– Элисон, – сказал дядя, – здесь нет. Что тебе непонятно?

— Потребуйте, чтоб этот господин предъявил документы, резко сказал сэр Реджиналд.

– Я хочу увидеть ее, вот и все. Я имею право объясниться.

— Пожалуйста! — воскликнул инженер Карсон. — Но только после предыдущего оратора. Так-то.

– Вы уже объяснились.

– Если ее здесь нет, то где она?

— А кто из вас печатал объявление?

– Не твое…

– Нет, все нормально, дядя Гордон, я скажу ему. Думаю, ему стоит знать.

— Я! — немедленно отозвался инженер Карсон. — Моя идея, сударь. И я утверждаю — даже в нашем деле считается неслыханной подлостью выезжать даром на чужих идеях. Так-то.

– Знать что?

Она вышла за дверь и сделала несколько шагов по дорожке, так что он последовал за ней.

– Слушай, ее здесь нет, и это истинная правда. Ее нет уже несколько дней. Она уехала, и она не одна. Она со Стюартом. Так что тебе лучше уйти.

— Позвольте, — обратился к Прокопу сэр Реджиналд с неподдельным возмущением, — это уж слишком. Разве можно публиковать второе объявление за другой подписью! Мне просто пришлось примениться к тому, что уже предпринял этот господин.

– Где она? Где? Где? – Он чувствовал, как начинает дрожать, как его ярость вырывается из четко очерченных границ. – Я имею право знать.

– Нет, – сказала Джорджина, – нет, не имеешь. Я больше ничего тебе не скажу, и не приходи сюда снова.

— Ага! — воинственно подхватил инженер Карсон. — И потому сей господин присвоил мое имя, понимаете?

Она отвернулась от него.

Он схватил ее за руку.

– Если я напишу ей письмо, ты его передашь?

— Я утверждаю, — перешел в наступление и сэр Реджиналд, что этого господина зовут вовсе не Карсон.

– Не знаю.

Он не знал, что делать. Он не хотел делать больно Джорджине. Он не хотел делать больно Элисон. Но другие будут страдать. Другие. Другие никогда не испытают вкус счастья.

— Как же тогда его зовут? — быстро спросил Прокоп.

Он выпрямился.

– Спасибо, – с трудом проговорил он. – Спасибо, Джорджи.



— …Не знаю точно, — презрительно процедил лорд.

Он дошел до конца дорожки, закрыл за собой ярко-голубую калитку и быстро пошел по дороге, и теперь его по-настоящему трясло, он чуть не потерял голову, чуть не набросился на пожилую женщину, которая шла ему навстречу, чуть не опрокинул ее на землю. Он был зол на себя. Ему нельзя было об этом думать. Он должен был взять себя в руки.

— Карсон, — обратился Прокоп к инженеру, — кто этот джентльмен?

Он прошел мимо своей машины и зашагал дальше, быстрым и твердым шагом прошел пару миль, сворачивая на случайные улицы, разговаривая сам с собой и медленно возвращая себе контроль. Это было как успокаивать взбесившуюся лошадь, но в конце концов он почувствовал, что у него получается.

Он шел, пока не наткнулся на паб на углу, и зашел внутрь. Какая-то его часть хотела напиться до потери сознания. Он взял пинту «Гиннесса» и сел. Он пил медленно, растягивая. У него тряслись руки, но с этим он тоже справился.

— Конкурент, — с горьким юмором ответил тот. — Именно он пытался заманить меня в разные места с помощью подметных писем. Вероятно, ему хотелось познакомить меня с очень милыми людьми.

Когда он выпил уже полбокала, он начал размышлять – взвешенно, рационально, поэтапно, стараясь составить в голове четкий план. Его очертания начали вырисовываться, когда его бокал опустел.

Второй он уже себе не позволил.

— Со здешней военной полицией, если угодно, — проворчал сэр Реджиналд.

Сорок семь

Собиралась гроза. Узкую дорогу, которая круто сворачивала в сторону крематория, размыло от дождя, что заставляло автомобили двигаться еще медленнее. Три автомобиля.

Инженер Карсон злобно блеснул глазами и предостерегающе кашлянул: об этом — ни звука! Иначе…

Джейн Фитцрой ждала, спрятавшись под навесом от косого дождя, бьющего по газону. Катафалк. Еще одна похоронная машина за ним. И темное зеленое «Пежо» Кэт Дирбон. А за ними, далеко позади, в воротах возник маленький побитый фургон.

Катафалк медленно подъехал к ней, хрустя гравием. Остановился рядом. На гробе из светлого дерева лежал маленький белый букет, венок с золотыми и красными лентами, а за ними – огромная композиция из лилий и темно-зеленого плюща, затмевающая все остальное своей экстравагантностью.

— Не желают ли господа еше что-нибудь объяснить друг другу? — ухмыльнулся Прокоп, подойдя к двери.

Джейн посмотрела на карточку, пока гроб выкатывали из машины. «Дорогая Карин, любим и благодарим тебя за все потрясающие вещи, что ты для нас создала, и за твою теплую и преданную дружбу. Ты покинула нас слишком рано. Какс и Лючия».

Из машины, ехавшей за катафалком, вышла пожилая пара. Потом Кэт. А потом из фургона появился молодой парень, которому явно было некомфортно в костюме.

— Нет, больше мне нечего объяснять, — с достоинством молвил сэр Реджиналд; до сих пор он не удостаивал другого Карсона даже взглядом.

Джейн не двинулась с места. Присутствие огромной толпы на похоронах не всегда означало, что это толпа любящих друзей, далеко не всегда, но эта группа людей выглядела удручающе немногочисленной. Карин оставила указания для своих похорон. Три музыкальные композиции. Гимн. Отрывок из записок садовода Кристофера Ллойда. «Если ты будешь вести службу, Джейн, я уверена, что ты сможешь выбрать правильные молитвы». Она надеялась, что ей это удалось.

Она развернулась и вошла внутрь под первые ноты кантаты «Иисус, Радость Алчущего». Как только она это сделала, она услышала за своей спиной звук машины, быстро приближающейся к церкви. Она понадеялась, что это бывший муж Карин пересмотрел свое решение не присутствовать здесь в этот день, но прошла дальше в маленькую, невыразительную часовню не оборачиваясь.

— Тогда вот что, — заговорил Прокоп. — Во-первых, благодарю за визит. Во-вторых, я очень рад, что кракатит находится в хороших руках, то есть в моих собственных, ибо если бы у вас была хоть малейшая надежда заполучить его другим способом, вряд ли вас так интересовала бы моя особа — правильно? Я вам весьма обязан за эту невольную информацию.

Она прочла открывающую молитву, но, когда встала Кэт, чтобы прочитать отрывок из «Хорошо настроенного сада», выбранный Карин, Джейн подняла глаза и прямо перед собой увидела Саймона Серрэйлера. Он пристально смотрел на нее. Она быстро отвела взгляд, глядя на Кэт, на цветы у гроба, на пол. Она скользнула на сиденье во втором ряду.

Кэт читала хорошо, не торопясь и прочувствованно.

Джейн не отрывала от нее взгляда, когда она заканчивала, остро, с яростным отчаянием понимая, что ее лицо залила краска. Но она совладала со своим голосом, и он остался твердым.

— Погодите торжествовать, — буркнул Карсон. — Остается еще…

– Карин хотела, чтобы прозвучал гимн «Мой Пастырь Владыка Любви». Не очень просто петь, когда звучит так мало голосов, так что мы выбрали запись конгрегационной версии, к которой можно присоединиться. Надеюсь, это будет не слишком похоже на караоке.

— …он? — договорил Прокоп, указывая на сэра Реджиналда.

Как ни странно, похоже не было. Голоса на записи начали петь, а реальные голоса присутствующих зазвучали чисто и перекрыли их. Это было компромиссом, но, по мнению Джейн, лучше, чем слабое, нитевидное исполнение, которое смутило бы всех.

Дождь стучал по крыше церкви, и гимн заканчивался. Ей не удавалось сосредоточиться, и от этого было стыдно; злило то, что ее так взволновало появление Саймона, она хотела, чтобы он вообще не приходил; ей нужно было вспоминать Карин. Что бы она сказала? В голове у Джейн возникла картинка: Карин с увлеченным выражением лица. Да, ей бы показалось все это увлекательным, она бы смогла сказать что-нибудь необычное. Но если Карин улыбалась, то Джейн не могла.

Карсон отрицательно покачал головой.

– Господь, наш создатель и избавитель, твоей волей Христос победил смерть и принял славу. Веруя в его победу и провозглашая его заветы, мы вверяем рабу твою Карин твоей милости именем Христа, нашего Владыки, который умер и жив, и правит с тобой, сейчас и во веки веков.

Она ненавидела кремации, ненавидела безликость этих под копирку выстроенных часовенок, ненавидела эти ужасные шторки и звук, с которым уезжал гроб. Для нее погребение обладало неким благородством, хотя она знала массу своих коллег-священников, которые не разделяли ее мнения.

— Еще чего! Но — неизвестный третий.

Она еще раз посмотрела на гроб Карин Мак-Кафферти, на белые цветы, на его отсвечивающие медные ручки по бокам в сумраке часовни. Затем склонила голову и начала читать панихиду.

Прокоп почти оскорбился:

Кэт закрыла глаза, но даже не попыталась вытереть слезы с лица. Энди Гантон стоял прямой как палка и тяжело сглатывал. Он работал с Карин, проводил с ней по несколько часов почти каждый день в саду Шато Во, имения Какстона Филипса, учился у нее, смеялся вместе с ней и понятия не имел, что нужно делать и говорить, когда ее болезнь вышла на последний смертельный виток; отдалился от нее и теперь чувствовал стыд из-за этого, презирал себя за то, что оказался тем человеком, который переходит на другую сторону дороги, чтобы избежать неудобной встречи.

– Аминь.

— Простите, уж не думаете ли вы, что я верю хоть чему-нибудь из ваших вчерашних россказней?

Саймон услышал, как его собственный громкий голос преодолевает короткое расстояние между ним и Джейн Фитцрой, перекидывая мост от него к ней. Он не знал, как отреагирует, когда увидит ее снова, и это его немного обескуражило.

Гроб начал двигаться, и у Кэт перехватило дыхание. «Крис, – прошептала она, – о боже».

Саймон посмотрел на нее, но ее голова была повернута в другую сторону. «Крис», – подумал он.

Карсон с сожалением пожал плечами:

– Карин попросила, чтобы сейчас зазвучала музыка. Это для нее много значило. Пожалуйста, послушайте и подумайте о ней с радостью, вспомните ее отважный и живой дух.

Как часто, задумалась Кэт, в этот зловещий момент кремации начинали торжественно раздаваться какие-то стандартные мелодии типа «My Way», «Somewhere over the Rainbow» или «I will always love you»… Но когда заиграла «Blowin’ in the Wind», она поняла, что все в итоге правильно. Кэт улыбнулась.

— Что ж, как вам угодно.



– Господи, ненавижу эти места, – сказал Саймон, дотронувшись до плеча Кэт, когда они сходили с церковного порога. Гроза ушла, но дождь был все еще сильным, а небо – фиолетово-синим, как свежий синяк.

– Я рада, что ты все-таки пришел.

— Далее, в-третьих, — породолжал Прокоп, — я попрошу вас сообщить мне, где сейчас Томеш.

– На самом деле я не планировал. – Он быстро обернулся через плечо, а потом сказал: – На самом деле я хотел поболтать с Энди Гантоном. Кажется, старый рецидивист действительно стал приличным человеком.

– Думаю, Джейн будет рада встретиться с тобой.

— Но я ведь говорил вам, что не имею права… — вскочил Карсон. — Приезжайте в Балттин и узнаете.

– Потом мне надо будет бежать, извини.

Она исподлобья посмотрела на него, но ничего не сказала, а он двинулся к Энди, который неуверенно мялся в сторонке.

— Тогда вы, сударь, — повернулся Прокоп к сэру Реджиналду.

Джейн разговаривала с родственниками Карин. Кэт ждала, слушая окончание песни, которая меланхолично звучала из пустой часовни за ее спиной.

— Beg your pardbn, — произнес длинный джентльмен, — но это я пока оставлю при себе.

Саймон побежал под дождем к своей машине, Энди следовал за ним. Когда они уехали, следующая партия гостей пошла в сторону подъездной дороги. Гробовщики поставили цветы Карин на пороге, и аромат белых восковых лилий был неестественно экзотичен. «Никаких лилий», – подумала Кэт. Никаких лилий, никакого крематория. В этом они с Крисом никогда не соглашались. Он не был верующим, хотя уважал ее религиозность, и твердо стоял за кремацию – по разумным, практическим и, как ей это сейчас виделось, бездушным причинам. Она знала, чего он захочет.

Джейн проводила родственников до черной машины и подошла к ней. Было только начало четвертого.

— Тогда, в-четвертых, я убедительно прошу вас не съесть друг друга, потому что пойду…

– Я отвезу нас в город, – сказала Кэт. – Давай выпьем чаю и съедим по тосту в любимом кафе Карин.

Джейн улыбнулась.

— …в полицию, — догадался сэр Реджиналд. — Очень правильно сделаете.

– Облачение могу снять в машине. – Она оглядела стоянку.

– Ему надо было бежать, – сказала Кэт. – Как он выразился.

— Я счастлив, что вы одобряете это. И прошу прощения за то, что на это время я вас тут запру.

Сорок восемь

Проходя мимо католической церкви, он на глаз оценил расстояние до бордюра, а потом до дороги. Этим вечером он набросал план и скачал карту местности, увеличив узкий участок Дедмедс-роуд, на котором располагались церковь и ветеринарная клиника напротив нее. Потом он определил маршрут, по которому будет двигаться, и путь к отступлению. По его оценке, он мог доехать до переулка за пятьдесят секунд, может быть, меньше. Добравшись до него, он спокойно исчезнет.

— О, пожалуйста, — вежливо согласился лорд, в то время как Карсон попытался бурно протестовать.

Он сделал себе сэндвич с солониной, чашку чая и вернулся к своему плану. Это было настоящее испытание. Если что-то пойдет не так, это конец. В другие разы было проще, хотя он слегка потел, глядя сверху вниз на «Севен Эйсес», снова и снова прокручивая у себя в голове моменты с пожарным выходом и дорожкой позади здания. Но все сработало. Все срабатывало каждый раз, но он знал, что одного он позволить себе точно не может – надеяться на удачу и идти на дело без предварительной подготовки и тщательно составленного плана. Так поступают идиоты, и идиоты попадаются, как, собственно говоря, и должны.

Но его беспокоила одна вещь. Он внимательно изучил все местные газеты, посмотрел новости, без конца слушал Радио Бевхэм, но нигде ничего не было про мужика из ангара.

Теперь он снова включил телевизор и дождался новостей. Ничего. Тишина.

С большим облегчением Прокоп запер за собой дверь да еще приставил к ней двух коридорных, после чего бросился в ближайший участок, так как счел нужным сообщить в полицию кое-какие сведения. Однако задача оказалась не из легких; он не мог обвинить обоих иностранцев ни в краже серебряных ложек, ни в игре в макао[28], и ему стоило большого труда преодолеть колебания полицейского чиновника, который, видимо, принял его за умалишенного. Наконец, — скорее всего для того, чтобы Прокоп отвязался, — чиновник послал с ним агента в штатском, личность весьма потрепанную и молчаливую. В отеле они нашли обоих коридорных, которые мужественно стояли на посту, окруженные взволнованным персоналом. Прокоп открыл дверь ключом, и агент, фыркнув носом, спокойно вошел в номер, словно явился купить упряжь для лошади. Номер был пуст.

У него было 48 часов, и он должен был все проверить, все должно быть идеально – сроки, расстояния, оружие, все. Сейчас он это оставит, переспит с этим ночь, зная, что все хранится у него в голове, отпечатано у него в памяти. Он взглянет на все это завтра и еще пару раз пройдется по плану, шажочек за шажочком, в пятницу вечером. После этого он сможет доверять себе как всегда. Как всегда и было.

Оба Карсона исчезли.

Потому что больше доверять некому.

Сорок девять

Молчаливая личность бросила беглый взгляд на комнату и двинулась прямиком к ванной, о которой Прокоп совершенно забыл. Окно ванной, выходящее во внутренний дворик, оказалось распахнутым настежь, а на противоположной стене выбито окошко уборной. Молчаливая личность направилась к уборной. Дверь выходила в другой коридор; она была заперта, а ключ исчез. Агент повозился с отмычкой и открыл уборную; в ней — никого, только на сиденье унитаза видны следы ног. Молчаливая личность все снова заперла и заявила, что пришлет сюда комиссара.

– Так, ребят, два человека сейчас едут на летное поле и забирают все, что вы там оставили. Планы поменялись.

– В смысле поменялись?

– Чертова свадьба.

Полицейский комиссар, человечек очень подвижный, известный криминалист, явился довольно скоро; добрых два часа он терзал Прокопа, желая во что бы то ни стало узнать, какие дела были у него с обоими иностранцами; похоже было, что комиссару очень хочется арестовать хотя бы Прокопа, который то и дело страшно противоречил сам себе, давая показания о своих отношениях с обоими Карсонами. Затем комиссар подверг допросу швейцара и коридорных и настоятельно попросил Прокопа явиться в шесть часов в полицейское управление; а до той поры не рекомендовал ему выходить из отеля.

– Какая чертова свадьба?

– Та, на которую приедут королевские гости. В ноябре.

– Дочь лорд-лейтенанта.

Остаток дня Прокоп провел, бегая по комнате и с ужасом думая, что вероятнее всего будет арестован; ибо какие же может он дать объяснения, если твердо решил молчать о кракатите? Черт знает, сколько времени продлится предварительное заключение, и вот, вместо того чтобы искать ту, незнакомку в вуали…

– Да, эта. Ладно, Клайв, Иэн, езжайте на аэродром, грузитесь. Только пошустрее.

– Нам нужны трое.

– Ну а будет двое.

Глаза Прокопа наполнились слезами; он чувствовал себя слабым и размагниченным до того, что стыдился самого себя. Около шести часов он, однако, собрал все свое мужество и отправился в полицейское управление.

– Где Тим?

– У жены начались схватки с утра.

Его тотчас ввели в комнату с толстыми коврами, кожаными креслами и большим сигарным ящиком (это был кабинет начальника полиции). За письменным столом Прокоп увидел огромную спину — спину боксера; эта спина, склоненная над бумагами, сразу пробудила в нем страх и покорность.



Клайв Раули и Иэн Дин с ворчанием пошли к фургону.

– Ты когда-нибудь охранял королевских особ? – спросил Иэн, выезжая со двора.

— Садитесь, пан инженер, — приветливо сказала спина, промакнула что-то и повернулась к Прокопу, показав не менее монументальное лицо, прочно посаженное на бычью шею. Этот могучий господин с секунду изучал Прокопа, затем сказал: — Пан инженер, я не стану принуждать вас рассказывать мне о том, что вы — конечно, по веским причинам — хотите оставить в тайне. Мне известна ваша работа. Полагаю, что и в этом случае речь шла об одной из ваших взрывчаток.

– Да, пару раз. Нечего там делать. Собаки обнюхали все задолго до нас.

– В этот раз все сложнее. У нашего друга-снайпера масса мест, где можно спрятаться.

– Не. Я же говорю, они все отработают, везде прикроют. Он не посмеет.

— Да.

– А что за королевские гости-то?

– Я слышал, Чарльз и Камилла.

— Вероятно, она имеет крупное значение… скажем, оборонного характера.

– Значит, они и зону без полетов организуют.

– Мать моя женщина, кто за все это платит?

— Да.

– Кто платит вообще за все, Клайв? Мы. Мы платим за всю их братию.

– Ладно. Но чего другого ты хочешь? Президента, как в Америке?

Мощный господин поднялся, протянув руку Прокопу.

– Неважно, кто будет, на меня это никак не влияет. Но точно скажу, что моя мама не согласится. Она без ума от королевской семьи. У нее Елизавета II на чайнике.

Клайв Раули рассмеялся.



— Я только хотел поблагодарить вас, пан инженер, за то, что вы не продали ее иностранным агентам.

Светило солнце. Рытвины на летном поле начали высыхать.

– Посмотри-ка… там лис бегает у забора.

— И это все? — с облегчением вздохнул Прокоп.

– Наглый какой.

– Было бы у меня ружье, убил бы одним выстрелом.

— Да.

– Да, но к чему? Оставь его в покое. Что он тебе сделал? Лично я лучше бы застрелил пару людских отбросов, чем дикое животное. Пошли, давай уже загрузим это чертово снаряжение обратно.

Они раздвинули ворота. Солнце осталось у них за спинами и освежало сводчатое пространство ангара.

— Их поймали? — вырвалось у инженера.

– Так, сначала двери?

– А это что?

– Что?

— Зачем? — улыбнулся начальник полиции. — У нас нет на это права. Поскольку дело касается только вашей личной тайны, а не тайны нашей армии…

Иэн прошел вперед, мимо сваленных шестов и деревянных дверей, в глубь помещения.

– У тебя есть фонарик?

Прокоп понял деликатный упрек и смутился.

Клайв замешкался.

– Нет. Давай не занимайся ерундой, мы уже должны возвращаться, а еще не начали.

– В фургоне. Возьми фонарик в фургоне.

— Это открытие… еще не доведено до конца…

– Чего ты там высматриваешь? Осторожней, в основном там крысы.

– Это не крысы. Я сказал, неси фонарик.

– Да, сэр.

— Верю. Надеюсь на вас, — ответил мощный господин и вторично подал ему руку.

Клайв побрел к фургону. Старый лис все еще был тут, сидел на солнышке у дальнего конца забора и грелся. Клайв посмотрел на него. Он не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул. Клайв мог понять почему.

– Тащись уже сюда с этим чертовым фонарем!

Тем все и кончилось.

Он тут же вернулся, оглядываясь через плечо на лиса.

– Ну где ты там?



– Уже тут.

– Смотри, смотри сюда.

– Что?

Иэн выставил руку, и Клайв положил фонарь в его протянутую ладонь.

XXII

– Он мертв, – проговорил Клайв.

– Боже.

– Мертв уже пару дней, судя по виду.

Иэн присел на корточки и всмотрелся в бесформенную кучу в смятом макинтоше и спортивных штанах. Мужчина был весь в грязи. Плащ был заляпан темными липкими пятнами засохшей крови. Иэн поднес фонарик поближе. Он был не очень молод, было сложно сказать, алкаш или наркоман. Он наклонился вперед и проверил пульс на шее.

Надо действовать методически, — сказал себе Прокоп. И вот, после длительных размышлений, когда в голову ему приходили самые сумасбродные идеи, он остановился на следующем плане: прежде всего — через день он помещал во всех крупных газетах объявление: \"Иржи Томеш. Податель письма с пораненной рукой просит даму в вуали сообщить свой адрес. Весьма важно. Шифр — 40 000, ответ на условное имя Грегр\". Такая формулировка казалась ему весьма хитроумной; правда, нельзя быть уверенным, что молодая дама вообще читает газеты, а тем более объявления, но кто знает? Случайность — великая вещь. Однако вместо ожидаемой случайности возникли обстоятельства, которые можно было предвидеть, но о которых Прокоп не подумал заранее; на условное имя пришла уйма писем, содержащих по большей части счеты, напоминания, угрозы и брань по адресу исчезнувшего Томеша; или в них просили \"пана Томеша в его собственных интересах указать свое местопребывание на усл. шифр\"… и тому подобное. Мало этого: в конторе объявлений болтался какой-то худощавый человек; он приблизился к Прокопу, когда тот получал свою корреспонденцию, и осведомился, где живет Иржи Томеш. Прокоп огрызнулся со всей грубостью, какую только допускали обстоятельства; тогда худощавый человек вытащил полицейское удостоверение и выразительно попросил Прокопа не дурить. Оказывается, худощавый человек имел отношение к известной уже нам растрате и прочим отвратительным махинациям. Прокопу удалось убедить сыщика, что он и сам очень хотел бы знать, где находится Томеш; однако после этого случая, после изучения всех пришедших на его имя писем вера Прокопа в газетные объявления заметно ослабла. И в самом деле: в следующие дни ответов приходило все меньше и меньше, зато они становились все грознее.

– Какого черта с ним произошло? Что он вообще делал в этой дыре?

Но Иэн быстро поднялся и пошел к выходу, сразу достав телефон на улице.

«Скорая помощь» приехала, переваливаясь на ухабах, через полчаса.

Во-вторых, Прокоп посетил частное сыскное бюро.

Пятьдесят

Там он рассказал, что ищет незнакомую девушку под вуалью и даже попытался описать ее наружность.

Сильный ветер снаружи гнул деревья и гремел крышей. Дождь несколько раз ударил по окнам загородного дома, но потом перестал.

– Тебе тепло? – спросила Кэт.

Сыщики охотно соглашались доставить ему секретную информацию о ней, если только он назовет ее местожительство или фамилию. Пришлось уйти не солоно хлебавши.

– Нормально.

– Я могу подкинуть дров.

– Я сказал, все нормально.

– Извини.

Третья идея была гениальна. В уже упомянутом конверте, с которым Прокоп не расставался ни днем, ни ночью, лежало, кроме мелких кредиток, тридцать тысячных бумажек, заклеенных бандеролью, как принято в банках выдавать крупные суймы. Названия банка на обертке не было; но вполне вероятно, что девушка взяла эти деньги из какого-то кредитного учреждения именно в тот день, когда Прокоп уехал по ее поручению в Тынице. Итак, следовало установить точную дату отъезда, а потом обойти все банки в Праге, упросить там назвать имя лица, которое в тот день сняло со счета тридцать тысяч крон (или несколько больше). Да, точно установить дату; Прокоп, правда, смутно помнил, что кракатит взорвался у него, кажется, во вторник (за два дня до этого было воскресенье или какой-то праздник), значит девушка взяла деньги, вероятно, в одну из сред; но ни месяца, ни недели Прокоп вспомнить не мог — то ли это было в марте, то ли в феврале. С огромным усилием старался он восстановить в памяти или вычислить этот день; но ничего не вышло: он не знал точно, как долго болел. Да, но зато в Тынице, у доктора Томеша, конечно, помнят, когда он свалился им на голову! Осененный блестящей мыслью, он телеграфировал старому доктору: \"Сообщите телеграфом дату моего приезда к вам. Прокоп\". Едва он отправил депешу, как уже пожалел: его мучила совесть, что он нехорошо поступил с доктором и Анчи. И действительно, ответ не приходил. Он уже решил выпустить эту нить из рук, как вдруг подумал, что, быть может, привратница Ирки Томеша помнит тот день, и помчался к ней; однако привратница утверждала, что это произошло в субботу. Прокоп впал в отчаяние; но тут пришло письмо, написанное крупными, аккуратными буквами образцовой ученицы: в Тынице он приехал в такой-то день, и \"папа не должен знать, что я вам писала\". Больше ничего.

– Нет, – Крис покачал головой и поморщился.

Он вернулся накануне и выглядел нервным, ходил по дому осторожно, как будто боялся упасть.

– Что-то как будто изменилось, – сказал он несколько раз. – Все кажется таким странным.

Подпись — Анчи. И почему-то, когда Прокоп читал эти две строчки, сердце его обливалось кровью.

Сэм и Ханна уехали на ночь в Галлам Хауз.

– Чтобы сразу все не наваливалось.

– Мне это не нужно.

С удачно раздобытой датой Прокоп кинулся в ближайший банк: не могут ли ему сказать, кто именно в такой-то день взял в вашем учреждении, скажем, тридцать тысяч крон. Служащие качали головой: не принято, да и вообще не разрешается оглашать тайну вкладов. Однако, увидев, как он расстроился, пошли посовещаться с кем-то, потом спросили его — с чьего счета были сняты деньги; может быть, ему известно — взяли их с книжки, с текущего счета, получили по чеку или по аккредитиву? Прокоп, конечно, ничего не знал. Затем ему разъяснили: интересующее его лицо могло просто продать банку ценные бумаги, и тогда его имя даже и не может быть зарегистрировано в книгах. Когда же Прокоп сознался, что вообще не знает, в каком именно банке были получены деньги, служащие просто рассмеялись: неужели он собирается обегать все двести пятьдесят или сколько их есть банков, филиалов или меняльных контор в Праге? Так рухнула гениальная идея Прокопа.

– Я могу вернуть их, если хочешь.

– Оставь, оставь.

Она не могла привыкнуть к этому обидчивому, раздражительному человеку, который занял место жизнерадостного, спокойного Криса. Отчасти причиной этого была опухоль, отчасти – перенесенная операция и некоторые лекарства. Прекратится ли это? Вернется ли к ней Крис? Она понятия не имела. И врач понятия не имел. «Каждый раз по-разному». При операции удалили достаточно крупную часть опухоли, чтобы снизить внутричерепное давление. Но гораздо большую трогать не рискнули. Она посмотрела на него. Его глаза были закрыты. Он как будто уменьшился в размерах и казался очень далеким. Его кожа побледнела, а лицо изменилось из-за обритой головы и бинтов. Что это был за человек?

Оставалась четвертая возможность: случайно встретить незнакомку на улице. Прокоп попытался и здесь ввести какую-то систему; он разделил Прагу на секторы и обследовал участок за участком, бегая с утра до вечера. Однажды он подсчитал, скольких людей встречает в среднем за день; получилась цифра около сорока тысяч; таким образом, принимая во внимание общую численность населения Праги, у него был лишь один шанс из двенадцати встретить ту, которую искал. Но и ничтожный шанс внушал ему большую надежду. Есть в Праге улицы, места, как будто избранные для того, чтоб она там жила или хотя бы просто проходила по ним: улицы с цветущими акациями, старинные тихие площади, интимные уголки, где течет глубинная, степенная жизнь. Нет, невозможно представить себе, чтобы она поселилась вот на этой шумной, сумрачной улице, по которой можно лишь поспешно пробегать, или среди прямоугольной сухости безликих доходных домов, или среди мутной грязи ветхости; но почему бы ей не жить вон там, за теми светлыми окнами, за которыми притаила дыхание тенистая, хрупкая тишина? Дивясь, блуждая как во сне, открывал Прокоп — впервые в жизни — этот город, где провел столько лет; боже, сколько в нем прекрасных мест, где струится жизнь, мирная и зрелая, и зовет тебя, беспокойный человек: обуздай, обуздай себя самого!

– Я чувствую себя живым мертвецом, – сказал он.

Радиотерапию уже начали. Она отвезет его еще на девять сеансов. Максимум. Потом – все.

Несчетное количество раз догонял Прокоп молодых женщин, бог весть чем напоминавших ему издали ту, которую он видел всего дважды; он бежал за ними с бьющимся сердцем: что, если — она?!

– Мне сделать чаю?

– Зачем?

– Я подумала, ты захочешь.

И кто скажет, какое наитие или чутье руководило им: всегда это были хоть и не знакомые, но красивые и грустные женщины, замкнутые в себе, огражденные какой-то неприступностью. Однажды он был почти уверен, что увидел ее; горло его сжалось так, что он должен был остановиться, перевести дух; и тут незнакомка вошла в трамвай и уехала. Три дня сторожил он на этой станции, но больше не встречал ее.

– Выпей бокал вина. Обычно ты это делаешь по вечерам.

– Я не хочу пить без тебя.

Хуже всего было по вечерам; смертельно усталый, он стискивал тогда руки меж колен, силясь изобрести какой-нибудь новый план поисков. Господи, никогда я не откажусь от надежды найти ее; я помешался на этом — пусть; я безумец, идиот, маньяк; но никогда я не откажусь… Чем дальше она ускользает, тем это сильнее во мне, ну, просто… это… судьба, что ли…

– Лучше привыкай к этому.

Кэт отвернулась.

– Твой отец собирается жениться на ней?

Как-то раз он проснулся среди ночи, и ему стало вдруг предельно ясно: так он никогда не найдет незнакомку; надо встать, разыскать Ирку Томеша, который знает ее, и заставить его рассказать о ней.

– На Джудит? Понятия не имею. Ты знаешь отца, я не могу задавать ему такие вопросы.

– Мне она нравится.

– О, мне тоже. Но он так не любит ни с кем соглашаться, что, если я ему об этом скажу, он может полностью изменить свое мнение по поводу нее.

И Прокоп оделся и никак не мог дождаться утра. Он не был подготовлен к непонятным трудностям и проволочкам с оформлением паспорта; не мог даже взять в толк, чего от него требуют, и бесился, и тосковал в горячечном нетерпении. Наконец, наконец-то ночной экспресс помчал его за границу. Первым долгом — в Балттин!

– А еще Сай.

– Ох, Саймон. – Она поднялась. – Я уже начинаю терять терпение. Думаю, я выпью.

Теперь все решится, чувствовал Прокоп.

– Ну и правильно.

– Тебе не нужны болеутоляющие?

– Нет.



– Уверен?

Крис не ответил. А зачем? Он сказал, что ему не нужны болеутоляющие, но она спросила еще раз. А это зачем? Потому что она не знала, как помочь ему, как разговаривать с ним, как вести себя с ним. «Я справилась бы лучше с любым своим пациентом, – думала она, – неважно, что бы с ним было не так, у меня получилось бы лучше».

Истина заключалась в том, что она была врачом. Просто врачом. Она так же плохо понимала, как пережить то, что твой любимый умирает от опухоли мозга, как и любой из ее пациентов, возможно даже хуже, потому что она понимала слишком много, она следила за симптомами, все интерпретировала. «Мне нужно просто смириться с этим. Смириться и принимать все как есть. Я разве не сама всегда так говорю? Каждый день принимайте только этот день».

XXIII

Она поставила вино обратно в холодильник. На полке над ним стояли лекарства Криса. Она отнесет их наверх позже.

Она знала, как выглядят комнаты с умирающими больными: бесконечный звон бутылочек с лекарствами, кислородные баллоны, капельницы. Так же будет и здесь? Останется ли Крис? Сможет ли она с этим справиться? А дети?

Решилось все, к сожалению, совсем не так, как он предполагал.

Ветер пронесся по загону и ударил в окна кухни, когда на подъездной дорожке у дома описали дугу автомобильные фары. А потом на кухню ввалился Саймон, отряхиваясь от дождя.

– Привет, Крис, приятно снова видеть тебя дома. Как дела?

Кэт затаила дыхание, ожидая очередной вспышки ярости, испепеляющего комментария. Она снова достала бутылку вина, но Саймон покачал головой, плюхаясь на диван рядом со своим зятем.

У него был план: разыскать в Балттине человека, назвавшегося Карсоном, и сказать ему примерно следующее: товар за товар, на деньги мне плевать; вы тотчас отведете меня к Иржи Томешу, к которому у меня есть дело, и получите за это хорошую взрывчатку, скажем, фульминат йода[29], с гарантированной детонацией в какие-нибудь одиннадцать тысяч метров в секунду, или, пожалуй, даже окись некоего металла, взрывающуюся со скоростью целых тринадцати тысяч метров в секунду, и делайте с ним что хотите… Дураки будут, если не пойдут на такую сделку.

– Более или менее, – сказал Крис. – Стало лучше, когда вернулся сюда. Чертовы больницы.

– Будет тебе уроком, чтобы зря не посылал туда людей.

Снаружи Балттинский комбинат показался Прокопу не очень крупным; у него слегка екнуло сердце, когда вместо привратника он наткнулся на часового.

– И то правда. Но уж если ты спросил, то с моей головой все гораздо лучше. Давление действительно уменьшилось. И я думал, что послеоперационные боли будут намного страшнее. Выходит, человеку можно распилить череп без особых неприятных последствий.

– Я это запомню.

Он спросил господина Карсона (черт, ведь это не настоящее его имя); но солдатик с примкнутым штыком на винтовке, не вымолвив ни слова, — препроводил его к разводящему. Тот сказал немногим больше солдата и повел Прокопа к офицеру. \"Инженер Карсон здесь неизвестен, — ответил офицер, — но зачем он нужен посетителю?\" Прокоп заявил, что ему, собственно, надо поговорить с Томешем. Это произвело такой эффект, что офицер послал за полковником.

– Меня мутит, но есть хорошее лекарство от тошноты. Я устаю, ну и что дальше, мне никто не мешает лечь спать. Так что в целом да, я в порядке.

«Почему? – думала Кэт, задергивая шторы, чтобы заглушить грозу. – Почему он не может со мной так разговаривать? Почему он мне не сказал? Почему он может говорить все это Саймону без всяких проблем, а мне нет? Я не понимаю, что здесь происходит, и меня это не устраивает. Мне больно».

Полковник, очень тучный астматик, принялся дотошно расспрашивать Прокопа, кто он такой и что ему ладо. К тому времени в кабинете дежурного собралось человек пять военных, и они так посматривали на Прокопа, что того бросило в пот. Ясно было — ждут кого-то, кому уже дали знать по телефону.

– Кофе?

Она кивнула.

Этот кто-то ворвался бурей и оказался тем самым Карсоном! Его величали господином директором; Прокоп так никогда и не узнал его настоящего имени.

– Как ваше преступление? – спросил Крис.

Они болтали об этом так, как болтали всегда, не стесняясь друг друга, легко и непринужденно. И когда она слышала, как Крис смеется, выругивается, подкалывает ее брата, ей казалось, что ничего плохого на самом деле не случилось, все было хорошо, как и прежде. Ничего не изменилось.

Только когда Саймон стал говорить о том, как в полиции все сходят с ума из-за этого стрелка, который где-то там расхаживает на свободе и планирует бог знает что делать дальше, она взглянула на Криса и увидела его лицо, худое и осунувшееся, и его странное, как будто озадаченное выражение.

Увидев Прокопа, Карсон вскрикнул от радости, затараторил, что его давно ждут и всякое такое; тотчас велел позвонить в замок, чтобы приготовили \"кавалерский покой\" для гостей, подхватил Прокопа под руку и повел по территории комбината. Тут Прокоп понял: то, что он принял за заводские цехи, была всего лишь казарма для солдат и пожарных; отсюда вело длинное шоссе, проходящее через туннель в поросшей зеленью насыпи, которая достигала примерно десятиметровой высоты. Они поднялись на насыпь, и только теперь Прокоп получил кое-какое представление о Балгтинском комбинате: целый город военных складов, обозначенных цифрами и литерами, холмики, поросшие травой — пороховые погреба, — несколько поодаль железнодорожная станция с цейхгаузами и кранами, и дальше еще какие-то совсем черные здания и дощатые бараки.

– Мы достигли переломного момента, под нашей ответственностью целая чертова ярмарка с кучей семей с детьми, у нас на носу королевская свадьба в соборе, и этот хренов стрелок обеспечил нам полный джекпот. Я редко теряю сон из-за чего-нибудь, но сейчас я просыпаюсь, не дожидаясь рассвета. Мы должны остановить его! – Он ударил ладонью по ручке кресла. – Мы должны взять его!

Повисла недолгая тишина, а потом Крис спросил:

– О чем ты говоришь? Какой стрелок?

— Видите тот лес? — показал Карсон на горизонт. — За ним-то и находятся опытные лаборатории, понятно? Вон те песчаные бугры — это полигон. Так. А в том парке — замок. Рот разинете, когда я вам покажу лаборатории! Кха-кха, по последнему слову техники… А теперь пойдемте в замок.

– Опухоль мозга влияет на твою память? – спокойно спросил Саймон.

Кэт в ужасе замерла, ожидая, что Крис сейчас вспыхнет от ярости, как он делал по несколько раз на дню по гораздо, гораздо более мелким поводам.

Но он только пожал плечами и сказал:

Карсон весело болтал о чем угодно, но о деле — ни слова; они шли через парк, и он показывал Прокопу то редкий сорт Amorphophalus[30], то какую-нибудь японскую карликовую вишню; но вот и балттинский замок, весь увитый плющом. У входа ждет тихий, деликатный старичок в белых перчатках; зовут его Пауль, и он вводит Прокопа прямо в \"кавалерские покои\". В жизни не бывал Прокоп в подобном помещении. Мозаичный паркет, английский ампир, все старинное, драгоценное — даже присесть страшно. Не успел Прокоп умыться, как явился Пауль с подносом — яички, бутылка вина, дрожащий бокал — и поставил все это на стол так бережно, словно прислуживал принцессе. Под окнами — двор, посыпанный желтым песком; конюх в сапогах с отворотами гоняет на корде высокого, в яблоках, коня; возле конюха стоит худощавая смуглая девушка, прищуренными глазами следит за ногами коня; вот она бросила краткое приказание и, опустившись на колено, ощупала бабки жеребца.

– Очевидно.

Вскоре после этого он пошел прилечь, от его лица отлила вся кровь, он был настолько изможден, что Кэт пришлось помочь ему умыться и раздеться. Он свернулся в своей постели и с тихим стоном заснул.

– Ты сможешь остаться? – спросила она Саймона, который переключал каналы на телевизоре в маленькой комнате, когда она спустилась.