– Не смей шутить на эту тему.

– Итак, – заявляет Вин, – я бы не отказалась от глотка свежего воздуха.

Феликс явно готов откликнуться на ее просьбу.

– Ой, детка, – останавливает его Вин, – ты всю ночь провел возле меня. Думаю, тебе сейчас стоит немного отдохнуть, ну а мы с Дон, пожалуй, пойдем прогуляемся.

Вин выглядит хорошо. Впрочем, не так хорошо, как хотелось бы. Я колеблюсь, но Вин разрешает мои сомнения:

– Дон, я хочу сказать, ты будешь идти и толкать мое кресло. – Она подходит к холодильнику и садится в инвалидное кресло. – Погода прекрасная.

Если честно, то нет. На улице так влажно, что кожа становится резиновой. Воздух жаркий и неподвижный, а небо вот-вот разродится дождем. Но Вин уже давно не изъявляла желания выйти из дому. Поэтому, если ей хочется подышать воздухом, мы пойдем, даже если на город вдруг обрушится снежная буря.

Я беру сумку и зонтик. Выкатываю инвалидное кресло на крыльцо и осторожно спускаю по лестнице.

– Нам туда. – Вин указывает подбородком на солнце.

Пара кварталов – и мы оказываемся возле небольшой собачьей площадки.

Мы слышим, как чихуахуа неистово облаивает мастифа, а какая-то собачонка с визгом врезается в ногу хозяина.

– Ему следует завести собаку, – заявляет Вин.

– Феликсу? А разве он любит собак?

– Понятия не имею. Я аллергик, поэтому вопрос даже не стоял. – Вин решительно кивает. – Да-да, собаку.

– Можно выдвинуть предложение?

– Насчет новой жены? – спрашивает Вин.

– Вместо собаки? Или в дополнение к ней? – уточняю я.

– Ты и вправду думаешь, что он снова женится? – усмехается Вин.

– Ну а тебе бы это понравилось? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Вин на секунду задумывается.

– Справедливо, – тихо говорит она.

Интересно, что она имеет в виду. Быть может, она полагает, что он заслуживает новую супругу, поскольку она, Вин, его покидает. Или она считает, что, если бы из них двоих сейчас умирал Феликс, она наверняка не отказалась бы от идеи найти нового партнера.

– Я хочу, чтобы меня помнили, – заявляет Вин.

– Мы с Феликсом сегодня как раз об этом говорили. Не думаю, что у него с этим будут проблемы.

– Я имею в виду вовсе не Феликса.

– Ты поддерживаешь какой-нибудь благотворительный проект? – спрашиваю я. – Вероятно, можно найти способ учредить стипендию твоего имени в области искусства…

– Нет. Никакого искусства! – решительно возражает Вин.

Меня омывает поток тепла от раскаленного тротуара.

– Мы можем осуществить проект по сохранению наследия, – предлагаю я. – Нечто такое, что оставит память о том, какой ты была.

– Никакого искусства! – повторяет Вин.

– Хорошо-хорошо! – Я поднимаю руку, показывая, что сдаюсь. – Бог с ним, с искусством. Так, например, по просьбе своей клиентки я набила футболками игрушечных мишек из «Билд-а-беар воркшоп» специально для ее внуков. Я составляла книги кулинарных рецептов и записывала устные истории. Одна моя клиентка, профессиональный квилтер, не смогла закончить проект из-за ревматоидного артрита и надиктовала мне инструкции для дочери, чтобы та могла завершить начатое. У меня даже был клиент с деменцией – в прошлом квалифицированный садовник, который стал забывать названия растений. И мы сделали ему книжку с картинками. Чтобы он мог, просматривая картинки, вспоминать названия. Иногда он впадал в отчаяние, но – Господь свидетель – он радовался как ребенок, когда узнавал какое-то растение… – Я умолкаю, заметив, что Вин ушла в себя и меня не слушает, но затем осторожно продолжаю: – Была такая артистка из Сиэтла, Бриар Бейтс. Она умирала от рака, но хотела, чтобы ее искусство пережило своего творца. Поэтому она поставила хореографию водного балета, который друзья Бриар должны были исполнить как флешмоб. Она собственноручно сшила костюмы для участников, которые собрались вместе для демонстрации синхронного плавания в фонтане после ее смерти. Бриар хотела, чтобы друзья получили возможность оплакать ее, но не печально, а радостно.

– Итак… это способ оставить свою тень в нашем мире, даже когда тебя уже в нем нет.

– Очень красиво сказано, – киваю я.

Мы смотрим, как какой-то щенок бежит к ограде, стремительно разворачивается и хватает теннисный мяч.

– Синхронное плавание не для Феликса. Он там будет смотреться ужасно, – помолчав, говорит Вин.

– Но он наверняка сделал бы это для тебя.

– Я знаю, – всхлипывает Вин. – Что еще хуже.

Вин задирает подол сарафана, чтобы вытереть им глаза. Я лихорадочно ищу в сумке бумажный носовой платок.

– Ты спрашивала, почему я перестала писать картины.

Вручив Вин бумажный платок, я сажусь у металлической сетки ограждения спиной к собачьей площадке, лицом к Вин.

– Если ты занимаешься творчеством, – начинает Вин, – у тебя есть нечто такое, чего ты не в силах держать в себе. Творчество способно принимать самое разное выражение: это и художественный порядок слов, и гран жете, и взмах кисти художника. Конечный результат может выражаться в миллионе разных вещей. Но посеянное зерно всегда одинаковое. Это эмоция, которую словами не описать. Чувство, которому тесно в твоем теле. Чтобы показать свою душу, она должна кровоточить. Люди, комфортно устроившиеся, люди, довольные жизнью, не способны творить.

– Ты забросила живопись, потому что перестала расковыривать рану. – Вин кивает, и я беру ее за руку. – Но ты это делаешь прямо сейчас.

– Да, я знаю. Но не потому, что моя душа переполнена, а скорее потому, что она пуста.

– Ты меня не обманешь, – качаю я головой. – Я тебя знаю. Я тебя вижу.

– Но видишь лишь то, что я позволяю тебе видеть.

Владелец собаки слишком высоко подбрасывает мяч, и тот перелетает через сетку. Вин ловит мяч на лету и держит его в руке, словно не понимая, как он там оказался. А потом начинает рассматривать его со всех сторон, будто это яйцо Фаберже.

– А ты никогда не задумывалась, кем бы ты могла стать, если бы не стала тем, кто ты есть сейчас? – спрашивает она.

Я забираю у нее мяч и закидываю обратно на площадку.

– Ты имеешь в виду, что я могла бы стать центральным принимающим?

– Нет, – качает головой Вин. – Ты отлично понимаешь, о чем я. Знаю, что понимаешь.

В жизни бывают такие моменты, когда время становится тягучим, словно сахарная вата. Это летний вечер, когда ты ешь на зеленой лужайке фруктовое мороженое, от которого синеет язык. Стук сердца, когда замершая на месте колибри смотрит тебе прямо в глаза. Первый поцелуй. Последняя вспышка звезды в небе перед рассветом. Последнее прости. Стоит моргнуть – и чары рассеются.

– А что, если мне хочется, чтобы меня вспоминал один человек, который, вероятно, и не помнит о моем существовании? – спрашивает Вин, и я жду продолжения. – Итак, я выросла в Нью-Йорке. Я была хорошей художницей; я уже тогда это знала. Когда я училась на первом курсе Нью-Йоркского университета, мной заинтересовался владелец одной из галерей, который выставил кое-какие мои работы. На предпоследнем курсе я отправилась в Париж, где проучилась целый семестр. Я выбрала художественный класс, и профессор частенько стоял у меня за спиной, критикуя то проведенную линию, то общий замысел. Он заявил, что мои работы слишком техничны, как будто все дело было только в этом. Я отправилась к нему в приемные часы сказать, что он придурок. Тогда он отвел меня в студию. Завязал мне тряпкой глаза и велел нарисовать то, что заставил почувствовать. – Вин нервно теребит низ сарафана. – Я не понимала, что ему нужно, а он все продолжал распинаться. Я разозлилась и швырнула в него палитру. Тогда он сорвал с меня повязку и улыбнулся: «Ну вот, это уже кое-что».

В ту ночь я написала нечто такое, чего до сих пор никогда не делала. Это было не просто искусство. Это нельзя было ни измерить, ни выразить словами. Я как будто стала медиумом, душа которого отделяется от тела. Я начала пропадать в студии. А еще ходила пить кофе со своим профессором. Мы стали с ним практически неразлучны, хотя он был почти вдвое старше. Он отвел меня в Лувр; мы устроили самый настоящий квест по поиску художника, по уши влюбленного в свою натурщицу, самой шелудивой собачонки, самой безобразной Мадонны. Профессор научил меня копировать картины известных мастеров и находить скрытые несоответствия. А в один прекрасный день он попросил разрешения написать мой портрет.

Как только мы вошли в студию, профессор сразу закрыл за собой дверь. Усадил меня возле окна. Пока он делал наброски, мы беседовали о разных пустяках: о том, как премьер-министра застукали с любовницей и где можно купить лучший фалафель. Поначалу у профессора ничего не получалось, отчего он все больше впадал в отчаяние. Он попросил меня закрыть глаза. Я слышала, как он встает и ходит рядом, ощущала запах кофе в его дыхании. А потом почувствовала легкий мазок по лбу. И вниз по переносице. По щеке, подбородку, ресницам. Я открыла глаза. Он действительно писал мой портрет. Но только сухой кистью. Касаясь моего уха, подбородка, шеи, губ. – Вин задерживает дыхание и делает резкий выдох. – Ну, ты понимаешь, к чему все это шло. Я забеременела. И даже собиралась ему сказать, но узнала, что он женат. Его жена через пару месяцев должна была родить. И я уехала.

Опустив глаза, я упорно разглядывала свои колени.

– Ты меня осуждаешь, – говорит Вин.

– Нет.

– Мне хотелось верить, что я очень сильно его любила, а потому не могла поставить перед выбором. Хотя, скорее всего, я просто боялась, что он выберет не меня. Вернувшись домой, я прятала живот под мешковатой одеждой, но только до тех пор, когда скрывать беременность стало невозможно. Тогда я сказала родителям, что бросаю университет, так как жду ребенка, а его отец – случайный мужчина, с которым я переспала после короткого знакомства в клубе. Несколько лет спустя я вышла замуж за своего инструктора по вождению. Мне, естественно, нравились мужчины определенного типа: солидные и авторитетные.

– Феликс, – уточняю я.

– Да. Я любила его. И сейчас люблю. Но я не могла забыть Тана. – Вин смотрит прямо мне в глаза. – Я хочу, чтобы Тан это знал. Хочу, чтобы он знал, что Арло… был. И хочу, чтобы он узнал все до того, как мы оба покинем этот мир. – Вин снимает шарф и проводит рукой по лысой голове. – Мне уже недолго осталось. И прежде чем я уйду, хочу сделать так, чтобы Тан помнил меня.

– Зачем ты все это говоришь? – произношу я застывшими губами.

– Проект сохранения наследия, – объясняет Вин. – Я собираюсь написать Тану. И хочу, чтобы ты нашла его и лично вручила ему письмо. – (Я молча смотрю на Вин.) – Я очень много думала, какой была бы моя жизнь, если бы я тогда не уехала. Даже несмотря на то, что это было только мое решение.

Я чувствую, как меня бросает в жар:

– Ну а как насчет Феликса?

Уголки губ Вин слегка приподнимаются.

– Сомневаюсь, что его обрадует такое поручение.

– Но ты не можешь скрыть это от мужа. Он ведь тебя очень любит.

– Я тоже его люблю. И не желаю травмировать еще больше. Достаточно одного того, что я умираю. – Вин дергает меня за рукав. – Ну пожалуйста!

«Нет, – думаю я, – слишком близко». Я подошла к опасной черте, которую придется переступить. Это неэтично, это неправильно.

И в то же время я слышу свои слова, сказанные Феликсу: «Мы не перестаем любить кого-то, хотя физически его уже нет с нами».

Я встаю и поворачиваюсь лицом к собачьей площадке. Две дворняги бегают кругами друг за другом.

– Вин, я не могу дать ответ прямо сейчас.

Одна собачонка прихватывает другую за хвост. Та взвизгивает и отскакивает от друга, в мгновение ока ставшего врагом.

– Дон, – умоляюще смотрит на меня Вин, – неужели в твоей жизни не было человека, который тебя оставил?



На разборку коробок на чердаке уходит несколько часов. Ко мне поднимается Мерит и, обнаружив закрома с младенческой одеждой, с радостным воплем начинает в них рыться. Она достает платьице с гигантской белкой и полосатое, как пчелка, боди для новорожденных. В запертом сундуке мы находим пожелтевшее от времени подвенечное платье матери Брайана. И еще ежегодные альбомы, оставшиеся со студенческих лет Брайана. На фото у Брайана торчащие уши и слишком длинные волосы.

– А что ты ищешь? – спрашивает Мерит.

– Пойму, когда найду, – отвечаю я.

Мерит вскоре уходит, чему я очень рада, поскольку не могу объяснить, что пытаюсь найти.

На чердаке жуткая жара. С меня ручьем течет пот, майка уже насквозь мокрая. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Да, здесь даже жарче, чем в аду. Словно я опять попала в Египет.

Я нахожу то, что искала, на дне ящика с книгами. Среди них «Грамматика египетского языка» Гардинера, ранний перевод «Книги двух путей» и толстые труды на немецком, французском, голландском, которые я штудировала для своих изысканий. В посудное полотенце с голубой каймой завернут кусок известняка, почти треугольный, с зазубренными краями. Кусок камня с одного бока отломился, не выдержав тяжести книг, но надпись, нацарапанная черным маркером, осталась практически нетронутой. Я плохо помню, как читается иератическое письмо, но мне и не нужно, так как знаю перевод наизусть.

Я поцелую [ее] на глазах у других,Чтобы показать всю силу своей любви.Она похитила мое сердце —Ее взгляд как глоток чистой воды.

Суша/Египет

Оказалось, что Уайетт не готов открывать погребальную камеру ни на следующий день, ни через день. Первая задержка связана с целостностью шахты и укреплением стенок, а вторая – с расписанием Мостафы Авада, инспектора Службы древностей, который должен был присутствовать при открытии камеры. Поэтому Уайетт рыщет вокруг Диг-Хауса и раскопа, как раненый медведь, обвиняя всех и вся. По словам Джо, когда профессор Армстронг становится таким, то лучше от греха подальше сделать вид, будто ты с головой ушел в работу.

Лично я за все это время только два раза напрямую пересекалась с Уайеттом. В первый раз в конце своего первого длинного дня, когда Уайетт разгружал «лендровер» и поручил мне отнести в Диг-Хаус треногу. «Как дела?» – спросил Уайетт, и я с широкой улыбкой ответила, что все отлично. А во второй раз, когда он, постучавшись в 4:30, бесцеремонно швырнул на мою кровать две пары женских штанов хаки, две льняные рубашки с длинным рукавом, белое хлопковое нижнее белье и пару шерстяных носков. «Спасибо», – сказала я, мысленно гадая, кто достал мне сменную одежду и было ли это распоряжение Уайетта. Но тот, ничего не объяснив, лишь буркнул: «Я хочу получить свою рубашку назад».

И, уже перебирая одежду, я обнаружила дешевый мобильник, типа тех, что продают на каирских улицах, но зато с международным роумингом.

К концу второго рабочего дня я заканчиваю обводить иероглифы у входа в шахту и отдаю их Альберто перевести в цифру. Он единственный человек в Диг-Хаусе, который относится ко мне более чем прохладно, хотя я изо всех стараюсь быть энергичной и ответственной. В тот день, когда, спасаясь от полуденного зноя, мы возвращаемся в Диг-Хаус, я нахожу Альберто за компьютером.

– Ну как? Ты закончил мой файл?

– Я еще в середине процесса.

– Если ты покажешь, как это делается, – предлагаю я, – тогда, возможно, мне больше не придется тебя беспокоить.

Он поднимает на меня глаза. Его руки летают по клавиатуре, и я слышу, как звякает мой айпад: это Альберто переслал мой файл.

– Prego, – равнодушно говорит он. – Всегда пожалуйста.

Джо, который каталогизирует камни, перехватывает мой взгляд и пожимает плечами.

Внезапно атмосфера в комнате резко меняется. Появившийся в рабочей зоне Уайетт прижимает к уху сотовый телефон.

– А я плевать хотел! – кипятится он. – Если вам нужно оформление документации, тогда вы должны обеспечить нас этой документацией…

Уайетт выскакивает на крыльцо, хлопнув дверью. Я только сейчас понимаю, как нам повезло, что пятнадцать лет назад мы были шестерками у Дамфриса, а не директором, который отвечает за все. Впрочем, в те времена мы с Уайеттом ничего не замечали, занятые своей историей. И сразу возникает ряд вопросов. Что было смыслом жизни для Дамфриса? Знал ли он тогда, что смертельно болен? И не потому ли он так торопился опубликовать свою работу до ухода в отставку?

Уайетт выглядит величественным и властным, словно помазан на царство солнцем, фрустрация тянется за ним королевской мантией. Он запихивает сотовый в карман и, на секунду понурившись, облокачивается на каменное ограждение крыльца.

У меня возникает непреодолимое желание подойти к Уайетту, дотронуться до его руки, помассировать ему плечи. Снять бремя ответственности, чтобы он смог свободно вздохнуть.

Я уговариваю себя, что этот порыв объясняется спецификой моей работы, ведь я привыкла помогать людям. Впрочем, Уайетт не нуждается в моей поддержке, скорее, наоборот.

Но когда он поворачивается, его глаза безошибочно находят мои даже через стекло, как будто все это время он знал, что я здесь.



После захода солнца Уайетт приносит на крышу бутылку коньяка и устраивает совещание, объясняя шаг за шагом, как будет проводиться расчистка шахты. Само собой, он первым войдет в погребальную камеру. Джо будет отвечать за работу генератора: поскольку в погребальной камере темно, нам понадобится переносной источник освещения. Альберто назначается ответственным за фотографирование in situ, прежде чем предметы поднимут наверх.

– Дон, ты будешь со мной, – говорит Уайетт и, не дав Альберто выплеснуть свое возмущение, добавляет: – Дон самая миниатюрная из вас, а учитывая крошечные размеры погребальной камеры, она единственная сможет обойти саркофаг.

Ни у кого из мужчин не хватает духу перечить Уайетту.

Альберто поднимается на ноги и прикуривает сигарету, бросив сгоревшую спичку вниз.

– Мама всегда говорила, что нельзя прикуривать три сигареты от одной спички, – бормочу я себе под нос.

– Очередное суеверие? – спрашивает Уайетт.

– По правде говоря, нет. Это рассказал мамин отец, вернувшийся с войны. Если слишком долго держать зажженную спичку, противник увидит огонь и выстрелит.

Уайетт наливает себе очередную порцию коньяка:

– За знание, которое позволяет нам оставаться в живых!

Я качаю головой:

– Если работа доулой смерти чему и научила меня, так это тому, что мы вообще ничего не знаем о жизни. По крайней мере, до той поры, пока не становится слишком поздно.

– Подтверждение, – отрывисто произносит Уайетт.

– Ну, только оказавшись на пороге смерти, можно понять, что такое жизнь, – заявляю я. – В противном случае у тебя не будет перспективы. Ты искренне веришь, что можешь спокойно отложить телефонный звонок своей матери. Позволяешь давнишней ссоре травить тебе душу. Загибаешь уголок страницы журнала для путешественников и уговариваешь себя, что когда-нибудь съездишь в Стамбул, или на Санторини, или в свой родной город. Убеждаешь себя, что у тебя в запасе еще куча времени, но только до тех пор, когда его вообще не остается. И только тогда ты начинаешь понимать, что самое важное в жизни.

На крыше воцаряется неловкая тишина.

– Ух ты! – первым откликается Джо. – Ты наверняка имеешь бешеный успех на коктейльных вечеринках.

– Что не дает тебе спать по ночам? – спрашиваю я Джо.

– Изменения климата, – хмурится он.

– Ну а что-то более личное? – настаиваю я.

– В принципе, я довольно толстокожий парень…

– Предположим, ты трешь лампу и появившийся оттуда джинн говорит: «Я открою тебе тайну, но только одну». Итак, чего бы тебе хотелось узнать?

– Почему ушел мой отец? – выпаливает Джо.

– Ты не узнаешь этого даже на смертном одре, – спокойно говорю я. – И никогда не узнаешь, если не оглянешься на свою жизнь, чтобы понять.

– Так ты именно поэтому здесь? – прищурившись, спрашивает Альберто.

Я буравлю его взглядом:

– Лично я знаю, почему ушел мой отец. – Я нарочно делаю вид, будто не поняла вопроса. – Его перевели служить в другое место. И он погиб в результате крушения вертолета.

Альберто сердито давит окурок ботинком.

– Возможно, то, что ты знаешь, не так важно, как то, чего ты не знаешь, а? – Альберто бросает на Уайетта ехидный взгляд и начинает спускаться по лестнице.

Джо тоже встает.

– Пожалуй, стоит подумать над тем, что заставило отца исчезнуть и при чем тут я, – бормочет он и уходит.

– Мне следует перед ним извиниться. Надо же быть такой идиоткой! – со стоном говорю я.

Уайетт пожимает плечами:

– На самом деле ты очень умная. Но вот твое чувство такта явно хромает.

– Иногда я забываю, что не все проводят дни и ночи с умирающими.

– И то верно. Некоторые из нас проводят дни и ночи с теми, кто уже умер. – Уайетт по-свойски пихает меня в плечо. – И, кроме того, ты не так уж и не права. Вот почему были созданы «Тексты саркофагов». Какой смысл жить, если не накапливать знания?

Я с удивлением смотрю на Уайетта:

– Смысл жизни определенно в другом. А именно в тех, за кого ты цепляешься. Благодаря кому изменяешься, потому что они твои близкие люди. Нет ни единой гробницы, где не было бы рисунков, отражающих человеческие отношения: отца с его детьми, мужчины с его женами и даже знатного человека с его подданными. То, что ты знаешь, не столь важно, как то, кого ты знаешь. Например, того, кто будет скучать по тебе. И по кому будешь скучать ты.

Уайетт пристально смотрит на меня:

– А кто скучает по тебе? И по кому скучаешь ты?

После памятного разговора в день моего приезда о Мерит речь больше не заходила, и я неожиданно поняла, что отчаянно скучаю по ней. Скучаю так, что болит каждая клеточка тела. Я смотрю на Уайетта, но тут призыв к вечерней молитве накрывает нас полноводной рекой.

Я представляю, как Ра спускается под землю и входит в тело Осириса, словно закутываясь в одеяло.

Я думаю о том, почему я здесь.

Я думаю о всех тех людях, которых держала за руку, когда они прыгали в пропасть неизведанного. Каждый раз я поражалась человеческой смелости. И каждый раз убеждалась, какая я на самом деле трусиха.

– Я скучаю по множеству вещей, – беззаботно произношу я. – Причем в данный момент еда без примеси песка стоит в начале списка.

– Мороженое.

– Кондиционирование воздуха, – смеюсь я.

– Ну, в Египте есть весьма недурные отели. По крайней мере, я о них слышал.

– Я сюда приехала не отдыхать.

– Верно, – замечает Уайетт, заманивая меня в расставленные им силки. – А тогда зачем ты сюда приехала?

Я колеблюсь, но потом отвечаю:

– Кое-что прояснить.

– Что ж, я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, ты уехала из уютного семейного гнездышка с любящими тебя дочерью и мужем, чтобы самой себе что-то доказать.

– Отчасти ты прав, – соглашаюсь я. – Ведь я с раннего детства мечтала быть египтологом, но все просрала.

– Знаешь, когда я был маленьким, мне тоже много чего хотелось. Но, видно, не судьба.

– Друзей? – Я бросаю на Уайетта сочувственный взгляд.

Он хлопает меня по плечу:

– Нет. Скорее… картофеля фри.

– Тебя в детстве не кормили картофелем фри?

– Не тем, что можно купить в «МакАвто». Мы ели просто жареную картошку. И я хотел получить на день рождения торт с разноцветными сахарными шариками в тесте.

– Торт-конфетти?

У Уайетта загораются глаза.

– Да. Я как-то видел такой в телешоу.

Не выдержав, я прыскаю со смеха:

– Неужели ты всерьез жалуешься на то, что у вас был свой повар?

– В чужом саду трава всегда зеленее, так? Но я и вправду считал, что детство прошло мимо, так как мне не дали попробовать покупного торта.

– Совсем забыла, что ты родился с серебряной ложкой во рту.

– Если хорошенько подумать, то мне ни разу не устроили нормального праздника. Мой день рождения приходился на учебный год. Пожалуй, один раз мама действительно прислала мне готовый торт. Из «Фортнум энд Мейсон». Но только потому, что она променяла посещение моей школы на поездку во Францию. – Уайетт пожимает плечами. – Вот в чем вся штука с одержимостью прошлым. Ты перестаешь замечать настоящее.

Он говорит беззаботно, слова растекаются капельками ртути, совсем как у меня, когда я не хочу, чтобы он вдумывался в мои ответы. Но даже если и так, в моем случае это скорее напоминание о том, кем на самом деле является Уайетт, а не о том, что он может предъявить миру.

– Теперь ты маркиз, – констатирую я. – Почему же ты не вернулся в Англию?

– Занимать должность директора программы университета из Лиги плюща, как оказывается, намного престижнее, чем быть несостоявшимся египтологом.

Мы молча смотрим на окрашенный лунным сиянием горизонт.

– А твой отец еще был жив, когда ты выбрал Йель?

– Да, был. – Выудив из кармана сотовый, Уайетт находит голосовую почту. – Отец позвонил и оставил сообщение. Скорее всего, он взял номер телефона у матери, поскольку прежде никогда мне не звонил. Я не ответил. И не потому, что был занят, а потому, что не знал, о чем говорить с этим человеком.

– А что он сказал?

– Без понятия. Я не стал слушать.

– Ты… что?

Уайетт переводит взгляд на светящийся зеленый экран телефона.

– Я не смог, – едва слышно произносит Уайетт. – Сперва боялся услышать, что стал для него разочарованием, а потом, когда отец умер, что, возможно, это не так.

Да, я знаю: когда умирает родитель, в тебе что-то меняется. Ты вроде продолжаешь жить прежней жизнью, делая вид, будто с тобой все в порядке, но это неправда. Только потеряв родителя, ты становишься актером в пьесе под названием «Жизнь».

Я протягиваю руку:

– Дай сюда телефон.

– Нет!

– Я прослушаю сообщение вместо тебя.

Уайетт делает большие глаза:

– Категорически нет!

– Почему? Или ты просто прикидываешься, чтобы я тебя пожалела? А на самом деле это всего-навсего сообщение из каирского ресторана с подтверждением резервации столика на восемь часов в пятницу.

Насупившись, Уайетт отдает мне телефон. Я нажимаю на «Паузу» и подношу телефон к уху.

Голос очень похож на голос Уайетта, только более глубокий и шероховатый, как старое дерево:

Я слышал, тебя можно поздравить.

Молчание.

Что ж…

Ты молодец.

Сынок.

Отец Уайетта мог произнести лишь последнее слово, и уже одного этого было бы более чем достаточно.

Я возвращаю телефон Уайетту:

– Твой отец не был разочарован в своем сыне. Верь мне.

Положив телефон в нагрудный карман рубашки, Уайетт нервно теребит пуговицу на манжете.

– А насколько не разочарован? По шкале от единицы до бесконечности.

– Если хочешь узнать правду, в один прекрасный день тебе придется самому послушать сообщение.

– Как это убого, да? Мне сорок три года, а я все еще хочу получить жалкие крохи одобрения. Теперь понятно, почему я столько лет находился под игом Дамфриса.

У меня перед глазами невольно встает профессор Дамфрис, кружащий в фокстроте жену.

– А он знал? Что болен?

– Скорее всего, да. Но поначалу ничего мне не говорил. Впрочем, трудно сказать, чем это объяснялось: то ли его скрытностью, то ли желанием убедиться в моей готовности принять из его рук бразды правления. Какая ирония судьбы! Все это время он сталкивал нас с тобой лбами, хотя в итоге, когда начал медленно умирать, ты наверняка обслужила бы его куда лучше.

– Тогда я еще не была доулой смерти, – уточняю я.

– Нет, – соглашается Уайетт. – Не была.

– Жаль, что я не знала. Я бы сказала ему, как много он для меня значил.

Уайетт поворачивается ко мне:

– Я пытался тебе сообщить.

– Ведь Дамфрис заболел только через несколько лет после моего отъезда.

– Но я писал тебе. Сперва каждый день. И все письма пришли обратно как недоставленные. В Нью-Хейвене я пытался связаться с тобой по электронной почте через сервер Йельского университета. Безрезультатно. После этого раз в год я просматривал социальные сети выпускников Йеля, чтобы проверить, передавали ли они тебе информацию. Страшное дело. Такое ощущение, будто Дон Макдауэлл вообще не существовало. Я понимаю, почему ты уехала. Но не понимаю, почему ты так и не вернулась.

Кровь отливает у меня от лица, вызывая головокружение. Из Египта обычная почта приходила в лучшем случае с задержкой. Но даже если письма и достигали Бостона, я тогда находилась в хосписе с мамой и была настолько поглощена ее болезнью, что мне было не до чего. Когда я переехала к Брайану, он терпеливо разбирал пластиковую корзину со счетами и рекламой, обращая внимание лишь на самое важное и выбрасывая все остальное. Были ли среди почты письма от Уайетта? А что, если Брайан выкинул их с умыслом?

К тому времени я уже была беременна. И все стало настолько хрупким – утрата, любовь, жизнь, – что Брайан мог намеренно избавиться от вещей, способных нарушить шаткое равновесие.

В горле стоит ком, и я с трудом сглатываю:

– Я не получала твоих писем.

Уайетт берет мою руку и переворачивает ладонью вверх, словно хиромант, способный определять по руке если не будущее, то хотя бы прошлое. Пальцы Уайетта исцарапанные, теплые, нежные.

– Я думал, ты меня избегаешь.

Помню, как я сидела с Уайеттом в аэропорту. Щетки дворников ходили по стеклу от Уайетта ко мне и обратно, словно биение сердца – одного на двоих. Помню, как я думала: «Мне пора выходить из пикапа», но продолжала сидеть неподвижно. Помню, как влетела в палату, – напряжение двадцати часов в пути достигло кульминации, когда я подбежала к постели матери. Помню, как, будучи в Бостоне, думала, что один из нас должен получить свой шанс добиться желаемого, и раз уж мне не судьба, то пусть это будет Уайетт.

Не смей этого делать!

Не смей!

Но мой большой палец уже гладит костяшки пальцев Уайетта, а рука непроизвольно сжимается. Каждое мое слово как тяжкий груз.

– Я понятия не имела, что ты меня ищешь. – Закрыв глаза, я выдергиваю руку и встаю. – У нас завтра большой день, – говорю я и делаю то, что у меня получается лучше всего.

Оставляю Уайетта.



В своей крошечной комнате я лежу в нижнем белье на матрасе с принтом в виде принцесс. Здесь по-прежнему так жарко, даже в полночь, что комната, кажется, дышит вместе со мной. Вентилятор, сипящий на перевернутом ящике из-под молочных бутылок, показывает мне язык – линялую желтую ленту воздуха.

Думая о своей жизни, я всегда понимала, что в ней есть лишь «до» и «после», если вести отсчет от линии разлома. Египта. Маминой смерти. Рождения Мерит. Словно есть одна Дон, занимающая воздушное пространство по левую сторону от разлома, и другая Дон – обитающая по правую. И мне трудно понять, как одна Дон эволюционировала в другую. Неужели появилась новая линия разлома? И можно ли стереть прежнюю, вернувшись в ту точку, где все резко изменилось?

Брайан постоянно излагал при мне эту теорию, поэтому я твердо знаю, что правильный ответ: «нет». Мы не можем включить перезагрузку, и то, что мы осознаем в одной временно́й шкале, не согласуется с осознанием во всех остальных временны́х шкалах, по которым мы могли бы путешествовать. Хотя дело, безусловно, обстоит совсем по-другому. Ветеран Второй мировой войны пятьдесят лет спустя получает наконец диплом об окончании колледжа. Мужчина женится на своей школьной возлюбленной через семьдесят лет после того, как они впервые разделили сэндвич с арахисовым маслом. Мальчик из развивающейся страны, родители которого умерли от лихорадки Эбола, становится врачом и возвращается на родину, чтобы бороться со смертельным вирусом. Во всех этих случаях сила судьбы проявилась не сразу. Но даже если так, получатель подарка уже не тот, кем он был когда-то: полным надежды, с доверчиво распахнутыми глазами. Ведь к тому времени он успел пожить. И когда он держал диплом, или руку жены, или стетоскоп, то наверняка думал: «Ну что ж, на это ушла целая вечность».

Возможно, Уайетт не единственный, кто заблуждается насчет смысла жизни. Возможно, смысл жизни не в аккумулировании знаний или любви, а в коллекционировании сожалений.

Я никак не могу уснуть и машинально кручу на пальце обручальное кольцо. Я вышла замуж во вторник днем, чуть меньше чем через год после смерти мамы. На самом деле я даже не сказала Брайану, что выйду за него. Когда Мерит было от роду всего несколько месяцев, Кайран уже видел в Брайане отца. Дом Брайана стал моим домом. Мне больше не приходилось спрашивать, где лежит чистое постельное белье и в каком ящике искать набор миниатюрных отверток для очков. И к тому времени, как Брайан предложил узаконить наши отношения ради удобства выплаты налогов и получения медицинской страховки, это показалось вполне разумным. Мы вели довольно комфортное рутинное существование, и вряд ли клочок бумаги мог кардинально изменить мою повседневную жизнь. И постепенно образ Уайетта начал меркнуть в дальнем уголке моей памяти: с таким же успехом я могла его выдумать.

Я мало что знала о супружестве. Ведь и мои собственные родители не удосужились мне сообщить, что сочли излишним официальное оформление своих отношений. Интересно, имелись ли для этого серьезные основания, если не считать предубеждения семьи моего отца против ирландской девчонки, которая так сильно тосковала по морю, что постоянно пропадала на берегу?

Со времен Древнего Египта и до нашего времени, когда Брайан сделал мне предложение, институт брака не сильно изменился. До нас не дошли документальные свидетельства брачных обрядов, но, по мнению ученых, древние египтяне рассматривали брак как экономическое партнерство для объединения финансовых ресурсов, а результатом подобного слияния считалось общее хозяйство и дети. Все было обставлено настолько по-деловому, что, когда в приливе нежности супруги называли друг друга братом и сестрой, это отнюдь не говорило об инцесте, а скорее о том, что, согласно закону, все имущество делилось поровну. Даже после развода египетские женщины имели право на треть имущества и полную опеку над детьми. На самом деле в Древнем Египте бракоразводное законодательство было настолько справедливым по отношению к женщинам, что многие гречанки брали себе египетские имена, предпочитая выходить замуж и разводиться по египетским законам.

Через неделю после того, как Брайан за обедом, состоящим из тушеного мяса с картофельным пюре, выдвинул идею пожениться, мы сидели в приемной мэрии. Я держала на руках дочь, Кайран расположился между мной и Брайаном. Если остальные посетители в этой уродливой серой приемной и смотрели на меня с осуждением, то у них у самих было рыльце в пушку: я увидела пару, с виду слишком молодую для воспроизводства потомства и уж тем более для брака, а также женщину в изящном белом костюме, с букетом душистого горошка в руках, которая что-то шептала на ухо мужчине, годившемся ей в дедушки.

Бросив на нее всего один взгляд, Брайан внезапно побледнел.

– Сейчас вернусь! – воскликнул он и пулей вылетел из приемной.

– Отличная работа! – заметил Кайран. – Ты его до смерти напугала.

Как выяснилось, Брайан, выскочив на улицу, добежал до ближайшей торговой точки, чтобы купить цветы. Он вернулся с ядовито-оранжевой розой, приклеенной к пластиковому прямоугольнику с надписью: «Желаю скорейшего выздоровления».

– Ничего лучшего не было, – извиняющимся тоном произнес он.

А еще он купил билет моментальной лотереи.

Мы с Брайаном единодушно решили, что напишем несколько простых фраз – клятву, которая сделает мероприятие менее формальным, а не сводящимся исключительно к подписанию бумажки во вторник днем. Но когда наступил торжественный момент, Брайан, покраснев до корней волос, сказал:

– Я не думал… что мы будем произносить это вслух.

Ну а что еще можно делать с брачными клятвами?

– Все нормально, – успокоила я Брайана. – Не имеет значения.

И действительно, для меня были важны не чьи-то, а лишь собственные слова. Я улыбнулась Кайрану, который усиленно старался не уронить Мерит, пока мы с Брайаном держались за руки. Посмотрев Брайану в глаза, я обещала чтить и беречь его. Когда после церемонии мы вернулись в приемную, нас поздравили сидевшие там люди. Мы будто побывали в отделе регистрации транспортных средств, в котором регистрировали любовь.

После этого мы отправились в итальянский ресторан, где по очереди посетили туалет, чтобы не оставлять Кайрана одного. В дамской комнате я достала свои клятвы, которые так и не произнесла вслух во время церемонии. Они были на английском и древнеегипетском, начертанные иероглифами. Отрывок из поэмы времен Нового царства под названием «Песнь цветов», переписанный из университетских конспектов.

Твой голос сладок, точно гранатовое вино!Я живу лишь затем, чтобы слышать его!Возможность взглядом ласкать тебяДля меня дороже еды и питья.

Я выкинула листок со стихами вместе с использованным бумажным полотенцем в мусорное ведро.

Когда Брайан ушел в туалет, я с помощью монеты в десять центов поскребла лотерейный билет.

Мы ничего не выиграли.

В ту ночь, когда Кайран лег спать, Брайан прикасался ко мне так, будто я хрустальная ваза, которая может разбиться от слишком резких движений и порывистых объятий. Уже после Брайан, лежа на боку, гладил впадину на моем плече. А затем протянул мне листок бумаги:

– Вот мои клятвы.

– Надо же! А я думала, ты не смог их написать.

– Я не смог их произнести, – поправил меня Брайан.

9x – 7i > 3 (3x – 7u).


Честно говоря, я привыкла к тому, что Брайан грузит меня научными понятиями. Однако данное уравнение, в отличие от вектора ускорения или теории относительности, показалось мне незнакомым.

– А я должна знать, что это такое?

– Реши уравнение относительно i.

Я села на кровати, выронив из рук листок. Порылась в ящике прикроватной тумбочки, но не нашла ручки, зато обнаружила карандаш.

9x – 7i > 3 (3x – 7u),


9x – 7i > 9x – 21u.


– Ну и что теперь?

Брайан добавил –9x в обе части уравнения.

– 7i > – 21u.


«Реши уравнение относительно i», – подумала я.

– 7i > –21u


– 7–7.


Я улыбнулась и написала:

i < 3u,


где i – это я, а u – это мы.