эскиля. «Давай же». Вспомнила, как он обнимал меня, когда мы пересекали Истиноморе. Карта расплылась перед глазами, наполнившимися слезами.

Лучано, вялый, дохлый, бессловесный, не оправдал возложенных на него ожиданий: его влияние не придало мне лоск, разве что немного, он не поменял мой статус, не перенес меня в мир своей роскошной жизни, я осталась там, где прежде, ни на миллиметр не сдвинулась ни вперед, ни назад, без всяких ссор и разрывов всегда была рядом с ним, хотя он самый обычный парень, – у него еще хватает наглости жаловаться.

– Отпусти его, – тихо сказал Николай.

– Куда? На охоту за мифическим существом, которого, возможно, даже никогда не было? На невыполнимую миссию в горы, которые кишат шуханцами?

Если взглянуть со стороны, разыгравшаяся сцена изобилует банальностью, как суицид, как брошенный в лобовое стекло камень, перепалки на дискотеке, уроки латыни, истории, географии, физкультуры, все одно и то же, все на выброс, а мы – ничтожные зверьки, мы даже хуже, чем бактерии, мы ничто на фоне китообразных, устриц, представителей отряда толстокожих.

– Алина, – ласково произнес принц, – так и поступают герои.

– Я не хочу, чтобы он был героем!

– Вот скажи, какая от тебя польза? – спрашиваю я, наблюдая, как Лучано дрожит, теряет лицо, рассыпается.

– Он не может изменить себя, как и ты не можешь перестать быть гришом.

Его слова вторили тому, что я сказала всего пару часов назад, но мне не хотелось их слышать.

– Тебе плевать, что с ним случится, – сердито произнесла я. – Ты просто хочешь от него избавиться.

Он срывается, кричит, что это от меня нет толку, живу в своем мирке-крепости, свернулась в клубок, не слышу ни слова, не вижу никого, кроме себя. А его все любят, еще как любят, неужели я думаю, что я у него единственная, он встречается с кучей девушек, и каждая – ну, почти каждая – красавица, лучше меня, они проводят каникулы в Порто-Черво, отдыхают на пришвартованных в бухте яхтах, носят бикини.

– Если бы я хотел, чтобы ты разлюбила Мала, то заставил бы его остаться. Позволил бы ему и дальше запивать свои проблемы квасом и вести себя как обиженный придурок. Но ты действительно желаешь ему такой жизни?

– Меня все устраивает, – отрезаю я с презрением.

Я с трудом вдохнула. Нет. Конечно, нет. Мал здесь несчастен. Он страдал с того самого дня, как мы приехали, но я отказывалась это видеть. Кричала на него за то, что он хотел, чтобы я стала кем-то другим, в то время как требовала от него ровно того же. Я вытерла слезы с щек. Спорить с Николаем нет смысла. Мал – солдат. Ему нужна цель. И, если я позволю, она у него появится.

Да и почему бы не признать правду? Даже когда я возражала, во мне звучал еще один голос – жадный, постыдный, голодный, жаждущий завершения, требующий чтобы я отпустила Мала и он нашел жар-птицу, чтобы он принес ее мне любой ценой. Я сказала Малу, что его Алина исчезла. Лучше, чтобы и он исчез до того, как узнал, насколько правдивы эти слова.

Я чувствую, как внизу, где-то в районе бедер, появляется чувство стыда за наготу, за наши образы, что уже начали отделяться от нас и растворяться, за рассеянность, ничтожность, за то, что я поверила, будто могу извлечь из этих отношений выгоду, хотя очевидно: миру нечего мне предложить.

Я вновь провела пальцами по иллюстрации Двух Столбов. Может, это просто две мельницы или нечто большее? Как узнать, если от них не осталось ничего, кроме руин?

И впервые дистанция между мной и Карлоттой становится совсем крошечной: в этом списке подружек Лучано, загорелых тел, крепких задниц – лучше, чем у меня, – подружек, которые готовы покорно носить бикини, я нахожу место, которое мы обе можем занять, – глубокое заледенелое ущелье, пещера с сокровищами – с желанием нравиться, казаться кем-то еще, боязнью разочаровать.

– Знаешь, в чем беда героев и святых, Николай? – спросила я, закрывая книгу и направляясь к двери. – Они всегда погибают.

Наше сходство выводит меня из терпения, мне претит ощущение близости с мертвой девчонкой, которая должна исчезнуть – из мыслей, из памяти, из снов и дурных привычек! Мне хочется закричать, что она умерла и у нас нет ничего общего.

Моя рука как будто оживает сама собой, тянется вперед и вцепляется в волосы Лучано, я с силой хватаю его за вихор, что выбивается из его идеальной укладки, которой он уделяет столько внимания.

ГЛАВА 22

– Мне насрать на тебя, понятно? Мне никто не изменяет, никто меня не предает, тем более ты, – кричу я ему в левое ухо.

Мал весь день меня избегал, так что я удивилась, когда он пришел с Тамарой, чтобы сопровождать меня на ужин в честь дня рождения Николая. Я предполагала, что его место займет Толя. Может, он стремился загладить вину за то, что не явился на смену.

Я и сама всерьез подумывала пропустить праздник, но в этом не было смысла. Достойного оправдания я не придумала, а мое отсутствие оскорбит короля и королеву.

Лучано согнулся, накренился набок, он не ожидал такой реакции, некоторое время он молча терпит, силясь понять, почему так вышло, почему я хочу навредить ему, ранить, а потом начинает кричать в ответ, что я сумасшедшая, что ему больно, и отталкивает меня; он сознается, что с самого начала врал, просто хотел посмотреть, как я отреагирую, буду ли переживать, но не так же, я совсем озверела, меня нужно держать в клетке, посадить на цепь.

Я надела легкий кафтан из мерцающих слоев золотого шелка. Корсет украшали сапфиры синего цвета заклинателей, которые сочетались с драгоценными заколками в моих волосах.

Я же смотрю на свою раскрытую ладонь: волосы Лучано выпадают из пальцев, их уносит ветер – вместе с моей первой любовью.

Мал окинул меня быстрым взглядом, когда я вышла в гостиную, и вдруг мне подумалось, что эти цвета больше подошли бы Зое. Сама себе удивилась. Какой бы красавицей она ни была, настоящая проблема крылась не в ней. Мал уезжал. Я его отпустила. Больше некого винить в нашем разрыве.

* * *

Ужин был накрыт в одном из роскошных обеденных залов Большого дворца. Его прозвали «Орлиным гнездом» за огромный фриз на потолке, изображавший двуглавого орла в коронах со скипетром в одной лапе и черными стрелами, перевязанными красными, синими и фиолетовыми лентами в другой. Перья орла были сделаны из настоящего золота, и мне невольно вспомнилась жар-птица.

За столом собрались самые высокопоставленные генералы Первой армии со своими женами, а также самые выдающиеся дяди, тети и отпрыски семьи Ланцовых. В одном конце стола сидела королева, похожая на помятый цветок в бледно-розовых шелках. На противоположном конце Василий соседствовал с королем, делая вид, что не замечает, как отец разглядывает молодую жену одного из офицеров. Николай восседал по центру рядом со мной, как всегда, источая очарование.

На самом деле наша местность – земля двух озер. Два вулканических кратера, которые ведут себя друг с другом по-братски, но без особой нежности, их не связывают ни ручейки, ни притоки, ни грунтовые воды. Каждый в ответе за свою воду, и только за свою.

Он просил, чтобы в этом году не устраивали бал в его честь. Это казалось неправильным, когда за городскими стенами голодало столько беженцев. Но сейчас были белые ночи, и король с королевой не удержались. Пир состоял из тринадцати блюд, включая целого запеченного поросенка и студень в форме олененка, выполненного в натуральную величину.

Второе озеро маленькое, его можно переплыть на водном велосипеде, со временем местность вокруг него превратили в заповедник, так что теперь туда можно добраться только пешком, через сельские угодья. Машину нужно оставить на пригорке, в окружении стогов сена и вязанок дров, а затем пройти по крутому спуску, ведущему к берегу; когда идешь вниз, легко поскользнуться, поднимаешься наверх – и сердце того гляди выскочит из груди.

Когда настало время для подарков, отец вручил Николаю огромное голубое яйцо. Внутри оказался изящный миниатюрный корабль, плавающий в лазуритовом море. На мачте развевался флаг Штурмхонда с красным псом, а крошечная пушка с тихим хлопком выстреливала облачком белого дыма.

На протяжении всего вечера я вполуха прислушивалась к разговорам и наблюдала за Малом. Королевских стражников расставили с небольшими промежутками вдоль каждой стены. Я знала, что Тамара была где-то позади меня, но Мал стоял прямо напротив, замерев в напряженной позе, с руками за спиной и пустым взглядом, направленным вперед, как у всей безымянной прислуги. Видеть его таким было настоящей мукой. Мы всего в паре шагов друг от друга, но они казались милями. Разве так не было с тех самых пор, как мы прибыли в Ос Альту? Мою грудь стянуло узлом, и каждый раз, когда я смотрела на Мала, он затягивался все туже. Парень побрился и подстриг волосы. Форма идеально выглажена. Он выглядел усталым и отстраненным, но при этом самим собой – снова Малом.

Меньшее, младшее озеро называется Мартиньяно, неподалеку всегда собираются подростки – в понедельник после Пасхи, на День освобождения, День труда. Они собираются небольшими группками, идут, закинув на плечи рюкзаки, одни несут целые ящики пива, другие – лишь разноцветные пляжные полотенца, третьи – что-то съестное, воду, сигареты, траву, самые отчаянные остаются с ночевкой, приносят с собой палатки, разбивают лагерь в безлюдном месте.

Дворяне поднимали тосты за здоровье Николая. Генералы хвалили его мужество и лидерские качества. Я ожидала, что Василий будет реагировать скептически на все эти восхваления, сыплющиеся в сторону брата, но он выглядел очень даже веселым. Его лицо покраснело от вина, а губы расплылись в улыбке, которую я могла описать только как самодовольную. Похоже, поездка в Карьев оставила его в хорошем расположении духа.

Черный глинистый песок смешивается с травой и камнями, в паре шагов от берега уже становится глубоко, а ближе к центру течение сильное, водоворот запросто может утащить тебя на дно.

Мой взгляд вернулся к Малу. Я не знала, чего мне больше хотелось: разрыдаться или метать тарелки в стены. В зале было слишком жарко, и рана на плече снова начала чесаться и пульсировать. Пришлось подавить желание потереть ее.

Мое любимое место – на берегу под ветвями плакучей ивы, куда свет проникает мало, лишь когда порыв ветра шевелит крону, я могу закрыть глаза, не обращать внимания на людской гомон, слушать звон колокольчиков на пастбище – он раздается, когда коровы ходят туда-сюда.

«Чудесно, – мрачно подумала я. – Может, у меня начнется очередная галлюцинация, и Дарклинг выскочит прямо из супницы».

Кристиано говорит, что заметил меня именно там и тут же узнал; это было в прошлом году, первого мая, в тот же день я познакомилась с Ирис.

Николай наклонил голову и прошептал:

Мы лежали на солнце – мы, что вскоре станем друзьями, – в пластиковых темных очках, стекла которых не защищали от ультрафиолетовых лучей; мы впервые явили на всеобщее обозрение свои тела – бледные после зимы, – а еще наши лиловые круги под глазами, голубые вены, идущие от пальцев по верхней части ступни.

– Знаю, что моя компания не способна поднять тебе настроение, но ты не могла бы хоть притвориться? Такое впечатление, что ты сейчас расплачешься.

– Прости, – пробормотала я. – Просто…

Разговор вышел неловким и кратким, мы совсем не знали друг друга, по очереди задавали вопросы, обменивались какими-то незначительными, бессмысленными сведениями о себе, общались на банальные темы: школа, жизнь в Ангвилларе, как прошли пасхальные каникулы, планы на лето.

– Понимаю, – он сжал мне руку под столом. – Но этот желатиновый олень отдал жизнь ради твоего развлечения.

Неподалеку нарисовалась большая компания, мало девушек и много парней, некоторые – наши сверстники, кто-то постарше, но все из местных, за пару часов они успели набраться, прикончив несколько ящиков пива, и теперь играли в футбол, пинали мяч туда, где сидели другие отдыхающие, смеялись, матерились, падали на песок и кубарем катились к воде, издавали дурацкие звуки, болтали друг с другом на диалекте и бросали непонятные фразы в нашу сторону. Но скоро их настроение переменилось, чрезмерная веселость перешла в агрессию, они начали орать друга на друга, бросаться пустыми банками, кого-то тошнило под деревьями и на деревья. Семьи с детьми поспешили перебраться подальше или уйти домой. Двое из компании, друзья не разлей вода, одноклассники, ссорились, никто не знал, из-за чего, но после пары вульгарных шуток посыпались упреки, затем пошли в ход злобные взгляды, потом парни бросились друг на друга, вцепились друг другу в волосы, точно бешеные собаки. Их приятели, долговязые, нетвердо стоящие на ногах, попытались разнять их, хватали за плечи и призывали уняться, кто-то решил, что эта потасовка – всего лишь игра, они сбились в круг рядом с парнями и подначивали их, призывали драться насмерть. Собралась толпа, и я тоже пошла посмотреть: парни бились с трагическим накалом, у обоих на теле уже проявились синяки. Когда пролилась первая кровь, я протиснулась сквозь плотное человеческое кольцо и взглянула на их покрытые красной субстанцией лица: у одного был разбит нос, у другого – губа.

Я выдавила улыбку и попыталась взять себя в руки. Смеялась и болтала с полным, краснолицым генералом справа от меня и делала вид, что мне не все равно, когда веснушчатый парнишка Ланцов по другую сторону стола пустился в рассказ о ремонте на даче, которую он унаследовал.

Когда подали фруктовый лед, Василий встал и поднял бокал шампанского.

Раздались обеспокоенные голоса, их девушки держались поодаль, не вмешивались, они рыдали, опираясь на плечи подруг, их пугала внезапная стычка, теперь уже никто не знал, как сдержать поток ярости; взрослые ушли подальше, мы остались одни перед трагическим действом.

– Брат, – начал он, – я рад, что могу поднять тост за твое рождение и наконец-то отпраздновать этот день вместе с тобой после стольких лет, которые ты провел на других берегах. Поздравляю и пью в твою честь. Твое здоровье, братец!

Чем сильнее парни уродовали друг друга, тем ближе я подходила, я все еще стояла рядом, когда они повалились на землю, изнуренные схваткой и алкоголем, их лица было не узнать: закрытые глаза, мокрые от пота волосы, запекшиеся от крови.

– Нье залость! – повторили гости, сделав щедрые глотки из бокалов и возвращаясь к разговорам.

Но Василий еще не закончил. Он постучал вилкой по бокалу, и звон вернул внимание дворян.

Приятели подбежали к ним в самом конце боя, подняли их, держа за руки и за ноги, и только тогда я поняла, что других девушек поблизости не было. Мои подруги отошли, схватив полотенца и рюкзаки, они ушли и спрятались подальше, где росла ива, вместе с Медведем и Греком, отошли на безопасное расстояние от драки.

– Сегодня, – продолжил он, – у нас есть еще один повод для празднований, помимо рождения моего родного брата.

Если упора на слово «родной» было недостаточно, то ухмылка Василия довершила дело. Николай продолжал улыбаться, как ни в чем не бывало.

Я обернулась – пыталась их найти – и ощутила на себе чужие любопытные взгляды, может, кто-то меня узнал: девчонка, которая умеет стрелять, дочка Антонии Рыжей, та самая, которой нравится смотреть на резню, на то, как льется кровь, на чужие раны.

– Как вам всем известно, последние недели я путешествовал.

– И, без сомнений, тратил деньги, – хохотнул краснолицый генерал. – Подозреваю, скоро вам придется строить новую конюшню.

Медведь подошел ко мне сзади, взял за запястье и увел оттуда.

Василий смерил его ледяным взором.

– Они придурки, обычные придурки, – сказал он, положив мне ладонь на не прикрытую ничем, кроме купальника, спину.

– Я был не в Карьеве. Вместо этого я поехал на север по заданию, одобренному нашим дражайшим отцом.

– Я тоже был на озере в тот день, – рассказал Кристиано, – один из тех парней – мой брат. У него тогда лопнул сосуд, а еще голова разбита, но ничего серьезного, легко отделался, – добавляет он, соскабливая с руля мопеда грязь своими короткими ногтями. – Я все думал, что ты там забыла, – говорит он, поднимая на меня глаза.

Николай резко выпрямился.

– Смотрела, как и все, – отвечаю я и ставлю ногу на переднее колесо, слегка подталкиваю его в сторону, как будто хочу, чтобы Кристиано потерял равновесие, он же выравнивает мопед и ставит его на подножку.

– Не как все, – замечает он.

– После долгих и тяжелых переговоров я с радостью могу объявить, что Фьерда согласилась присоединиться к нам в борьбе с Дарклингом. Ради этой благой цели они пообещали отдать нам свои войска и ресурсы.

Какое-то время мы молчим, где-то вдали слышно, как дети играют в мяч, мы стоим за церковью, недалеко от станции.

– Что мы здесь забыли? – спрашиваю я, убирая ногу.

– Неужели? – спросил один из дворян.

– Мне надо кое-что у тебя спросить.

Василий горделиво выпятил грудь.

– Ну так спрашивай.

– Недавно я узнал, что в этой церкви проводят отпевания, женятся на вершине холма, а прощаются – внизу, дальше всего от озера. Люди счастливы и празднуют это среди лепнины и фресок, перед старым деревянным алтарем, когда вокруг витает запах освященных камней церкви, сами они нарядно одеты и напомажены; а плачут – перед новым витражом в ромбик, дышат воздухом, отравленным умирающей верой, там, где скамейки стоят полукругом, священник как будто читает нудную лекцию, и перед ним публика в конференц-зале. Умирают всегда там, где хуже, где чувствуют себя ничтожными, неряшливыми, пожухлыми, уходят на тот свет, а священник неправильно произносит их имя, и даже лик Христа уже не кажется прежним. Мне нужно знать… – говорит Кристиано, напуская на себя серьезный вид, он слезает с мопеда и подходит поближе, понижает голос.

– Именно так. Наконец-то, и не без больших усилий, наш заклятый враг стал самым могущественным союзником.

Он спрашивает, правда ли, что я хожу в школу для богачей, и я киваю; потом – правда ли, что мои приятели живут в шикарных районах в конце виа Кассия, – отвечаю, что не дружу ни с кем оттуда. Кристиано уточняет: может, я кого-то знаю оттуда, может, бывала у них в гостях, – отвечаю, что, вероятно, да. Он выпытывает, у кого дома, я говорю, где была, он продолжает: что внутри – плазменные телевизоры? украшения? брендовые сумки? Я отвечаю – да, две плазмы, одна на первом этаже, вторая в подвале, с игровой приставкой; на первом этаже – шкаф с сумками; спальня справа, там есть сейф, но как он открывается, понятия не имею. Он спрашивает, есть ли сигнализация или же сторожевые собаки, я говорю, скорее всего, нет, только маленькая собачка, а вот соседская лает постоянно. Кристиано достает из кармана бумажку и ручку, просит написать адрес и расписание его обитателей из того, что мне известно. Я беру листок, кручу его в пальцах, пытаюсь вспомнить, во сколько они уходят утром, где работает отец, где – мать, во сколько возвращаются, еще иногда заглядывает горничная, филиппинка, обычно около десяти, убирается до обеда, потом уходит, три часа дом пустует, я подчеркиваю это время – с семи до десяти, но, прежде чем вернуть Кристиано листок, хочу осведомиться: какая мне с этого выгода и чем я рискую. Он отвечает, что не рискую я ничем, а вот получить могу все что угодно, чего бы мне хотелось?

Гости разразились радостными криками. Король просиял и обнял старшего сына.

Мне впервые задают этот вопрос: а чего я, собственно, хочу? До сегодняшнего дня никто не вызывался исполнять мои желания, все принимали как должное, что мне и так нормально, что мне нечего хотеть, нечем разнообразить свою жизнь. С минуту я думаю, а потом отвечаю, что хочу только одного: мобильник, какой угодно, но нужно, чтобы кто-нибудь пополнял за меня счет, я не могу просить об этом мать.

– Нье Равка! – крикнул он, поднимая шампанское.

Кристиано заверяет, что это реально, но неужели мне больше ничего не нужно?

– Нье Равка! – пропели гости.

Я бы хотела признаться, что жажду обладать всем, что есть в том доме, а еще в доме по соседству, всеми припаркованными на тротуаре машинами, всеми стоящими в гараже мопедами, всеми телевизионными антеннами, миксерами и погружными блендерами, электроплитами, сумками через плечо, декоративными подушками, ковриками в ванной, дверцами буфетов, горшками с геранью на заднем дворе, плитками черепицы, – но говорю, что, кроме телефона, ничего не нужно, и возвращаю Кристиано листок, прибавляю, что была я только в этом доме, поэтому не стоит больше приходить ко мне с расспросами.

Я удивилась, заметив хмурое лицо Николая. Он говорил, что его брат любит короткие пути, и, похоже, Василий нашел его. Но принцу было несвойственно показывать свое разочарование или раздражение.

Он отвечает: хорошо, они нечасто таким промышляют, но сейчас нужны деньги. Я не интересуюсь, кто это «они», почему «они» остались без денег, в конце концов, это не мое дело.

– Невероятное достижение, брат. Поздравляю, – сказал Николай, поднимая бокал. – Можно поинтересоваться, чего они захотели в обмен за свою поддержку?

– В шкафу в подвале штук двадцать свитеров от Ральфа Лорена, может, тебе такие нравятся… или вариант – перепродать, – замечаю я и надеваю шлем. – А теперь отвези меня домой, у меня завтра контрольная по латыни.

Кристиано кивает, забирается на мопед, убирает подножку, подавшись вперед всем телом, потом помогает мне устроиться сзади.

– Фьерданцы умеют торговаться, – снисходительно хохотнул Василий. – Но ничего слишком обременительного. Они пожелали получить доступ к нашим портам в Западной Равке и попросили помощи в установлении порядка на южных торговых путях. Туда часто совершают набеги земенские пираты. Насколько я понимаю, ты легко с этим справишься, братец, – сказал он и снова радостно усмехнулся. – Они также хотели, чтобы мы открыли несколько северных дорог, по которым возят заготовленную древесину, и когда Дарклинг будет побежден, они рассчитывают на сотрудничество с заклинательницей Солнца в нашей общей борьбе за уничтожение Каньона.

Две недели спустя по школе разносится новость: в дом Лучано влезли воры и вынесли вообще все; народ повторяет «вообще все» как заклинание: вообще все, все, все, все, и никто ничего не видел, непонятно, как они выяснили, что в это время дома никого не было, может, следили, караулили у ворот, может, месяцами сидели рядом с домом в фургоне, на всякий случай горничную сразу же уволили, нельзя положиться на этих филиппинок, кажется, они порядочные, кажется, трудолюбивые, а на самом деле они такие же, как все.

Принц широко мне улыбнулся. Я поежилась от его самонадеянности, но просьба была вполне разумной. Даже лидер Второй армии считался подчиненным короля. Я попыталась кивнуть с достоинством.

Агата признается, что не может спокойно спать с тех пор, как обо всем узнала: боится, что кто-нибудь может вломиться и к ним, она несколько раз видела – возле их дома останавливалась какая-то машина, красная, с иностранными номерами – то ли болгарскими, то ли молдавскими, то ли российскими.

Я говорю ей:

– Какие дороги? – спросил Николай.

– Ты права, должно быть, это кто-то из этих парней, лучше быть настороже.

Василий беспечно отмахнулся.

– Где-то на юге от Халмхенда, к западу от Вечного Мороза. Они хорошо защищены крепостью в Уленске, если фьерданцам придет дурное в голову.

Николай быстро встал, и его стул громко царапнул паркет.

Кому еще нет восемнадцати

– Когда ты убрал блокады? Как давно открыты дороги?

Я годами только и делала, что заносила номера в телефонную книгу, придумывала прозвища, под которыми записывала друзей, нажимала на кнопки, ночи напролет писала сообщения, просыпалась от кошмаров – из всех механическая акула пыталась сожрать именно меня, – потому что телефон вибрировал под подушкой, открывала его, как ракушку, а он ярко загорался в ответ; моя «Моторола» уже давно вышла из моды, у нее нет цветного экрана, нет подключения к интернету, она не умеет делать фото в высоком разрешении. Моя «Моторола»… Я прятала ее, сжав между ляжками, пыталась скрыть ее существование от матери, но та меня раскрыла, начала поносить меня на чем свет стоит, допытывалась, откуда она взялась, зачем в моем возрасте вообще нужен телефон, мне пришлось сказать, что его одолжили, потом – что подарили, потом – спрятать получше, например в обувную коробку.

Василий пожал плечами.

– Какая разница…

– Когда?!

Я годами только и делала, что садилась на электричку до станции Витербо, до станции Остиенсе, бежала, чтобы не опоздать, в вагоне открывала и закрывала пепельницу, царапала обивку сидений, влезала в закрывающиеся двери, толкала тех, кто прислонялся и вставал слишком близко, равнодушно разглядывала женщину, которая, перегревшись, упала в обморок в туалете, проклинала мужчину из вагона через один от моего, потому что ему тоже стало плохо и по его вине электричка встала где-то между Ольджатой и Ла-Стортой и теперь все ждут врачей, ненавидела офисного работника, чья фирма закрылась, и он бросился под поезд на станции Бальдуина.

Рана на моем плече заныла.

Я годами только и делала, что учила и повторяла, подчеркивала, делала заметки, рисовала, переписывала, выражала свои мысли, отвечала у доски, получала оценки, выговоры и похвалу, таскала словари, переводила с греческого, латыни, английского, староитальянского, пересказывала, делала грамматический и синтаксический разбор, заучивала наизусть стихи, спряжения, местоимения, заполняла страницы тетрадей схемами и конспектами, стрелочками, вопросительными знаками, расставляла по порядку домашнее задание на следующий день, кричала, что для учебы мне нужна тишина в доме, всем молчать.

– Чуть больше недели назад. Ты же не боишься, что фьерданцы задумали напасть на нас с Уленска? Реки еще не скоро оттают, а до тех пор…

Я годами только и делала, что ходила в библиотеку, брала и возвращала книги, скрывала просрочки, пятна на страницах и бездумно загнутые уголки, ненавидела, свыкалась, заново встречала героев, места, предметы мебели, заставляла себя запомнить, пропускала непонятные абзацы, упорствовала в чтении чересчур сложных и неприятных мне книг, составляла списки прочитанного, чтобы не забыть, воображала, что когда-нибудь я прочитаю все возможные книги и тогда никто больше не осмелится сказать, что я не заслужила наград, почтения, обходительности.

– Ты хоть раз задумывался, зачем им эти дороги?

Я годами только и делала, что лгала, спорила, ругалась, выражала мысли без слов, устраивала сцены, извинялась понарошку, упиралась, чувствовала себя посмешищем, боролась с клеветниками и хулителями, с отсутствием внимания, строила и рушила отношения, снова налаживала и снова рушила их, забывала свои ошибки, любила их, твердила, что страдаю, что постоянно терплю оскорбления, а ведь меня все должны уважать, терпеть, смиряться со мной.

Василий скучающе взмахнул рукой.

– Полагаю, им нужны лесоматериалы. Или эти леса священны для одного из их нелепых древесных духов.

Я годами только и делала, что покрывала свое тело, избегала наготы, бесилась из-за хвастовства, не подпускала к себе других и их тела не потому, что я лучше их, во мне нет ничего хорошего, никакого целомудрия или благочестия, никакой непорочности и безгрешности, просто голые люди меня нервируют, как и то, что им нужно угождать, что я не знаю, как к ним подступиться, нервирует их запах, мой запах, приоткрытые рты, влажные губы, слова, произносимые на выдохе.

С разных концов стола раздались нервные смешки.

Я годами только и делала, что выбиралась на улицу вечерами и направлялась в одно и то же место, где отираются одни и те же личности, одни и те же лица – они смеются и высмеивают других и самих себя, – садилась в машину к какому-то малознакомому парню, оказывалась на сельской дискотеке около Витербо, ненавидела ультрафиолетовый свет, из-за которого на коже как будто проступают синяки и пятна, могла очутиться на улочке, частично уложенной брусчаткой, сидя в какой-то «Ауди», которая едет слишком быстро и выскакивает на обочину, врезается в амбар с зерном и опрокидывает его, ныряла в озерную воду вниз головой, спиной вперед, свечкой, бомбочкой, с чьих-то плеч, с опор перед молом, с подножки катамарана, наступала на битое стекло на пляже и рассекала кожу на ступнях, зарабатывала волдыри на щиколотках, потому что кто-то додумался вылить чистящее средство в канализацию или прямо в канал.

– Они охраняются всего одной крепостью, – прорычал Николай.

Я годами только и делала, что летела на велосипеде с горы, поднималась в гору, крутила педали по направлению к супермаркету, к почте, к месту, где работает мать, к школе близнецов, к табачной лавке, к кондитерской, к овощному рынку, к станции, к библиотеке, к перекрестку, к озеру.

– Потому что дорога слишком узкая, чтобы вместить настоящую армию.

– Твои представления о войне устарели, брат. Дарклингу не нужен батальон солдат или тяжелое оружие. Его гришей и ничегой вполне достаточно. Нам нужно немедленно эвакуировать дворец!

Я годами только и делала, что стояла на стреме, пока кто-то воровал деньги из игровых автоматов в летних кафе, оставляла ключами царапины на машинах, писала на стене имя учительницы баллончиком с краской и рядом выводила: «Сука», – потому что она оценила мою контрольную по физике на семь, а не на девять баллов, разбивала шлемом морду ушлепку, который пытался заставить меня выпить с ним по пиву, так, чтобы у него кровь носом пошла.

– Не неси чепуху!

Я годами только и делала, что одевалась, раздевалась, ненавидела свою кожу, обожала свои волосы, смирялась с торчащими тазовыми косточками, проклинала свои уши, слишком большие ступни, тянула за соски, надеясь, что хоть так грудь вырастет, наказывала себя, когда ела слишком много, стыдила себя, когда переставала есть совсем, пропускала завтрак, тщательно мыла уши струей теплой воды, красила ногти на руках, обнаруживала, что кончилась тушь для ресниц, роняла в раковину тюбик с тональным кремом и вытирала ее туалетной бумагой, замазывала веснушки, все до единой, обгорала на первом летнем солнце, мучилась от сыпи на груди, купалась в футболке.

– Нашим единственным преимуществом было раннее предупреждение, а разведчики у тех блокад – первая линия обороны. Они были нашими глазами, а ты нас ослепил. Сейчас Дарклинг может находиться у дворцовых ворот!

Я годами только и делала, что слушала новости по радио: похищения, убийства – обычные и массовые, – теракты, покушения, обвалы, землетрясения, выигрыши в лотерею, победы в футбольных матчах, суды над мафиози, кризис правительства, заколотые ножом дети, аномальная жара, аномальный холод, изнасилованные студентки из провинции, военные, что направляются на фронт, полицейские облавы, взломы баз данных, отсутствие новостей, музыкальные фестивали.

Василий с грустью покачал головой.

Я годами только и делала, что слушала сплетни о школьном уборщике, который следит за ученицами, об уродливых усатых близняшках, которые всегда ходят вместе и встречаются с одним парнем, эмигрантом из Албании, о заправщике, который продает разбодяженный водой бензин – так получается сэкономить, – о девушке, которая изучала международное право где-то за границей, но которой не везет по жизни, поэтому она стала любовницей какого-то женатого мужчины, о парне, который обрюхатил нескольких малолеток и сбежал, теперь не знает даже, как зовут его детей, об официантке, которая довела себя до анорексии так, что скулы торчат, как у скелета, о двух подростках, которые катались на мопеде без шлемов и однажды разбились, потому что шел дождь, о том, как разжирела первая красавица в округе – вот женишься на них, и они тут же раздаются вширь, набирают десять кило, и все десять оседают на бедрах, – о моей мертвой подруге, которая удушила себя пакетом, задушилась, задушилась подружка твоя, подружка твоя – та, что померла и удушилась, надеюсь, я не следующая в очереди.

– Не выставляй себя дураком.

Я годами только и делала, что ждала, когда наступит революция, сойдет лавина, запустится цепная реакция – что-нибудь, что в конце концов поможет мне прорваться наверх, обрести невероятную, безграничную силу.

Николай ударил кулаками по столу, и ближайшие тарелки подскочили с громким звоном.

Я годами только и делала, что оставалась на своем месте, всегда там же, то же место, то же время, та же роль, то же лицо, ждала, когда мне стукнет восемнадцать, так ждут исполнения пророчества, ждут, когда обрушится гроза или падет какая-нибудь стена.

* * *

– Тогда почему фьерданская делегация не приехала, чтобы разделить твою славу? Выпить за этот беспрецедентный альянс?

Передо мной человеческая фигура – ее нужно сжечь, – она из соломы, на этом чучеле – джинсовая рубашка и хлопковые штаны. Его вытащили из фургона, кто-то держит за голову, кто-то за ноги, это всего лишь два пучка соломы, которые запихнули в ботинки, говорят, костер приносит удачу, соломенный человек – это ушедший год, его нужно сжечь.

– Они выразили сожаление, что не могут так скоро прибыть, поскольку…

Я надела расшитое пайетками платье – взяла на время у Агаты, – оно мне коротко, во время ходьбы задирается чуть не до трусов, я шагаю по площади и постоянно одергиваю его, тяну вниз за подол по бокам, а оно опять задирается, я тяну вниз, оно ползет наверх, я – вниз, оно – вверх, куртка расстегнута, холод почти добрался до ушей, а парни уже принесли бензин.

Вся эта затея – моя вина, я сама захотела прийти, ведь две недели назад Агата спросила, какие у меня планы на Новый год, я ответила: да никакие, встретимся с Ирис, посидим вдвоем, – и тогда она позвала нас на вечеринку в пустующем здании, что принадлежит отцу ее парня; скоро там откроется магазин – у его семьи свое дело, – но пока там ничего не обустроили, поэтому мы можем там потусоваться.

– Их здесь нет, потому что скоро тут начнется бойня! Они в сговоре с Дарклингом.

Поначалу Ирис сомневалась, мы ведь никого не знаем, так она сказала. Но потом добавила: можно набрать Медведю и спросить, какие у них планы, – а я ответила, что мы уже несколько месяцев его не видели, эта дружба – на одно лето, пусть и искренняя, настоящая, но она закончилась, так всегда происходит с истинно ценными вещами, теперь мы чужие друг другу, по какой-то причине – без ссор и без особых раздоров – мы отдалились. Остались только мы, и я могу существовать только внутри нашей дружбы, наше пространство – это бункер, бомбоубежище, снаружи идут войны и завоевания, происходят наводнения и распространяются гамма-лучи и атомная энергия.

– Все наши разведчики сообщают, что он на юге с шуханцами.

Поэтому я ее уговорила: мне стало тошно от одной мысли, что придется кому-то звонить, выпрашивать приглашение на другую вечеринку, убалтывать, чтобы получить чье-то внимание.

– Думаешь, у него нет шпионов? Нет собственных агентов в нашей сети? Он устроил ловушку, которую распознал бы любой ребенок, а ты угодил прямо в нее.

Кристиано уехал, они вместе с братьями и их друзьями сняли коттедж в Тоскане и всей оравой направились туда, затарились алкоголем, кучей пасты и готовым соусом, прихватили упаковку чечевицы, чтобы съесть по традиции после полуночи, и традиционные же для Нового года свиные колбаски – три штуки.

Нас они не позвали.

Лицо Василия стало пунцовым.

За три часа до праздника мы собрались дома у Агаты, в ее комнате-мансарде с горчично-желтыми стенами и полуторной кроватью, со шкафом во всю стену, под завязку набитым платьями, с зеркалом в полный рост около комода. Агата и Ирис виделись несколько раз, но близко не знакомы, пути двух моих подруг никогда не пересекались по-настоящему, они скорее параллельно тянулись в течение моей жизни – до сегодняшнего вечера. Я наблюдала, как они подбирали наряды: блузки, топы, шорты, юбки, – обменивались косметикой, копались в ярких баульчиках, плойкой укладывали друг другу локоны и с воодушевлением хвастались поддетыми под платья красными кружевными трусиками (тоже дань традиции), наносили на веки глиттер, слишком густо намазывали губы блеском, пританцовывали, прибавляя громкость на магнитофоне, болтали, как будто у них всегда было много общего.

– Николай, наверняка… – начала возражать его мать.

Ирис обожает лошадей, три раза в неделю ездит на ипподром за городом, она не может позволить себе купить лошадь и оплачивать дорогие уроки с преподавателем, поэтому, чтобы тренироваться и держаться в седле, она помогает объезжать особенно норовистых жеребцов, чистит их скребком, расчесывает им гриву, следит, чтобы им давали правильный корм, а в вольерах не было грязи, дает уроки детям, организовывает для богатых американок конные прогулки и пикники в лесах Мартиньяно.

– Крепость в Уленске укомплектована целым полком, – вставил один из генералов.

Агата из семьи фермеров, и как бы она ни старалась об этом забыть, как бы ни стремилась любой ценой отделиться от них и не иметь отношения к их простецким занятиям, их деревенский образ жизни слился с ней воедино, потому что все знают ее отца, прекрасно представляют, чем она займется в будущем: будет вести бухгалтерский учет, участвовать в семейном деле, перестанет прикидываться дамой из высшего общества, вернется к корням. Но сегодня у Агаты появился повод гордиться своим происхождением и семейным имуществом: по выходным они, как правило, тоже ездят на лошадях по полям, используют такие-то и акие-то седла, они в семье не любят дрессировку и прыжки через барьеры, предпочитают верховую езду в стиле вестерн, жить на ферме и разводить свиней, гусей и лошадей.

Я почти сразу сознательно выпала из разговора, отошла от их блестящих платьев, от лака, которым они красили ногти, я чувствовала себя незаметной, не имеющей никаких заслуг, своего рода посредником, что поспособствовал заключению этого, казалось, безупречного союза. Я весь вечер лелеяла в душе эту чужеродность, выломанное ребро, дыру в селезенке, неутолимое желание начать все сначала, с приглашения на вечеринку, поменять все, отказаться, предложить Ирис отпраздновать Новый год вдвоем у меня дома, с отцом, который по случаю праздника напивается ровно тридцать первого декабря, с матерью, которая надевает красный свитер и танцует с близнецами на кухне – кажется, что им весело, они живые, беззаботные, и я их за это ненавижу.

– Видишь? – вздернул бровь Василий. – Это паникерство чистой воды, и больше я этого не потерплю!

Уздечки, жокейские шапочки, специальные сапоги, сколько лошадей одновременно бывает в манеже, какой высоты препятствия ты берешь, как часто устраиваешь конные прогулки, ты когда-нибудь каталась без седла, а поехали вместе, да в следующую субботу, например.

– Полк против армии ничегой? Все в этой крепости уже мертвы, – отрезал Николай, – стали жертвой твоей гордыни и глупости.

Я тем временем продолжала подводить глаза, каждый раз подводка смазывается и выходит пятно, посмотреть на меня в зеркало – я какой-то второстепенный персонаж, надрываюсь, чтобы меня заметили, лицо уже просто не узнать: губы опухли оттого, что я постоянно возила по ним помадой, волосы спутанные, тоже как будто раздулись, как десна, когда воспаляется. Атомная война на лице, не иначе.

Рука Василия метнулась к рукоятке сабли.

– Мы опоздаем, уже два часа прошло, а вы все никак не соберетесь, – злобно и с завистью в голосе сказала я; принялась собирать раскиданные по комнате вещи, которые не подошли для праздника, побросала их в черный рюкзак Мариано; я ничего не понимаю в животных, ни в кошках, ни в собаках, ни в утках, ни в журавлях или фламинго, ни в жирафах, ни в лошадях, они меня утомляют даже в книгах. – Ужасная фотка, – добавила я и показала на рамку, стоявшую на одной из полок.

– Ты забываешься, маленький ублюдок!

Я, Агата, Карлотта сидим на скамейке на станции, снимок сделан на одноразовую камеру, и мы на нем выглядим так же: как будто нас один раз использовали и выбросили, помяли, износили – и сдали в переработку.

Две из трех девочек на фото уже мертвы: первая из них – я, точнее, моя двенадцатилетняя версия, ненавидящая свои уши, отказывающаяся плавать в бассейне, терпящая насмешки кудрявого пацана, я, чью ракетку еще не сломали, чей характер еще не испортился окончательно, мне за нее стыдно, она мне отвратительна, между нами сотни световых лет, расстояние, как от Земли до Сатурна.

Королева ахнула.

– А мне нравится, хорошо вышли, – пытается оправдаться Агата, но быстро меняет тему, берет пять флакончиков с духами, встряхивает у нас под носом, предлагает выбрать, бутыльки постукивают, позванивают, а я смотрю на них как на склянки с токсичными удобрениями.

И вот я здесь, надушилась, пахну карамелью и сливками, а чучело из соломы горит, и вместе с ним наш 2005 год, конечно, следующий будет удачным, так говорят астрологи, а им нашептали звезды, год, полный любви и здоровья, шумный, прекрасный, незабываемый 2006-й.

Николай грубо рассмеялся.

Мы накрыли импровизированный стол, поужинали пиццей и картошкой фри, запили пивом «Перони», которое смешали с вином, украденным у родителей в погребе, мой вклад – картонная пачка самого дешевого «Тавернелло», все остальные пришли от него в ужас.

Парень Агаты – сын торговца цветами, у него квадратная челюсть, слишком широкое лицо, вечно загорелая кожа, он учится составлять букеты, правильно подрезать стебельки, выбирать упаковочную бумагу, убеждать клиента выбрать розы подороже.

– Давай же, братец, выведи меня на чистую воду. Много от этого будет толку. Посмотри на этот стол. Все генералы, все высокопоставленные дворяне, большинство членов семьи Ланцовых и заклинательница Солнца. В одном месте, в одно время.

Я оказалась за столом, где сидели еще человек десять, и каждого из них я знаю разве что в лицо, и все они из категории «не хочу иметь с вами дела»; трое из этих ребят пялились на меня весь вечер.

Многие за столом внезапно побледнели.

– Это ты, что ль, девушка Скерани?

– Возможно, – начал веснушчатый мальчишка напротив меня, – нам стоит задуматься…

Я говорю, нет, мы с Кристиано не встречаемся, даже не приятели, мы вообще друг для друга никто, он уехал в Тоскану, бросил меня здесь, на этой потрясающей вечеринке, где все обсуждают весенние цветы, скаковых лошадей и кокаин, который они планируют снюхать в туалете после полуночи.

– Нет! – отрезал Василий с дрожащей губой. – Это все его мелкая зависть! Ему ненавистны мои успехи! Он…

Соломенного человека поставили, оперев о вязанку дров, он держится на честном слове и постоянно заваливается набок, ребята полчаса пытались найти удачное положение, после чего облили его бензином из серой канистры, скомандовали всем отойти подальше и начали обратный отсчет.

Вдалеке забили колокола. Затем ближе, у городских стен. Мало-помалу они соединялись в нарастающий хор тревоги, который эхом раскатывался по улицам Ос Альты, через верхний город и за стенами Большого дворца.

– Ты передал ему Равку, – сказал Николай.

Ирис подходит ко мне, улыбается, от холода прячет руки под мышки, она хочет поздравить меня первой – так она сказала, а я отвечаю, что жду не дождусь, когда все закончится: и год, и этот парад придурков и клоунов.

Гости повскакивали с мест, в панике резко отстраняясь от стола.

Теперь она стоит поодаль, злобно и с укором смотрит на меня, от ее нежностей мне тошно, я первой отдаляюсь, грублю в ответ, хотя именно сейчас наша дружба в опасности и кто-то более соблазнительный пытается прельстить ее, я же не умею казаться милой, прикидываться святошей, я плююсь огнем и возвожу крепостные стены.

Мал мгновенно оказался рядом со мной, держа саблю наготове.

Слышатся хлопки фейерверков, их запускают в воздух над полями и над озером, соломенный человек загорается, и мы смотрим, как тлеют его рубашка и брюки, плавятся резиновые сапоги, как он постепенно исчезает. Кто-то скачет вокруг него в языческом танце, водит хороводы, как принято во время праздников перерождения; они упоролись марихуаной и таблетками и теперь прыгают, машут руками на фоне черного неба, с хлопком выбивают пробки из бутылок, просекко фонтаном вырывается из горлышка, девчонки разбегаются – не хотят, чтобы их облили вином, пищат, как морские свинки.

– Нам нужно в Малый дворец, – сказала я, думая о зеркальных тарелках на крыше. – Где Тамара?

Окна взорвались.

У меня намокли волосы с левой стороны, потому что я не убежала, стою, уставившись на огонь, на площади остались только мы, кто-то из парней повалился на землю, в одиночку хлещет вино из бутылки, пока его фотографируют на «мыльницу», Ирис рядом нет, они с Агатой и другими девчонками чокаются, поднимают бокалы, произносят тосты и целуются.

На нас посыпались осколки стекла. Я прикрыла лицо руками, а гости закричали, сбившись в кучу.

Я достаю телефон из кармана куртки, пришло поздравление от Кристиано, я читаю сообщение, но ничего не отвечаю, думаю: чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты провалился.

Ничегои роем влетели в зал на крыльях, спаянных из теней, и воздух загудел как от жужжания тучи насекомых.

Телефон снова вибрирует, появляется новое сообщение: «С праздником, думаю о тебе».

Номер незнакомый, это похоже на шутку, я пишу в ответ: «Кто это?»

– Уведите короля! – приказал Николай, доставая меч и подбегая к матери.

Несколько минут телефон безмолвствует, потом на экране появляется: «Андреа».

Смотрю на написанное имя и хочу сбежать – от соломенного человека, от Ирис с Агатой и их смеха, от парней, которые зашли внутрь магазина, насыпают на стол, за которым мы недавно ели, кокаин, делают дорожки, по одной на человека, говорят, на удачу, приносит успех и богатство.

Дворцовую стражу будто парализовало – мужчины окаменели от ужаса.

Пишу: «Мы на парковке, тусовка – отстой, не заедешь за мной?»

Тень оторвала веснушчатого мальчишку от пола и швырнула его в стену. Он сполз вниз со сломанной шеей.