– Тогда желаю удачной охоты, – спокойно промолвила Улла. – И легкого улова.

Он улыбнулся – той же коварной, опасной улыбкой, которую она видела у собственного отражения в зеркале. Улла пришла за ответами, но с чего она решила, будто этому мальчишке что-то известно о ней? Она уже убедилась, что его расплывчатые слова – всего лишь пустая приманка, поэтому лучше всего сейчас же уйти. Кроме того, Улла с давних пор умела распознать невыгодную сделку. Даже если этот странный человек владеет некими секретами, они не стоят той цены, которую он за них потребует. С этими мыслями Улла развернулась и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, начала спуск по длинной спиральной лестнице.

* * *

Несмотря на туманные угрозы ученика прорицателя, пока что Улла чувствовала себя счастливой. Как и другие сильдройры. Каждый развлекался по-своему: Роффе предавался всем возможным порокам, Сигне страдала, но глушила боль, утешаясь с вереницей человеческих любовников. Улла тоже получала наслаждение, но иначе: удалялась в лесную глушь, подальше от нетерпеливого стука ретивых сердец, туда, где зеленые сосны поднимались, точно стены величественного собора, а воздух был напоен запахом теплой смолы. Она наблюдала за оленями и бобрами, пачкала губы ягодным соком, провожала солнце на закате и смотрела, как утром оно вновь встает, чтобы расцветить мир.

По вечерам она вместе с остальными веселилась на пиршествах; видела, как терзается Сигне, как очаровывает всех подряд Роффе и каким вниманием пользуются пятеро его златовласых братьев. Красота, открывшаяся в Улле на земле, приносила ей драгоценности и любовные поэмы. Под дверями своей комнаты она находила букеты цветов, а один раз даже получила предложение руки и сердца. Прекрасную русалку ничто не трогало, беспрестанное восхищение смертных утомляло, но в их глазах эта холодность лишь делала ее еще более привлекательной.

Улла часами сидела в опустевшем бальном зале и слушала музыку, исполняемую людьми; смотрела, как их пальцы перебирают струны лютни и водят смычком; отдавалась на волю ритмичного боя барабанов, пока не прозвучит последняя нота. В легендах рассказывалось об инструментах, зачарованных сильдройрами, – подарках тем смертным, которые удостоились их благосклонности. О кастаньетах, что придавали танцору грации, и арфах, что играли сами по себе, стоило смазать струны кровью… Для Уллы же не существовало ничего, кроме музыки.

Иногда по ночам, когда Сигне не утешалась в объятьях любовника, она приходила в комнату Уллы, и девушки шутливо возились под простынями, сплетая ноги и руки, смеясь и согревая друг друга. В такие ночи Улле не снились отец с матерью, хищная улыбка ученика прорицателя или холодное безмолвие синей морской глубины.

Однако со временем пылкость Роффе остыла, а его братья сделались недоверчивыми и скрытными. Принцы реже развлекались в компании земных девиц и проводили много времени в Башне прорицателей. Улла знала: они роются в книгах, пытаясь изучить магию смертных, ищут подарок для отца, который навсегда изменит их судьбы.

Чем сильнее мрачнел Роффе, тем более капризной и непредсказуемой становилась Сигне. Она постоянно накручивала свои рыжие локоны на беспокойные пальцы и нервно кусала губы, пока на них не выступали крохотные рубиновые капельки крови.

– Прекрати, – в постели шептала ей Улла, промокая кровь рукавом своей ночной сорочки. – Твои терзания ему не помогут. Он что-нибудь придумает, время еще есть.

– И как только придумает, сразу призовет тебя.

– Нас обеих.

– Но песнь сочиняешь ты, – Сигне прижалась жарким лбом ко лбу Уллы. – Ты ему нужна.

– Сильную песнь мы сможем спеть лишь вместе.

Из глаз Сигне полились слезы, голос дрогнул.

– Когда он поймет, каким великим даром ты наделена, то захочет на тебе жениться, а я останусь ни с чем.

Улла прижала подругу к груди, жалея, что не может вытрясти из ее головы эти глупые мысли. Ни одна из них не годится в принцессы, сколь бы ни сильна была магия их песен.

– Я никогда не предам тебя. И я не желаю выходить за него замуж.

Сигне горько рассмеялась в темноте.

– Он принц, Улла, и всегда получает то, чего хочет.

* * *

Тонкие пальчики Сигне словно запустили стрелки невидимых часов: на следующий же день Роффе подошел к Улле. Их разговор произошел вечером, на террасе с видом на сады, после неспешного раннего ужина, на который подали рулет из птицы с каштанами под апельсиновым соусом. Кувшины с охлажденным мараскином уже опустели, слуги убирали со стола, а люди и сильдройры дремали в беседках, густо увитых зеленью, либо резвились в лабиринте из живой изгороди.

Улла стояла на краю террасы, смотрела вдаль и слушала жужжание пчел. В ее сознании уже выстраивалась мелодия песни, которая превратит часть подводного сада, возведенного ею и Сигне для королевской семьи, в похожий лабиринт с бассейном в центре. Разумеется, это будет лишь обман зрения, копия земных фонтанов, но все же, если встроить в мелодию сильный образ, то в бассейне заплещется рыбка.

– Я хочу преподнести отцу что-нибудь наподобие тигра, которого подарил Рундстром, – заявил Роффе, облокотившись на перила рядом с Уллой. – Например, коня. Или огромную ящерицу, если такая найдется.

Подаренный королю тигр вошел в историю, однако повторить чудо было непросто. Сухопутного зверя требовалось заколдовать так, чтобы он дышал под водой, выдерживал холод и подчинялся хозяину. Тигр Рундстрома прожил в море чуть меньше года – достаточный срок для того, чтобы на трон взошел средний сын короля.

– Тебе нужно что-то более впечатляющее, – промурлыкала Улла, нежа под солнцем обнаженные плечи, – иначе твой подарок будет выглядеть жалким подражанием.

– Калле и Эдвин уже сделали свой выбор – во всяком случае, так они говорят. А я все еще сомневаюсь. Подарить эликсир силы? Птицу, поющую под водой?

Улла насмешливо фыркнула – эту манеру она переняла у людей.

– Да какая разница? Зачем тебе вообще быть королем?

– Уж кто-кто, а ты должна бы меня понимать.

Неугомонная Улла. Возможно, она его и понимала. Песнь соединила двух одиноких девушек узами дружбы. Внимание принца позволило выделиться. Что даст этому принцу корона?

– Ты хочешь все оставшиеся дни проводить на заседаниях совета? А ночи – в нескончаемых ритуалах? – Улла слегка толкнула Роффе плечом. – Да ты раньше полудня не просыпаешься.

– Для государственных дел есть советники.

– Король не может во всем полагаться на советников.

– Король ни перед кем не склоняет головы, – промолвил Роффе, устремив взгляд на что-то, чего Улла не видела. – Король сам выбирает свой путь. Свою жену.

Улла неловко переступила с ноги на ногу. На мгновение ей захотелось стать невесомой, нырнуть в соленые объятья моря. Неужели принц собирается сделать ей то самое предложение, которого страшилась Сигне?

– Роффе… – начала она.

Словно уловив ее смущение, он продолжил:

– Король сам подбирает свиту. Назначает придворных певцов.

Как все просто у принцев! С какой легкостью они говорят о том, чего не вправе решать. И все же, когда Роффе склонил к ней голову, точно собираясь прошептать на ухо нежные слова, в душе Уллы невольно всколыхнулось заветное желание.

– О, я мог бы возвысить тебя, Улла. Больше никто не посмел бы говорить дурное о твоем происхождении или непутевой матери.

Улла вздрогнула, как от пощечины. Знать, о чем думают окружающие, – это одно, а услышать – совсем другое.

– Сплетни никогда не прекратятся.

Роффе слабо улыбнулся.

– Зато станут гораздо тише.

Что даст принцу корона? Что даст король девушке вроде нее?

Снизу, из садового лабиринта, донесся смех Сигне. Обнаружить ее не составляло труда: рыжие волосы пылали, словно огонь в печи, боевым флагом развевались за ее спиной. Юноша, один из смертных, гнался за ней по дорожкам лабиринта. Сигне позволила ему поймать себя и развернуть лицом.

– Ты хочешь поразить воображение отца и взойти на трон?

– Сама знаешь, что да.

Сигне запрокинула голову и широко развела руки. Кудри обрамляли ее лицо, словно живое пламя.

Улла кивнула.

– Тогда принеси ему огонь.

* * *

Улла пожалела о своих словах, едва они сорвались с губ, однако с той самой минуты принц не мог думать ни о чем другом. Роффе перестал волочиться за земными красавицами и все свое время проводил в Башне прорицателей, забывая про еду и питье.

– Он доведет себя до безумия, – сказала Сигне однажды ночью, когда девушки ежились от холода в постели.

– Вряд ли у него хватит на это целеустремленности, – возразила Улла.

– Не будь злюкой, – пожурила Сигне.

– Я вовсе не злюка, – сказала Улла и решила, что не солгала.

– Может быть, в подарок королю подойдет зеркало?

Улла рассказывала подруге о необыкновенном зеркале и комнате, полной странных предметов.

– Это его развлечет. – «Ненадолго», – добавила она про себя.

– Роффе день и ночь думает об огне. И зачем только ты навела его на эту мысль!

«Потому что он заставил меня мечтать о недостижимом», – подумала Улла, а вслух произнесла:

– Он спросил – я ответила. Сам должен понимать, что это невозможно. – Да, чтобы на время сделать сухопутное существо пригодным к жизни под водой, нужна сильная магия, однако она по сути не отличается от чар, позволяющих сильдройрам ходить по земле. А вот взяться за стихию, заставить огонь гореть там, где для него нет топлива… Для этого требуется магия гораздо мощнее, нежели песнь, которая сотворила чертог-наутилус. На такое никто не способен. – Роффе должен изменить решение.

– Я так ему и сказала, – волновалась Сигне. – Но он и слушать не хочет. – Она осторожно потянула Уллу за рукав. – Может, королевский прорицатель его отговорит? Или ученик прорицателя. Ты ему понравилась, я сама видела.

Улла поежилась. С той встречи в башне ученик прорицателя оставил ее в покое. Казалось, он был занят своими делами и, тем не менее, постоянно попадался Улле на глаза – сидел ли молча подле своего учителя, перемещался ли по замку, черная клякса его одеяний неизменно скользила из тени в тень.

– Поговори с ним, – настаивала Сигне. – Прошу. – Она стиснула пальцы Уллы. – Ради меня. Неужели трудно просто поговорить? Что в этом плохого?

Улла подозревала, что плохого очень даже много.

– Посмотрим.

– Улла…

– Посмотрим, – повторила Улла и отвернулась. Она больше не хотела глядеть на Сигне.

Тем не менее, когда подруга запела колыбельную, тихую и нежную, Улла не могла не присоединить к ней свой голос. Песня мягко лилась, окутывая их теплым мерцанием, поднимаясь и опускаясь плавными волнами.

Кто первым заснул, Улла не помнила, помнила только свой сон. Она стояла в центре садового лабиринта, в огненной мантии, парализованная страхом, не в силах пошевелиться. Открыла рот, чтобы закричать, но не произнесла ни звука. На краю террасы, с раскинутыми, словно для полета, руками стояла Сигне, и рыжее пламя ее волос было скрыто под белой свадебной фатой.

* * *

Дни неумолимо шли. Одержимость Роффе росла. Во взгляде Сигне все сильнее сквозил упрек. Улла понимала, что от разговора с учеником прорицателя ее удерживает лишь страх. Она правильно истолковала намек принца: если огонь вспыхнет под водой и сделает Роффе королем, то он, в свою очередь, назначит Уллу придворной певицей. Ей следует хотя бы попытаться переговорить с учеником прорицателя. Возможно, этот человек и опасен, однако упускать даже малейший шанс на осуществление своей мечты – еще опаснее.

Юношу Улла нашла в читальном зале на нижнем этаже Башни прорицателей – застала его в тот момент, когда он укладывал книги в простую сумку. Одна из книг, в кожаном переплете, была совсем ветхой; вываливающиеся страницы были испещрены причудливыми каракулями, отличавшимися от аккуратных строчек, которые Улла видела в других фолиантах. Впрочем, для нее любые записи выглядели бессмысленной вязью. В углу обложки она рассмотрела что-то похожее на оленьи рога. Ученик прорицателя резко захлопнул сумку.

– Уезжаешь? – замерев в дверях, Улла не сумела скрыть удивленного облегчения. Все, что от нее теперь требовалось, – немного мужества.

– Никогда не задерживаюсь долго на одном месте.

Интересно, почему? Совершил какое-то злодеяние?

– Ты пропустишь бал…

Губы юноши тронула слабая улыбка.

– Я равнодушен к танцам.

Однако Улла отважилась на эту встречу не ради пустой болтовни. Она нервно поджала пальцы в туфлях. Ей не оставалось ничего другого, кроме как спросить напрямик.

– Я ищу… Мне нужен огонь, который может гореть под водой.

Взгляд серых глаз ученика пронзил ее, как булавка – туловище бабочки.

– И какая же тебе в нем польза?

– Пользы никакой. Просто пустяк, безделица вроде зеркала. Скромный подарок королю.

– А-а, – задумчиво протянул юноша. – Которому из них?

Улла промолчала.

Ученик прорицателя застегнул пряжки на сумке.

– Идем, – сказал он, – я дам тебе два ответа.

– Два? – переспросила она, следуя за ним вверх по винтовой лестнице.

– Первый ответ – на вопрос, что ты задала, второй – на тот, что следовало задать.

– И о чем же я должна была спросить? – Улла сообразила, что юноша ведет ее в комнату, полную странных предметов.

– О том, почему ты отличаешься от своих соплеменников.

Улла похолодела. Внутри у нее растеклась тьма – черная, чернее океанских глубин, – однако она продолжала идти за своим провожатым.

Когда ученик прорицателя открыл дверцу стеклянного шкафа рядом с зеркалом иллюзий, она решила, что тот потянется за священным ножом, однако юноша достал колокольчик, которого Улла в первый раз даже не заметила. Он был размером с яблоко, блестящая поверхность потускнела от времени.

Ученик прорицателя поднял руку с колокольчиком, раздался высокий серебристый звон, и Улла, вскрикнув, схватилась за грудь. Мышцы свело судорогой, а на сердце как будто сомкнулись чьи-то пальцы.

– Я тебя помню, – глядя на Уллу, повторил юноша слова, произнесенные им на балу в самый первый вечер.

– Этого не может быть, – прошептала она. Боль почти лишила ее дара речи и утихла лишь после того, как смолк звон колокольчика.

– Знаешь, почему так силен твой голос? – спросил ученик прорицателя. – Потому, что ты родилась на земле, на земле сделала свой первый вдох и испустила первый младенческий крик. А потом моя мать – наша мать – взяла колокольчик, подаренный твоим отцом, тот, который он вложил ей в руку, узнав о ребенке под сердцем. Она пошла на берег моря, встала на колени у воды и опустила колокольчик в морские волны. Позвонила в него – раз, два, три! Через несколько мгновений из пучины на поверхность выплыл твой отец, чей серебристый хвост был изогнут, точно лунный серп. Он протянул руки и унес тебя с собой на глубину.

Улла изумленно качала головой. Нет, это невозможно.

– Посмотри в зеркало, – приказал юноша. – Станешь отрицать очевидное?

Улла вспомнила длинные пальцы матери, заплетающие ей косы, – сперва аккуратно, затем с раздраженными рывками, словно в приступе омерзения. Вспомнила отца, его ярость и предупреждения о соблазнах, что поджидают сильдройр на суше. Так не должно быть.

– Я помню тебя, – снова повторил ученик прорицателя. – Ты родилась с русалочьим хвостом. Каждое лето я приезжал сюда, чтобы понаблюдать за морским народом, и все ждал, не появишься ли ты.

– Нет, – твердо сказала Улла. – Нет. Люди не могут рождать потомство от сильдройр. Моя мать не может быть смертной.

Юноша едва заметно пожал плечами.

– Она не совсем смертная. В этой стране ее назвали бы «дрюсье» – ведьмой. Как и меня. Мы имеем дело с самой простой магией – предсказываем будущее по звездам, гадаем на костях, но истинную силу стараемся людям не показывать. Твой народ это хорошо знает.

Нет, упрямо верещал тоненький испуганный голосок в голове, не может быть! Но другой голос, коварный и знающий, нашептывал: Ты всегда отличалась от остальных, и похожей на них тебе не стать. Черные волосы. Черные глаза. Сила голоса.

Это неправда. А если… Если все-таки правда, то у нее и этого юноши одна мать. Знал ли отец Уллы, что девушка, с которой он предавался утехам, – ведьма? Что ему придется заплатить за свое легкомыслие и каждый день взирать на его плоды? А что же приемная мать Уллы, сильдройра? Не могла родить мужу собственного ребенка? Поэтому она качала маленькую уродку в колыбели, кормила, пыталась полюбить? Она меня любит. Снова этот голос, теперь уже гладкий, вкрадчивый. Любит, любит.

Боль внутри Уллы, прежде рассеянная, сплелась в тугой комок.

– И что же, твоя мать-ведьма ни разу не вспомнила о младенце, которого отдала морю?

Ученика прорицателя ее злые слова не тронули.

– Она не из тех, кто разводит сантименты, – невозмутимо отозвался он.

– Где она? – жестко спросила Улла. Сейчас мать должна была бы явиться сюда, объяснить, как все произошло, раскаяться.

– Далеко на юге. Кочует с сулийцами. Я увижусь с ней еще до того, как переменится ветер. Едем со мной. Сама обо всем ее спросишь, если считаешь, что ответы тебя утешат.

Улла вновь замотала головой, как будто хотела вытряхнуть из нее новую тайну. Колени вдруг стали ватными. Она схватилась за край стола, пытаясь устоять, но, словно от звона колокольчика, ее ноги внезапно забыли, зачем нужны. Улла повалилась на пол, и отражение в зеркале сделало то же самое.

– Ты же говорил, что приехал охотиться, – слабо возразила она.

– Я слыхал, в здешних водах водятся мягкие кораллы. И хочу своими глазами увидеть ледяного дракона. Знание. Магия. Шанс выковать мир заново. Я приехал за всем этим. И за тобой. – Ученик прорицателя опустился на колени рядом с Уллой. – Оставайся со мной. Тебе не нужно возвращаться в океан. Не нужно жить среди них.

Улла ощутила на губах соленую влагу слез, похожую на морскую воду. Выходит, она плачет? Совсем как человек. Ей казалось, она рассыпается на части, растворяется. Слова юноши подействовали на нее, как магические чары, как удар секирна, разрубающий надвое. Ей уже не быть единым, цельным существом, сильдройрой или смертной. Море никогда не примет ее полностью, ведь земное происхождение лежит на ней позорным пятном. И этого никак не изменить, не исправить. Узнав, что темные слухи о ней вовсе не слухи, а правда, сильдройры изгонят ее, а то и убьют. Однако… если она наберет достаточную силу, ей не придется бежать. Если Улла даст шестому сыну короля то, чего он жаждет, и Роффе займет трон, он сумеет ее защитить. Она станет недосягаемой. Незаменимой. Время еще есть.

– Огонь, – промолвила Улла. – Скажи мне, что нужно делать.

Ученик прорицателя вздохнул и покачал головой, затем поднялся на ноги.

– Ты прекрасно знаешь, что для этого потребуется. Ты создаешь противоположную стихию. Чтобы огонь горел под водой, через определенные промежутки времени его необходимо воссоздавать.

Трансформация. Сотворение. Больше, чем иллюзия.

– Магия крови, – прошептала Улла.

Юноша кивнул.

– И крови одного лишь морского народа мало.

Сердце Уллы сжалось от страха. На суше у сильдройр было несколько строгих запретов. Они могли веселиться в обществе смертных, разбивать их сердца, похищать секреты или сокровища, но не имели права отнимать жизнь. Помните, что существа эти очень хрупкие. Не проливайте человеческую кровь. На земле морской народ и без того имел над людьми большую власть.

– Нужна кровь смертных? – Даже произнести эти слова вслух уже казалось Улле преступлением.

– Не только кровь. – Брат склонился над ее ухом и шепотом перечислил ингредиенты, необходимые для сотворения чар.

Улла оттолкнула его, кое-как поднялась с пола. Внутри все переворачивалось. Лучше бы она не слышала слов, что он произнес!

– Значит, этому не бывать, – сказала Улла. Она проиграла. Роффе проиграл. Все просто и ясно. Она вытерла слезы и разгладила юбки, мечтая, чтобы вместо них была чешуя. – Принц не обретет счастья.

Ее брат засмеялся и дотронулся до серебряного колокольчика, стоявшего на столе.

– Мы рождены не для того, чтобы угождать принцам.

Ты родилась на земле… На земле сделала свой первый вдох и испустила первый младенческий крик.

Да, и с тех пор продолжает мысленно кричать. Ей не нужны ответы – ни о тайне ее рождения, ни о составляющих магии крови. Не нужна эта башня с кучей рассыпающихся от ветхости книг и награбленных сокровищ. Улла выбежала из комнаты и устремилась вниз по лестнице.

А потом раздался звон колокольчика, серебристый и громкий, крючком вонзившийся в ее сердце. Мышцы Уллы напряглись, она против воли повернула назад. Колокольчик звал к себе – так же, как звал когда-то ее отца.

Улла схватилась за дверной косяк, не позволяя ногам-предателям вести ее обратно. Оглянулась. Ученик прорицателя с едва заметной усмешкой поставил колокольчик в шкаф, прервав его жуткое звучание. Улла почувствовала, как мускулы расслабляются, боль уходит. Юноша закрыл стеклянную дверцу шкафа.

– Мне пора, – сказал он. – Меня ждет своя война, долгая война. Я, как и ты, не совсем человек, и жизней у меня впереди много. Подумай над моим предложением, – тихо прибавил ученик прорицателя. – Нет такой магии, которая бы заставила их полюбить тебя.

Такая магия есть, хотелось возразить Улле, только ей она не под силу.

Она развернулась и побежала прочь. На крутых ступеньках споткнулась, но успела схватиться за перила и удержалась на ногах. Едва вздохнув, понеслась дальше – к морю, так нужному ей сейчас, к Сигне. Однако Сигне не оказалось ни в комнате, ни в саду.

Наконец Улла отыскала подругу в музыкальной галерее. Положив голову на плечо смертной девушки, Сигне слушала игру молодого музыканта на серебряной арфе. При виде Уллы она вскочила со своего места.

– Что стряслось? – обеспокоенно спросила Сигне. Взяв Уллу за руки, она вывела ее на каменный балкон. – Что, что такое?

Далеко внизу волны разбивались о берег. Соленый бриз разметал волосы Уллы. Она стояла молча и лишь тяжело дышала.

– Улла, прошу тебя! – взмолилась Сигне. Она потянула Уллу за рукав и усадила на мраморную скамейку, ножки которой были вырезаны в форме резвящихся дельфинов. – Отчего ты плачешь?

Но теперь, когда рука Сигне тепло обнимала ее плечи, что могла сказать Улла? Если Сигне отшатнется от нее, выкажет хоть малейшее отвращение, она этого не вынесет. Ее сердце будет разбито.

– Сигне, – начала она, вперив взгляд в синюю гладь океана. – Что, если… слухи обо мне оказались бы правдой? Что, если я сильдройра лишь наполовину, а на другую половину – смертная? Дрюсье. Ведьма.

Сигне недоверчиво рассмеялась.

– Не глупи, Улла! Никто и никогда в это не верил. Те, кто так говорил, были обычными злыми детьми.

– Так ты не хочешь отвечать?

– Ох, Улла, Улла, – мягко пожурила Сигне, укладывая ее голову себе на колени. – Что за блажь взбрела тебе в голову? Откуда эти горькие слезы?

– Сон, – пробормотала Улла. – Мне приснился дурной сон.

– Всего-то? – Сигне принялась тихонько напевать умиротворяющую мелодию, вплетая ее меж фальшивых нот арфиста.

– Ответь мне, – настойчиво прошептала Улла.

Сигне ласково провела рукой по шелковым волосам подруги.

– Да будь ты хоть наполовину человеком, наполовину жабой, мне неважно. Ты – моя неудержимая Улла. Всегда была и будешь.

Так они сидели еще долго; музыкант перебирал струны арфы, Улла плакала, а над вечной, неизменной равниной моря носился холодный ветер.

* * *

Вечером Улла не пошла на ужин вместе с Сигне и вместо этого отправилась к утесам, а затем углубилась в лес, где ветерок качал ветви сосен, и они как будто бы шептали: «Ш-ш-ш, тише, тише». Платье Уллы измялось, туфли были испачканы травяной зеленью, в душе царило смятение. Она могла бы уехать с учеником прорицателя – своим братом, увидеть родную мать. Но ведь это означает навсегда расстаться с морем? На берегу сильдройрам дозволено находиться три месяца и не более. Чем дольше они задерживаются на суше, тем сильнее рискуют обнаружить перед смертными свою магическую силу или связать себя узами, разорвать которые будет непросто. Именно поэтому три месяца длится действие чар, наложенных на хвосты и жабры. Возможно, на Уллу эти правила не распространяются, поскольку она сильдройра только наполовину, но кто знает?

И будет ли ее жизнь на суше безопасной? Пускай сильдройры считали Уллу не такой, как все, и даже сторонились, однако, по крайней мере, ее магический дар был им понятен. Ученик прорицателя, напротив, говорил, что люди относятся к магии с опаской. При этом он даже не догадывался, на какие чудеса способна ее песнь. Внутреннее чутье подсказывало Улле, что, пожалуй, лучше ему этого и не знать.

Улла вспомнила о составляющих элементах заклинания и поежилась. Она не сможет дать Роффе и Сигне то, чего они хотят. Никто на свете не сможет.

Однако же, когда она встретила принца в саду и передала ему слова ученика прорицателя, он не повесил головы и не признал поражения. Роффе принялся напряженно ходить туда-сюда, топча сапогами сочную зелень.

– Это вполне осуществимо.

Улла села на траву в тени ольхи.

– Нет, не осуществимо.

– В дворцовых тюрьмах полно преступников – убийц, которых так и так ждет виселица. Мы не причиним никому вреда.

На эту ложь Улла покупаться не собиралась.

– Нет.

– Тебе не придется марать руки. – Роффе опустился перед ней на колени, словно в мольбе. – Только сплети чары, и все.

И все? Можно подумать, это так просто!

– Роффе, я не могу.

Он положил руки ей на плечи.

– Я всегда был твоим другом, Улла, правда? Неужели я тебе совсем безразличен?

– Нет, не безразличен. Настолько, что я хочу удержать тебя от злодейства.

– Представь, как изменится наша жизнь. Только подумай, чего ты могла бы добиться! Вместе мы выстроим новый дворец, новый концертный зал. Я сделаю тебя придворной певицей, ты соберешь свой собственный хор!

Мечта, которую Улла лелеяла так долго… Для нее нет места ни на земле, ни в море, но Роффе открывает перед ней дверь. Предоставляет возможность выковать мир заново. Иметь в распоряжении хор – все равно что иметь собственную армию. И тогда никто уже не осмелится бросить ей вызов.

Стремление к цели настойчиво скреблось и царапалось в душе Уллы, точно зверек с когтистыми лапками. Почему нет? Почему нет? – твердил тоненький голосок. Безопасность, почет, шанс вознестись к величию. Каких высот мастерства она достигнет, какую музыку будет создавать! Ее ждет блестящее будущее… если только она пойдет на риск и заплатит кровавую цену.

– Нет, – сказала Улла, нащупав внутри прочную якорную цепь. Главное теперь – удержаться. – Я не пойду на эту сделку.

Роффе нахмурился. Несколько недель, проведенных на солнце, позолотили его кожу, высветлили волосы. Внешне он напоминал капризного кудрявого мальчугана, готового броситься на пол в приступе истерики.

– Чего ты хочешь, Улла? Назови свое желание, и я его исполню.

Она почувствовала страшную усталость, закрыла глаза.

– Я хочу домой, Роффе. Хочу ощутить покой воды, ее вес. Хочу, чтобы ты отказался от этой затеи и перестал до смерти пугать Сигне.

Последовала долгая тишина. Когда Улла наконец взглянула на принца, тот покачивался на каблуках и наблюдал за ней, слегка наклонив голову набок.

– Я мог бы сделать Сигне моей королевой, – изрек он.

В это мгновение Улла пожалела, что в то первое свое выступление перед Роффе они не выбрали другую, более скромную песнь, что возвели королевские сады и вообще явились во дворец. Хитрец Роффе. Ей следовало догадаться – он не примет отказ так просто. Стало быть, сердечная тайна Сигне ему давно известна и он наслаждался ровным, теплым светом ее любви? Умело его поддерживал?

– Ты хоть любишь ее? – спросила она.

Роффе пожал плечами и встал, отряхнув со штанин травинки. Солнечные лучи, падающие сзади, озарили кудри принца сиянием.

– Я люблю вас обеих, – промолвил он. – Но ради того, чтобы отнять корону у братьев, я готов разбить и твое, и ее сердце.

«Я не пойду на это, – поклялась Улла, глядя вслед Роффе. – Он меня не заставит».

Но Роффе был принцем, и Улла ошиблась.

* * *

В ту ночь во сне к Улле пришли начальные ноты заклинания. Она ничего не могла с собой поделать. Роффе не получил ее согласия, но в голове уже складывался мотив, и как она его ни прогоняла, он все равно пробивался в сознание. Улла проснулась, рассеянно мурлыча; в груди разлилось саднящее тепло. Она взрастит огонь у себя внутри и выпустит наружу с дыханием. А что потом? Можно ли перенести его на какой-то предмет?

Нет.

Полностью пробудившись, Улла села в кровати и попыталась отогнать эхо песни и восхитительную притягательность вопросов, рожденных подсознанием. Она не может выполнить просьбу Роффе. Риск чересчур велик, цена слишком высока.

Но за завтраком Роффе сам наполнил бокал Сигне водой, не позволив сделать это слуге. За обедом он угостил ее долькой апельсина, который собственноручно очистил от кожуры. А когда они спустились к ужину, принц отвернулся от своей спутницы, девушки из смертных, и провел весь вечер, развлекая Сигне, да так, что она рыдала от смеха.

Игра, которую он затеял, была тщательно продуманной. Роффе позаботился о том, чтобы за столом его сажали рядом с Сигне. На охоте он тоже ехал бок о бок с ней. Осыпал дождем сияющих улыбок – поначалу робко, как будто не надеялся на взаимность, хотя Улла знала, что застенчивость эта – хитрая уловка. Теперь Роффе смотрел на Сигне так, как раньше смотрела на него она. Позволял ей заметить его взгляды. Всякий раз при этом щеки Сигне вспыхивали румянцем, и все сильнее крепла затаенная вера. Мало-помалу, шаг за шагом, при помощи тысячи мелких жестов Роффе заставил Сигне поверить, что влюблен в нее, а Улле оставалось только наблюдать со стороны.

Ночью накануне большого бала, последнего перед возвращением сильдройр в море, Сигне скользнула под одеяло к Улле, светясь надеждой, которую принц в ней заронил.

– Когда мы прощались, он коснулся губами моего запястья, – поделилась радостью она и сама поцеловала то место, где под кожей выступали синие вены и бился пульс. – А потом взял мою ладонь и приложил к своему сердцу.

– Ты уверена, что ему можно доверять? – спросила Улла так аккуратно и осторожно, будто пыталась удержать на месте треснувшее стекло.

Сигне в гневе отстранилась, прижимая поцелованную руку к груди, словно талисман.

– Как ты можешь такое говорить!

– Ты не из знатного рода…

– В этом-то и есть магия! Для него это не важно. Он устал от благородных девиц. Ах, Улла, я ведь и надеяться не смела, что он выберет меня из всех прочих.

– Ну, конечно, – пробормотала Улла. – Конечно.

Сигне со счастливым вздохом хлопнулась на подушки, обхватив тонкими руками лоб, точно в приступе головной боли.

– Прямо не верится… Неужели он в самом деле решил взять меня в жены? – Она поболтала изящными ступнями, как делают люди, барахтающиеся в воде. В этот момент Сигне была красива как никогда.

Улла ощутила горечь во рту.

– Думаешь, из меня получится сносная принцесса? – полюбопытствовала Сигне.

Роффе, Роффе. Такой обаятельный. Принц оказался гораздо умнее, чем предполагала Улла. Если она выполнит его просьбу, Сигне получит все, о чем мечтала, или, по крайней мере, иллюзию этого. Если же Улла откажется, Роффе разобьет сердце ее подруги, и та не вынесет удара. Покуда Сигне любила принца на расстоянии, это был один расклад, но как далеко она зашла теперь, когда он позволил ей проявить чувства? Плотина рухнула, натиск воды уже не сдержать. А значит, все решено.

– Принцесса-то из тебя выйдет сносная, а вот королева – просто превосходная.

Сигне стиснула руки Уллы.

– Ты говорила с учеником прорицателя? Нашла заклинание огня?

– Песнь. Но она будет сложной и очень опасной.

Сигне чмокнула подругу в щеку.

– Для тебя нет ничего невозможного!

«И я сделаю все, чтобы тебя защитить», – мысленно поклялась Улла. Сделка заключена.

* * *

На следующий день радостная Сигне попросила Уллу наколдовать для нее бальное платье, со смехом прибавив, что наряды смертных ей больше не нужны.

Улла молилась, чтобы Роффе сделал подругу счастливой. Пускай великим королем ему не стать, по крайней мере, он хитер. Кроме того, Улла всегда будет находиться рядом и следить, чтобы он не нарушил уговор. Теперь-то ей известно, что она не просто сильдройра, что в ее жилах течет еще и кровь ведьмы. Роффе подарит Сигне титул королевы и станет обращаться с ней подобающим образом, не то Улла обрушит своды дворца прямо на его монаршую голову.

Сигне принесла Улле одно из своих человеческих платьев. Перерыв сундуки, они выбрали лучший жемчуг и блестки, а потом вместе соткали песнь, прикрепившую украшения к платью цвета огненной меди, в котором Сигне выглядела, словно живой пожар – удачный намек для Роффе. Сделав все, что было в ее силах, Улла отправилась в сад и нарвала там ирисов. Из них, да еще из небольшого лоскутка шелка она пропела себе лиловое платье, по подолу расшитое золотом.

Поднимаясь по широкой лестнице, Улла и Сигне миновали площадку с чудесным зеркалом, перед которым уже гримасничали гости. Отражения девушек приветственно помахали им, затем принялись охорашиваться.

Войдя в огромную бальную залу, подруги присоединились к общему торжеству. В этот вечер Улла не отказывала ни одному кавалеру и танцевала со всеми подряд. Туфель она не надела, и ее легкие ножки то и дело показывались из-под платья, когда она лихо отплясывала на мраморном полу. Однако визг скрипок и испарина на теле не вызывали у нее удовольствия. Несмотря на все дива этого мира, Улла невероятно устала как от жизни на суше, так и от постоянного бремени человеческих страстей. Она тосковала по морю, по своей матери – той, которую знала, по тишине и незыблемому покою.

Она была бы рада вернуться прямо сейчас, до полуночи, но на земле еще осталось дело – то самое, что решит их судьбы.

Никто, кроме Уллы, не заметил, как исчез Роффе. Его братья продолжали пить вино и танцевать, наслаждаясь последней ночью на берегу. И вот часы пробили одиннадцать. Улла отыскала в толпе Сигне и коснулась ее разгоряченной спины.

– Пора, – шепнула она.

Рука об руку они покинули бальную залу и направились в комнату Уллы, у дверей которой их должен был ожидать принц.

Переменившуюся атмосферу Улла почувствовала еще с порога. Несмотря на тоску по дому, она успела обжиться в этой комнате и по-своему ее полюбить, привыкла к запахам камня и воска, душистому аромату сосен далеко внизу. А сейчас на ее постели что-то лежало. Или кто-то.

При свете луны Улла разглядела распростертое на простынях тело.

– Не хочу, чтобы это произошло здесь, – сказала она.

– У нас мало времени, – бросил Роффе.

Улла приблизилась к кровати, и внутри у нее все сжалось.

– Он совсем юн, – промолвила она.

Руки и ноги лежащего связывали веревки, грудь ритмично вздымалась и опадала, рот был слегка приоткрыт.

– Он – убийца, приговоренный к повешению. Можно сказать, мы оказываем ему милость.

Он умрет безболезненно и тихо, без зрителей. Избежит мучительного ожидания в тюремной камере, подъема на эшафот под свист и улюлюканье толпы. Разве это не милость?

– Ты опоил его сонным зельем? – спросила Сигне.

– Да, но он придет в себя. Час возвращения близок. Надо спешить.

Улла заранее предупредила, что для огня понадобится сосуд из чистого серебра. Из шкафа у окна Роффе достал прямоугольный серебряный фонарь, на одной из сторон которого был вырезан трезубец – герб королевского рода. Почти все было готово.

Улла многократно проговаривала заклинание про себя, пропевала отдельные отрывки, прежде чем сплести все части воедино. Честно признаться, этот мотив звучал в голове Уллы с того самого мгновения на террасе, когда она упомянула об огне в разговоре с принцем. Роффе принудил ее согласиться, но прямо сейчас, в эту самую минуту, какая-то часть Уллы постыдно замирала от восторга, предвкушая невероятное действо.

Она опустилась на колени перед камином и поставила в него серебряный фонарь. Сигне устроилась подле нее. Улла разожгла белые березовые щепки. Ночь была жаркой, однако для ритуала требовалось пламя.

– Когда мне… – начал Роффе.

Улла, не оборачиваясь, вскинула ладонь, жестом призывая его умолкнуть.

– Смотри на меня, – сказала она. – Жди моего сигнала.

Пусть Роффе и принц, но сегодня он будет подчиняться ее приказам.

Не опуская руки и не сводя глаз с камина, Улла медленно запела.

Одну за другой она выплетала простые фразы, словно подкармливала огонь в камине разнообразным топливом. Мелодия звучала по-новому, отличаясь и от песни созидания, и от песни исцеления. Улла знаком велела Сигне вступать. Их объединенные голоса звучали низко, напряженно, как чирканье огнива, как вспышка и сухой треск искр.

А потом песнь взвилась, словно занявшийся костер. Улла уже ощущала его – теплый свет внутри, пламя, которое она с выдохом перенесет в фонарь и в один яркий миг сотворит несколько судеб. Платой за это станет жизнь человека, лежащего на кровати. Незнакомца. Совсем юного, почти ребенка. Но, по большому счету, разве они все не дети? Улла держала мелодию, отгоняя ненужные мысли. «Этот мальчишка – убийца», – напомнила она себе.

Убийца. Она цеплялась за это слово, а песнь поднималась все выше, пламя в груди разгоралось все ярче, диссонанс усиливался, внутренний жар нестерпимо нарастал. «Убийца», – про себя повторила Улла, уже сомневаясь, кого имеет в виду – молодого преступника или себя. На лбу выступил пот. Песнь полностью заполнила комнату. Теперь она звучала так громко, что ее могли бы услышать за дверью, но все обитатели замка были внизу – веселились и танцевали на балу.

Резкое крещендо. Решающий момент настал. Ладонь Уллы упала, точно знамя поверженного противника. Даже сквозь мощь голосов она расслышала омерзительный чавкающий удар. Юноша вскрикнул – ото сна его пробудил клинок, вонзившийся в грудь. Послышался сдавленный стон – видимо, Роффе зажал ему рот рукой.

Испуганный взгляд Сигне скользнул в сторону кровати. Улла приказала себе не смотреть, и все же не удержалась. Обернувшись, она увидела спину Роффе, который вершил свое черное дело, нависнув над жертвой. Плечи принца казались чересчур широкими, серый плащ походил на звериную шкуру.

Улла вновь перевела взор на огонь и продолжила петь. По щекам ее струились слезы; она знала, что все вместе они пересекли грань и вторглись на земли, откуда могут не вернуться. Однако ей пришлось увидеть, как Роффе опустился на колени у камина и скормил огню пару свежих, розовых человеческих легких.

Вот что требовалось для заклинания. Дыхание. Огню требовался воздух так же, как людям. Ему нужно чем-то дышать под водой.

Рыжие языки сомкнулись над влажной плотью, сердито шипя и плюясь. Магический жар в груди Уллы ослаб. На миг она подумала, что оба костра сейчас потухнут, но тут раздался громкий треск, и пламя в камине взревело, словно обрело собственный голос.

Улла отлетела назад, подавляя крик: огонь, пожиравший ее внутренности, рвался наружу – через легкие, через глотку. Что-то пошло не так? Или же эта дикая боль – часть магии сотворения? Глаза Уллы закатились. Сигне потянулась к ней, но в страхе отпрянула: огонь играл под кожей певицы, гулял по рукам, делая ее похожей на светящийся бумажный фонарик. Запахло паленым; Улла поняла, что загорелись волосы.

Хриплый вой, который она испустила, влился в песнь. Пламя извергалось из ее рта в серебряный сосуд. Сигне плакала. Роффе стоял, стиснув окровавленные кулаки.

Улла не могла замолчать, не могла оборвать песню. Она умоляюще схватила Сигне за руку, и та захлопнула дверцу серебряного фонаря. Повисла мертвая тишина. Улла рухнула на пол.

Она слышала, как подруга зовет ее, и пыталась ответить, но боль была невыносима. Губы Уллы покрылись волдырями, в горле продолжало жечь, все тело сотрясалось в конвульсиях.

Принц взял фонарь в руки. Контуры фамильного герба, трезубца, озаряло золотистое сияние.

– Роффе, – обратилась к нему Сигне, – ступай в бальную залу, приведи остальных. Мы должны спеть песнь исцеления. В одиночку я не справлюсь.

Однако принц ее не слушал. Взяв с туалетного столика таз для умывания, он облил фонарь водой. Ровное пламя даже не дрогнуло.

Улла застонала.

– Роффе! – рявкнула Сигне, и от гнева, прозвучавшего в ее голосе, частичка сердца Уллы ожила. – Нам нужна помощь!

Часы пробили середину часа. Роффе как будто очнулся.

– Пора возвращаться домой, – сказал он.

– Она слишком слаба, – возразила Сигне. – У нее не хватит сил, чтобы исполнить песнь превращения.

– Ты права, – медленно проговорил Роффе, и сожаление в его голосе стало для Уллы встряской. Ее пронзил страх.

– Роффе, – проскрежетала она. «Что я наделала? – пронеслось у нее в голове. – Что я наделала?»

– Прости, – выдохнул он. Есть ли на свете слова страшнее этих? – Фонарь будет только моим подарком.

Несмотря на раздирающую боль, Улле стало смешно.

– Никто… не поверит… что ты сам… сотворил… чары.