Алекс сделала щедрый глоток вина.

– Да. Один положил руку тебе на задницу.

Зелински резко развернулся. На лице Сэндоу появилось страдальческое выражение.

Но Мишель рассмеялась.

– Дарлингтон наверняка обоссался, когда узнал, на что ты способна.

Сэндоу прочистил горло.

– Спасибо всем вам, что пришли, – сказал он. – Это тяжелая ситуация, и я знаю, как вы все заняты.

Это не гребаное заседание совета, – захотелось закричать Алекс. – Он исчез.

Мишель подлила себе вина.

– Не могу сказать, что я удивилась вашему звонку.

– Серьезно?

– Кажется, когда Дарлингтон был на первом курсе, я весь год только и делала, что старалась позаботиться, чтобы он себя не убил и ничего не поджег. Где бы он ни был, он наверняка в восторге, что здесь наконец творится что-то захватывающее.

Сэндоу хмыкнул.

– Готов поспорить.

Алекс ощутила приступ раздражения. Ей не нравилось, что Сэндоу и Мишель насмехаются над Дарлингтоном. Он заслуживал лучшего.

– Он любитель острых ощущений? – спросила Амелия, причем ее голос звучал довольно взбудораженно.

– Не совсем, – сказала Мишель. – Он просто всегда готов к приключениям. Он считал себя рыцарем, мальчиком, который стоит у двери в загробный мир с мечом в руке.

Когда Дарлингтон описывал себя или «Лету» в таком духе, Алекс презрительно фыркала. Но теперь, когда она думала о Таре, наркотиках вроде «Счастья», парнях вроде Блейка, это не казалось глупым. У Домов Покрова было слишком много силы, и целью установленных ими правил было не предотвратить вред, который они могли принести, а контролировать доступ к этой силе.

– А разве это не так? – спросила Алекс, не успев прикусить язык. – Мы пастыри и все такое?

Мишель снова рассмеялась.

– Не говори мне, что он и тебя заразил, – рука об руку с Сэндоу она вышла из кухни. Зелински и Амелия последовали за ними. – Жаль, что я не смогла приехать пораньше и увидеть этот дом при дневном свете. Он столько всего здесь исправил.

Доуз дотронулась ладонью до руки Алекс, испугав ее. Это была мелочь, но Алекс прикоснулась к ней костяшками пальцев в ответ. Дарлингтон был прав насчет того, что «Лета» необходима, и насчет того, зачем они здесь. Они не просто охранники из торгового центра, державшие в узде кучку непослушных детей. Они должны быть детективами, солдатами. Мишель и Сэндоу этого не понимают.

«А как насчет меня?» – спросила себя Алекс. Как она превратилась из двоечницы в священного воина? И что произойдет, когда они вернут Дарлингтона в наш мир оттуда, где он сейчас торчит?

Возможно, ее работа над делом Тары Хатчинс станет очком в ее пользу, но она сильно сомневалась, что он просто скажет: Молодец, что взяла на себя инициативу. Все прощено. Она скажет ему, что ей жаль, что она не знала, что собиралась совершить Хелли в то утро в Граунд-Зиро. Она скажет ему все, что потребуется, и будет держаться за эту жизнь зубами и когтями.

– Где он, по-нашему, находится? – спросила Мишель, когда они поднимались на второй этаж.

– Мы не знаем. Я подумал, что можно воспользоваться охотничьим заклинанием, – Сэндоу казался почти самодовольным. Ингода Алекс забывала, что декан когда-то и сам был членом «Леты», и у него неплохо получалось.

– Очень хорошо! Что мы используем для его запаха?

– Был ли он скреплен «Аврелианом»?

– Насколько я знаю, нет, – сказала Амелия. – Но мы можем активировать язык, чтобы призвать подписантов.

– Откуда угодно? – спросила Мишель.

– Откуда угодно, – высокомерно сказал Зелински.

Они долго описывали механику договора и сказали, что призыв должен сработать, если он был заключен с честными намерениями и его стороны были эмоционально связаны с соглашением.

Алекс и Доуз переглянулись. В этом они могли быть уверены: Дарлингтон любил «Черный вяз».

Бальный зал на втором этаже был освещен фонарями, развешанными по четырем сторонам света. Коврики для упражнений и снаряды Дарлингтона были убраны в угол.

– Хорошее место, – сказал Зелински, расстегивая рюкзак. Они с Амелией достали четыре завернутых в вату предмета.

– Разве нам не нужен кто-то, кто открыл бы портал? – прошептала Алекс Доуз, глядя, как Джош разворачивает огромный серебряный колокольчик.

– Если Сэндоу прав, и Дарлингтон просто застрял между мирами в каком-то карманном пространстве, то активация договора должна создать достаточную тягу, чтобы привести его к нам.

– А если ничего не выйдет?

– Тогда в следующее новолуние придется пригласить «Свиток и ключ».

Но что, если это Замочники создали в подвале портал той ночью? Что, если они хотели, чтобы Дарлингтон исчез навсегда?

– Алекс, – позвал Сэндоу, – пожалуйста, помоги мне начертить метки.

Алекс почувствовала себя странно, защищая круг: она словно перенеслась назад во времени и стала Данте Сэндоу.

– Северные врата мы оставим открытыми, – сказал он. – Пусть его приведет домой истинный север. Мне нужно, чтобы ты высматривала Серых самостоятельно. Я бы принял эликсир Хирама, но… В моем возрасте риск слишком велик, – его голос звучал смущенно.

– Я справлюсь, – сказала Алекс. – Кровь будет?

Если сюда ворвется войско Серых, она хотела по крайней мере быть к этому готова.

– Нет, – сказал Сэндоу. – Никакой крови. И Дарлингтон посадил по периметру «Черного вяза» защитные растения. Но, как ты знаешь, сильное желание может привлечь Серых, а нам потребуется сильное желание, чтобы его вернуть.

Алекс кивнула и встала на свое место на северной стороне. Сэндоу встал на юге; Доуз и Мишель Аламеддин встали друг напротив друга на востоке и на западе. При свете свечей бальный зал казался еще более просторным. Это была большая, холодная комната, созданная, чтобы впечатлить людей, которые давно на том свете.

Амелия и Джош встали в центре круга с кипой бумаг – договором о покупке «Черного вяза», – но, если заклинание Сэндоу не сработает, им будет нечем заняться.

– Мы готовы? – спросил он. Когда никто не ответил, Сэндоу начал ритуал, забормотав сначала по-английски, потом по-испански, а потом – на шепчущем языке, в котором Алекс узнала нидерландский. Что будет дальше, португальский? Дальше последовал мандаринский. Она поняла, что он говорит на языках, которые знал Дарлингтон.

Она не знала, то ли у нее разыгралось воображение, то ли она действительно слышит стук лап, пыхтение. Охотничье заклинание. Она подумала о гончих «Леты», об удивительно прекрасных шакалах, которых Дарлингтон натравил на нее в первый день в Il Bastone. «Я тебя прощаю, – подумала она. – Только вернись домой».

Она услышала неожиданный вой, а потом очень далекий лай.

Свечи ярко вспыхнули зеленым пламенем.

– Мы его нашли! – дрожащим голосом воскликнул Сэндоу. Его голос звучал почти испуганно. – Активируйте договор!

Амелия поднесла к лежащим в центре круга бумагам свечу. Вокруг стопки выросло зеленое пламя. Она бросила что-то в пламя, и оно вспыхнуло яркими искрами, как фейерверк.

«Железо», – поняла Алекс. Она видела такой же эксперимент на естествознании.

Под искрами металлической стружки слова словно парили в зеленом пламени над документом.

СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ
ЧТО
ВЫШЕУПОМЯНУТЫЙ ПРОДАВЕЦ
В ОБМЕН НА ЦЕННОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ
ВСТРЕЧНОЕ ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ
ЦЕННОЕ
ЦЕННОЕ


Слова сворачивались, поднимаясь в огне и исчезая, как дым.

Пламя свеч взвилось еще выше, затем потухло. Покрывающий договор огонь резко погас. Они остались в темноте. А потом «Черный вяз» ожил. В одно мгновение бра на стене ярко вспыхнули, из колонок в углу донеслась громкая музыка, а где-то в доме включился телевизор, и в коридорах раздалось эхо позднего выпуска новостей.

– Кто, черт возьми, оставил весь свет включенным? – спросил пожилой человек, стоящий за пределами круга. Он был пугающе худым, с всклокоченными волосами, а под распахнутым халатом виднелась чахлая грудь и сморщенные гениталии. Изо рта у него свисала сигарета.

Он не был четким и ясным, какими Алекс обычно видела Серых; он выглядел… ну, серым. Она словно смотрела на него сквозь много слоев молочного шифона. Покров.

Она знала, что перед ней Дэниел Тэйбор Арлингтон Третий. Мгновение спустя он исчез.

– Работает! – закричал Джош.

– Воспользуйтесь колокольчиками! – воскликнула Амелия. – Призовите его домой!

Алекс подняла серебряный колокольчик, лежавший у ее ног, и увидела, что остальные сделали то же самое. Они зазвонили в колокола, и сладкий звон разнесся над кругом, перекрывая шум музыки и хаос дома.

Окна распахнулись. Алекс услышала внизу скрип шин и звуки столкновения. Она увидела вокруг себя танцующих людей; мимо парил молодой человек с большими усами, отчетливо напоминающий Дарлингтона и одетый в костюм, который выглядел так, будто ему самое место в музее.

– Остановитесь! – закричал Сэндоу. – Что-то не так! Перестаньте звонить!

Алекс схватила колокол за язык, пытаясь его заткнуть, и увидела, что остальные поступили так же. Но колокола не переставали звонить. Она по-прежнему чувствовала, как колокол вибрирует у нее в руке, словно сам по себе, слышала, как перезвон становится все громче.

Алекс почувствовала, что у нее горят щеки. Всего несколько секунд назад в комнате было холодно, но теперь она потела. Воздух наполнила вонь серы. Она услышала стон, который словно доносился сквозь пол, – глубокое низкое хрипение. Она вспомнила крокодилов, перекликивающихся с берегов реки в пограничной области. Что бы ни таилось здесь, что бы ни проникло в комнату, оно было больше. Намного, намного больше. И, похоже, проголодалось.

Колокола кричали. Они звучали, как озлобленная толпа, народ, готовый прибегнуть к насилию. От вибраций у Алекс гудели ладони.

Бум. Здание тряхнуло.

Бум. Амелия не устояла на ногах, схватилась за Зелински, чтобы не упасть. Колокол выпал у нее из рук, продолжая звонить. Бум. Тот же звук Алекс слышала в ту ночь на предсказании – звук чего-то, что пыталось прорваться в круг, прорваться в их мир. Той ночью Серые в анатомическом театре проникли сквозь Покров, сломали перила. Она думала, что они пытались уничтожить защиту круга, но что, если они просто пытались войти в него? Что, если они боялись того, что устремилось туда? Этот низкий грохот снова сотряс комнату. Он звучал, как со скрипом открывающиеся челюсти древнего существа. Алекс ощутила рвотные позывы и сложилась пополам. Запах серы был таким сильным, что она чувствовала во рту ее гнилой вкус. Убийство. Колокола перекрыл резкий и громкий голос – голос Дарлингтона, но ниже, презрительней. Злей. Убийство, – сказал он.

Вот дерьмо. А она-то надеялась, что он будет держать рот на замке.

А потом она увидела его. Оно нависало над кругом так, словно не существовало ни потолка, ни третьего этажа, ни дома вообще. Это было чудовище – другого слова не подобрать – рогатое, зубастое, такое большое, что его огромное тело заслоняло ночное небо. Кабан. Баран. Вздыбившееся членистое тело скорпиона. Ее разум перепрыгивал от одного кошмара к другому, не в состоянии осмыслить увиденное.

Алекс осознала, что кричит. Кричали все. Казалось, стены освещены огнем.

Алекс чувствовала жар на щеках, поднимающий волоски на руках.

Сэндоу широким шагом вошел в центр круга. Отбросив свой колокол, он взревел:

– Lapidea est lingua vestra! – он развел руки так, будто дирижировал оркестром. В свете пламени его лицо казалось золотым. Он выглядел молодо. Он выглядел незнакомо. – Silentium domus vacuae audito! Nemo gratus accipietur!

Окна бального зала разбились, и осколки полетели внутрь. Алекс упала на колени, закрыв голову руками.

Она ждала, и сердце дико колотилось у нее в груди. Только тогда она заметила, что колокола перестали звонить.

Тишина казалась ватой у нее в ушах. Когда Алекс открыла глаза, она увидела, что свечи снова загорелись, окутав все мягким мерцанием. Как будто ничего не произошло, как будто все это было великой иллюзией – только крошки разбитого стекла лежали на полу.

И Амелия, и Джош стояли на коленях и всхлипывали. Доуз свернулась калачиком на полу, прижимая ладони ко рту. Мишель Аламеддин мерила комнату шагами, бормоча:

– Срань господня. Срань господня. Срань господня.

В разбитые окна задувал ветер, ночной воздух был холодным и сладким после резкой серной вони. Сэндоу стоял и смотрел туда, где только что был зверь. Его рубашка насквозь промокла от пота.

Алекс заставила себя встать и, хрустя ботинками по стеклу, подошла к Доуз.

– Доуз? – сказала она, сев на корточки и положив руку ей на плечо. – Пэмми?

Доуз плакала. Слезы медленно, безмолвно стекали по ее щекам.

– Его нет, – сказала она. – Его действительно больше нет.

– Но я его слышала, – сказала Алекс. Или что-то, что звучало очень похоже на него.

– Ты не понимаешь, – сказала Доуз. – Эта тварь…

– Это было исчадие ада, – сказала Мишель. – Оно говорило его голосом. Это значит, что оно его поглотило. Кто-то впустил его в наш мир. Оставил его, как пещеру, чтобы он вошел в нее.

– Кто? – спросила Доуз, вытирая слезы. – Как?

Сэндоу обнял ее.

– Я не знаю. Но мы это выясним.

– Но, если он умер, то должен быть на той стороне, – сказала Алекс. – А его там нет. Он…

– Алекс, он мертв, – сказала Мишель. Ее голос был суровым. – Он не на другой стороне. Он не за Покровом. Его сожрали вместе с душой.

Это не портал. Вот что сказал Дарлингтон той ночью в Розенфелд-холле. И теперь она знала, что он собирался сказать, что пытался сказать, прежде чем эта тварь его забрала. Это не портал. Это рот.

Дарлингтон не исчез. Его съели.

– Никто не может такое пережить, – сказал Сэндоу. Его голос был хриплым. Он снял очки, и Алекс увидела, что он вытирает глаза. – Ни одной душе такое не вынести. Мы призвали полтергейст, эхо. Вот и все.

– Его больше нет, – повторила Доуз. На этот раз Алекс не стала с ней спорить.



Они собрали колокола «Аврелиана», и декан Сэндоу сказал, что распорядится, чтобы утром окна в бальном зале заколотили. Пошел снег, и сейчас было слишком поздно. И для кого это теперь было важно? Хранитель «Черного вяза», его защитник, никогда не вернется.

Они медленно вышли из дома. Когда они вошли в кухню, Доуз заплакала еще сильнее. Все выглядело до невозможности глупым и полным надежд: полупустые бокалы с вином, ровно разложенные овощи, ждущая на плите кастрюля супа.

На улице они обнаружили, что мерседес Дарлингтона врезался в «лендровер» Амелии. Этот удар и слышала Алекс – машина Дарлингтона была одержима загадочным эхом, которое они впустили в этот мир.

Сэндоу вздохнул.

– Амелия, я вызову эвакуатор и подожду с тобой. Мишель…

– Я могу взять такси до станции.

– Извини, я…

– Все в порядке, – она выглядела рассеянной, сконфуженной, словно никак не могла произвести верные расчеты, словно только сейчас осознала, что все проведенные в «Лете» годы шла бок о бок со смертью.

– Алекс, можешь проводить Доуз домой? – спросил Сэндоу.

Доуз вытерла мокрое лицо рукавом.

– Я не хочу домой.

– Тогда иди в Il Bastone. Я присоединюсь к тебе, как только смогу. Мы… – он умолк. – Точно не знаю, что мы предпримем.

– Хорошо, – сказала Алекс. Вызвав по телефону такси, она обняла Доуз одной рукой и повела ее по подъездной дорожке вслед за Мишель.

Они молча постояли у каменных колонн. За ними высился «Черный вяз», шел снег.

Первой появилась машина Мишель. Она не предложила поехать вместе, но повернулась к Алекс, садясь.

– Я работаю в отделе приобретений библиотеки Батлера в Колумбийском университете, – сказала она. – Если вдруг тебе понадоблюсь.

Не успела Алекс ответить, как та исчезла в салоне автомобиля. Машина медленно двинулась в конец улицы, осторожно скользя по снегу, пока ее красные задние фары не превратились в крошечные искры.

Алекс продолжала обнимать Доуз, боясь, что та может отстраниться. До этого момента, до этой ночи все было возможно, и Алекс искренне верила, что если не в это новолуние, то в следующее Дарлингтон обязательно вернется. Теперь чары надежды рухнули, и никакая магия не могла их восстановить.

Золотой мальчик «Леты» погиб.

26

Зима

– Ты же останешься, правда? – спросила Доуз, когда они вошли в фойе Il Bastone. Дом вокруг них вздыхал, будто чувствуя их печаль. Знал ли он? Знал ли он с самого начала, что Дарлингтон никогда не вернется?

– Конечно.

Она была рада, что Доуз хочет побыть с ней. Ей и самой не хотелось оставаться в одиночестве или разыгрывать беззаботность перед своими соседками по общежитию. Сейчас она была не в состоянии притворяться. И все-таки она не могла не цепляться за надежду.

– Может, мы все не так поняли. Может, Сэндоу облажался.

Доуз включила свет.

– У него было почти три месяца, чтобы все спланировать. Это был хороший ритуал.

– Ну, может, он сделал что-то не так специально. Может, он не хочет, чтобы Дарлингтон вернулся.

Она знала, что хватается за соломинку, но больше у нее ничего не было.

– Если он замешан в покрытии убийцы Тары, думаешь, он хочет, чтобы рядом вместо меня находился такой крестоносец, как Дарлингтон?

– Но ты тоже крестоносец, Алекс.

– Я имею в виду более компетентного крестоносца. Что сказал Сэндоу, чтобы прервать ритуал?

– Ваши языки окаменели – так он заставил колокола замолчать.

– А дальше?

Доуз сняла шарф и повесила свою парку на крючок.

Стоя к Алекс спиной, она сказала:

– Услышьте молчание пустого дома. Никому здесь не будут рады.

Мысль о том, что Дарлингтону навек закрыт доступ в «Черный вяз», была ужасна. Алекс потерла усталые глаза.

– В ночь предсказания «Черепа и костей» я слышала, как кто-то – что-то – стучало в дверь, чтобы войти, в тот же момент, когда убили Тару. Звук был такой же, как сегодня ночью. Может быть, это был Дарлингтон. Может, он видел, что происходит с Тарой, и пытался меня предупредить. Если он…

Но Доуз уже качала головой. Ее мягкий пучок распускался у нее на шее.

– Ты слышала, что они сказали. Эта… эта тварь его съела, – у нее затряслись плечи, и Алекс поняла, что она снова плачет, сжимая свою висящую куртку так, словно может рухнуть без ее поддержки. – Его больше нет.

Эти слова были подобны рефрену, песне, которую они будут петь, пока горе не пройдет.

Алекс прикоснулась к руке Доуз.

– Доуз…

Но Доуз выпрямилась, громко хлюпнула носом, вытерла слезы.

– Но Сэндоу ошибался. Теоретически. Кто-то мог выжить, будучи сожранным исчадием ада. Но не человек.

– Тогда кто?

– Демон.

Моя зарплата такое не покрывает.

Доуз судорожно вздохнула, откинула с лица волосы и снова собрала их в пучок.

– Как думаешь, Сэндоу захочет кофе, когда приедет? – спросила она, поднимая с ковра в гостиной свои наушники. – Я хочу немного поработать.

– И как продвигается?

– Диссертация? – Доуз медленно моргнула, опустив глаза на наушники с таким видом, словно не понимала, как они оказались у нее в руке. – Понятия не имею.

– Я закажу пиццу, – сказала Алекс. – И пойду в душ первой. От нас обеих воняет.

– Я открою бутылку вина.

Алекс уже наполовину поднялась по лестнице, когда услышала стук. На секунду она решила, что это декан Сэндоу. Но с чего бы ему стучать? За шесть месяцев, что она была частью «Леты», никто не стучал в дверь дома на Оранж.

– Доуз… – начала она.

– Впусти меня, – раздался из-за двери громкий, злой мужской голос. Не успела она понять, что делает, как ноги сами понесли Алекс вниз к подножию лестницы. Принуждение.

– Доуз, не надо! – закричала она.

Но Доуз уже отпирала дверь.

Замок щелкнул, и дверь распахнулась внутрь. Доуз отбросило на перила, наушники вылетели из ее руки. Алекс услышала громкий хруст, когда она ударилась головой о дерево.

Алекс, не задумываясь, схватила наушники Доуз, надела их и, прижимая их ладонями к ушам, побежала вверх по лестнице. Оглянувшись, она увидела, как Блейк Кили – красавец Блейк Кили с усыпанными снегом плечами шерстяного пальто, словно сошедший со страниц каталога, – переступил через тело Доуз, не сводя глаз с Алекс.

«У Доуз все будет в порядке, – сказала себе она. – Обязательно. Если ты утратишь над собой контроль, то не сможешь ей помочь».

Блейк использовал звездную пыль или что-то вроде того. Алекс почувствовала власть его голоса за дверью. Только поэтому Доуз и открыла замок.

Она метнулась в оружейную, вбивая в телефон номер Тернера, и ударила ладонью в старую стереопанель в стене рядом с библиотекой, надеясь, что она хоть раз в жизни заработает. Возможно, дом боролся на ее стороне, потому что музыка в коридорах загрохотала громче и четче, чем когда-либо. Когда здесь бывал Дарлингтон, звучал Перселл или Прокофьев. Сейчас звучало последнее, что слушала Доуз, – если бы Алекс не была так напугана, то рассмеялась бы, когда воздух наполнило пение Морриси и нестройное звучание гитар.

Наушники заглушали слова, в ушах у нее гремело собственное дыхание. Она ворвалась в оружейную, рывком выдвигая ящики. Доуз истекала кровью. Тернер был далеко. И Алекс не хотела думать о том, что может с ней сделать Блейк, что может заставить сделать ее. Будет ли это местью за то, что она сделала? Вычислил ли он, кто она, и последовал за ней сюда? Или это Тара привела его к ее двери? Алекс так сосредоточилась на обществах, что не замечала еще одного подозреваемого прямо у себя под носом – смазливого парня, гнилого изнутри, которому не нравилось слово «нет».

Ей нужно было оружие, но ничего в оружейной не было предназначено для драки с живым человеческим телом, накачанным суперхаризмой.

Алекс оглянулась через плечо. Блейк был прямо у нее за спиной. Он что-то говорил, но, к счастью, слова его заглушала музыка. Она потянулась к ящикам и схватила что-то тяжелое, чем можно было бы в него бросить. Она даже не знала, каким бесценным предметом в него запустила. Астролябией. Блестящим пресс-папье с замороженным внутри морем.

Блейк отмахнулся от них и схватил ее за шею сзади. Лакросс и тщеславие придавали ему сил. Он сдернул с ее ушей наушники. Алекс закричала во весь голос и впилась ногтями ему в лицо. Блейк отшатнулся, и она побежала по коридору. Она уже боролась с чудовищами. Она побеждала. Но не в одиночестве. Нужно было выбраться на улицу, прочь от охранных заклинаний, где она сможет позаимствовать силу Норса или найти другого Серого, который смог бы ей помочь.

Дом, казалось, гудел, звенел от тревоги. Здесь чужак. Здесь убийца. Лампы потрескивали и вспыхивали, из стерео доносились помехи.

– Успокойся, – сказала Алекс дому, несясь по коридору назад к лестнице. – Ты слишком стар для этого дерьма.

Но дом продолжал жужжать и дребезжать.

Блейк схватил ее сзади. Она тяжело рухнула на пол.

– Не двигайся, – промурлыкал он ей на ухо.

Алекс почувствовала, что ее конечности застыли. Она не просто перестала двигаться – она сделала это с радостью, рьяно. Она будет сохранять совершенную неподвижность, будет, неподвижна, как статуя.

– Доуз! – закричала она.

– Тихо, – сказал Блейк.

Алекс захлопнула рот. Она была счастлива сделать это для него. Он этого заслуживал. Он заслуживал всего. Блейк перевернул ее на спину и стоял, нависая над ней. Он казался до невозможности высоким. Его золотую взъерошенную голову обрамлял кессонный потолок.

– Ты разрушила мне жизнь, – сказал он. Он поднял ногу и поставил ботинок ей на грудь. – Ты меня уничтожила.

Какая-то ее часть кричала: Беги. Оттолкни его. Сделай что-нибудь. Но голос был далеким и терялся в умиротворенном гуле подчинения. Она была рада, так рада услужить.

Блейк надавил ей на грудь ботинком, и Алекс почувствовала, как прогибаются ее ребра. Он был большим, две сотни фунтов мускулов, и все эти мускулы словно давили сейчас прямо ей на сердце. Дом истерически дребезжал, словно чувствовал, как стонут ее кости. Алекс услышала, как где-то упал стол, с полок посыпались тарелки. Il Bastone давал ее страху голос.

– Что дало тебе такое право? – спросил он. – Отвечай.

Он даровал ей позволение.

– Мерси и каждая девушка до нее, – выплюнула Алекс, хотя в голове молила о том, чтобы получить новый приказ, новый способ доставить ему удовольствие. – Они дали мне это право.

Блейк поднял ногу и с силой ее пнул. Алекс закричала. Внутри нее взрывалась боль.

В то же мгновение погас свет. С ним затихло стерео, музыка затихла, оставив их в темноте и молчании, словно Il Bastone попросту умер.

Она услышала, как Блейк плачет в тишине. Его левая ладонь была сжата в кулак, словно готовясь ее ударить. Но проникающий в окна свет уличных фонарей высветил что-то серебристое в другой его руке. Нож.

– Ты можешь помолчать? – спросил он. – Скажи мне, что ты можешь помолчать.

– Я могу помолчать, – сказала Алекс.

Блейк захихикал. Это пронзительное хихиканье Алекс помнила по видео.

– Тара тоже так сказала.

– Что она сказала? – прошептала Алекс. – Что она сделала, чтобы тебя разозлить?

Блейк наклонился к ней. Его лицо было по-прежнему прекрасно, с правильными, почти ангельскими чертами.

– Она думала, что она лучше всех остальных моих девушек. Но все получают от Блейка одно и то же.

Неужели он был настолько глуп, что попробовал «Счастье» на Таре? Поняла ли она, для чего он его использовал? Угрожала ли ему? Имело ли это сейчас хоть какое-то значение? Алекс вот-вот умрет. В конечном счете она оказалась ничуть не умнее Тары и точно так же не смогла себя защитить.

– Алекс? – донесся снизу голос Сэндоу.

– Не поднимайтесь! – закричала она. – Вызывайте копов! Он…

– Заткнись, твою мать!

Блейк занес ногу и сильно ударил ее в бок. Алекс затихла.

Все равно уже было слишком поздно. Обескураженный Сэндоу стоял на вершине лестницы. Лежа на спине на полу, Алекс видела, как он смотрит на нее, на возвышающегося над ней Блейка, на нож в его руке.

Сэндоу рванулся вперед, но не успел.

– Остановись! – рявкнул Блейк.

Тело декана застыло, он почти упал.

Блейк, широко улыбаясь, повернулся к Алекс.

– Твой дружок? Может, мне заставить его броситься с лестницы?

Алекс молчала. Он велел ей молчать, и она просто хотела его порадовать, но ее разум брыкался у нее в черепе. Сегодня ночью все они умрут.

– Иди сюда, – сказал Блейк. Сэндоу охотно, пружинистой походкой зашагал вперед. Блейк указал головой на Алекс. – Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу.

– Все, что угодно, – сказал Сэндоу, как будто приглашая заглядывать к себе нового многообещающего студента.

Блейк протянул ему нож.

– Пырни ее. Пырни ее в сердце.

– С удовольствием, – Сэндоу взял нож и оседлал Алекс.

В открытую входную дверь ворвался порыв холодного ветра.

Алекс почувствовала его на своем разгоряченном лице. Она не могла говорить, не могла драться, не могла сбежать. За спиной Сэндоу виднелся верх открытой двери и кирпичная тропинка. Алекс помнила, как Дарлингтон впервые привел ее сюда. Помнила свист Дарлингтона. Она помнила шакалов, духовных гончих, обязанных служить делегатам «Леты».

Мы пастыри.

Ладонь Алекс лежала на половицах. Она ощущала прикосновение прохладного полированного дерева. «Пожалуйста, – безмолвно умоляла она дом. – Я дочь «Леты», и у двери волк».

Сэндоу занес нож высоко над головой. Алекс открыла рот – она не говорила, нет, она не разговаривала – и отчаянно, безнадежно свистнула. Пошли мне моих гончих.

Во входную дверь грызущейся, оскалившейся стаей ворвались шакалы. Они взбежали вверх по ступеням, цокая когтями и скользя лапами. Слишком поздно.

– Давай же, – сказал Блейк.

Сэндоу опустил нож. Что-то врезалось в него, сшибло его с Алекс. Коридор внезапно наполнился шакалами, топчущими ее рычащим полчищем. Один из них врезался в Блейка. Вес их тел вышиб воздух из легких Алекс, и она вскрикнула, когда их лапы задели ее сломанные кости.

Они обезумели от возбуждения и жажды крови, лаяли и щелкали челюстями. Алекс понятия не имела, как ими управлять. Ей незачем было спрашивать. Она были беспорядочной грудой блестящих клыков и черных десен с пенящимися мордами. Она попыталась сесть, отползти. Ощутив, как челюсти сомкнулись на ее боку и впились в ее плоть, она закричала.

Сэндоу прокричал слова, которые она не поняла, и Алекс почувствовала, как челюсти распахнулись, и хлынула горячая кровь. В глазах у нее потемнело.

Шакалы отступили, крадясь назад к лестнице и ударяясь друг о друга телами. Они припали к земле у перил, негромко подвывая и щелкая пастями в воздухе.

Сэндоу в крови лежал на ковровой дорожке рядом с ней. Штанина его брюк была разорвана. Она видела, что челюсти шакала прокусили ему бедро; бледная кость блестела, как белый корнеплод. Из его ноги хлестала кровь. Он, тяжело дыша, рылся в кармане, пытаясь найти телефон, но его движения были медленными, вялыми.

– Декан Сэндоу? – выдохнула она.

Его голова упала набок. Она увидела, как телефон выскользнул из его пальцев и упал на ковер.

Блейк полз к ней. Он тоже истекал кровью. Она увидела, что шакалы вонзили зубы в мясо его бицепса, в его бедро.

Он подтянулся к ней и улегся рядом с ней, как любовник. Его рука по-прежнему была сжата в кулак. Он ударил ее один раз, второй. Другую руку он запустил ей в волосы.

– Жри дерьмо, – прошептал он ей в щеку. Он сел, сжал ее волосы в руке и ударил ее головой об пол. У нее полетели искры из глаз. Он снова поднял ее голову, дернув ее за волосы, и приподнял ей подбородок. – Жри дерьмо и умри.

Алекс услышала влажный, тяжелый стук и подумала, что он раскроил ей череп. Потом Блейк навалился на нее. Она толкалась, скреблась ему в грудь, его вес был невозможным, и в конце концов столкнула его с себя. Она прикоснулась к затылку. Никакой крови. Никаких ран.

Этого нельзя было сказать о Блейке. Одна сторона его идеального лица превратилась в кровавый красный кратер. Ему проломили голову. Над ним, всхлипывая, стояла Доуз. В руках она сжимала мраморный бюст Хирами Бингама Третьего, покровителя «Леты». Его суровый профиль был покрыт кровью и крошками кости.

Бюст выскользнул из пальцев Доуз, упал на ковер и перекатился набок. Она отвернулась от Алекс, упала на колени, и ее вырвало.

Блейк Кили невидящим взглядом смотрел в потолок. Снег на его куртке растаял, и шерсть блестела, как что-то изысканное и тонкое. Он выглядел, как павший принц.

Шакалы на мягких лапах спускались по ступеням и исчезали за открытой дверью. Алекс спрашивала себя, куда они идут, на что охотятся.

Она услышала вдали нечто, что могло быть сиреной или потерянным существом, воющим в темноте.

27

Зима

Когда Алекс очнулась, ей показалось, что она снова в больнице в Ван-Найс. Белые стены. Пищащее оборудование. Хелли мертва. Все мертвы. А ее ждет тюрьма.

Иллюзия была мимолетной. Горящая боль в ране в ее боку вернула ее к действительности. Ужас произошедшего в Il Bastone пролетел перед глазами быстрой мазней: вспышки красного света, бегущие по ступеням Тернер с копами. При виде полицейских ее охватила паника, но потом… Как тебя зовут, девочка? Поговори со мной. Можешь рассказать мне, что случилось? Теперь у тебя все хорошо. Все хорошо. Как мягко они с ней говорили. Как мягко с ней обращались. Она услышала слова Тернера: Она студентка-первокурсница. Волшебные слова. Йель окутывал ее защитой. Смелее, никто не бессмертен. Сколько силы в нескольких словах, подобных заклинанию.

Алекс откинула одеяло и подергала за свою больничную рубашку. Каждое движение причиняло боль. Ее бок был зашит и забинтован. Во рту было сухо и мягко.

В палату, растирая в ладонях антисептик, вбежала медсестра с широкой улыбкой.

– Ты очнулась! – радостно сказала она.

Алекс прочитала имя на приколотом к ее форме бейдже и покрылась гусиной кожей. Джин. Неужели это Джин Гатдула? Женщина, которой «Череп и кости» платили, чтобы она заботилась о Майкле Рейсе и обо всех остальных жертвах предсказаний? Это не могло быть совпадением.

– Как ты, милочка? – спросила медсестра. – Тебе больно?

– Я в порядке, – солгала Алекс. Она не хотела, чтобы ее накачали лекарствами. – Просто немного слаба. Памела Доуз здесь? Она в норме?

– Она дальше по коридору. Ее лечат от шока. Знаю, вы обе через это прошли, но сейчас ты должна отдыхать.

– Звучит неплохо, – сказала Алекс, закрывая глаза. – Можно мне сока?

– А как же, – сказала Джин. – Одна нога здесь, другая там.

Как только медсестра ушла, Алекс заставила себя сесть и выскользнуть из постели. От боли она тяжело дышала, и из-за собственного пыхтения казалась себе животным в капкане. Ей необходимо было увидеть Доуз.

Она была подключена к капельнице, а потому взяла ее с собой и покатила рядом, благодарная за опору. Палата Доуз находилась в конце коридора. Одетая в спортивный костюм нью-хейвенской полиции, она сидела на одеялах в больничной койке. Темно-синий костюм был ей слишком велик, но, если не считать этого, отлично вписался бы в ее униформу аспирантки.

Доуз повернула голову на подушке. Увидев Алекс, она ничего не сказала, только переместилась к краю кровати, чтобы освободить ей место.

Алекс осторожно забралась в постель и легла рядом с ней. Они вдвоем умещались впритык, но ей было все равно. У Доуз все в порядке. У нее все в порядке. Каким-то образом они это пережили.

– Декан? – спросила она.

– Он в стабильном состоянии. Ему наложили шину и накачали его кровью.

– Сколько мы здесь пробыли?

– Не уверена. Меня усыпили. Думаю, не меньше одного дня.

Долгое время они лежали в молчании. Из коридора доносились звуки больницы, голоса с сестринского поста, щелканье и жужжание оборудования.

Алекс начала дремать, когда Доуз спросила:

– Они все это скроют, верно?

– Ага, – Джин Гатдула была безошибочной приметой. «Лета» и другие общества используют все свое влияние, чтобы истинные подробности ночи никогда не всплыли. – Ты спасла мне жизнь. Опять.

– Я убила человека.

– Ты убила хищника.

– Его родители узнают, что его убили.

– Доуз, даже у аллигаторов есть родители. Это не мешает им кусаться.

– Это закончилось? – спросила Доуз. – Я хочу… нормальной жизни.

Если найдешь ее, дай мне знать.

– Думаю, да, – сказала Алекс. Доуз заслуживала утешения, а больше она ничего предложить не могла. По крайней мере всем этим хитросплетениям конец. Блейк станет нитью, которая поможет все это расплести. Наркотики. Ложь. Дома Покрова ждет расплата.