– Ну и ладно, – отвечаю я.

Нет ничего странного, что Брайан в лаборатории, и все же немного странно. Вероятно, в глубине души я ожидала, что он будет дома, хотя бы потому, что я собиралась его позвать.

Мы заканчиваем разговор. Я смотрю на телефон, размышляя о блестящем уме Брайана. И задаюсь вопросом: не от меня ли он этого набрался? Ведь вы осознаете, что вам чего-то не хватает, лишь тогда, когда это что-то исчезает.



Через четыре дня после того, как едва не погибла в авиакатастрофе, я снова сажусь на борт самолета.

Поскольку последняя компьютерная томограмма не выявила в моей черепной коробке воздуха, доктора осторожно дают добро на перелет, исходя из того, что рейс непродолжительный, а в Бостоне есть свои нейрохирурги, способные оказать помощь в случае осложнений. Уайетт покупает в сувенирной лавке шелковый шарф, который практически не скрывает того факта, что одна половина моей головы выбрита, а другая – нет. Я думала, что не смогу заставить себя шагнуть в телетрап, но проявления синдрома тревожного ожидания оказались слабее, чем могли бы. Я ловлю себя на том, что рассматриваю других пассажиров, убирающих ручную кладь и пристегивающих ремни. А вы знаете, как вам повезло, что вы летите вместе со мной? Ведь худшее уже произошло, а бомба в одну воронку два раза не падает.

Однако во время приземления самолета я так сильно хватаю Уайетта за руку, что у него на коже остаются следы от моих ногтей.

Я не раз бывала в международном аэропорту Логана – когда возвращалась из поездки в Орландо с Мерит или после конференции в Лондоне с Брайаном, – но с Уайеттом оказываюсь здесь впервые. Собственно, я вообще не бывала с Уайеттом где бы то ни было, кроме штата Коннектикут, с его Йельским университетом, или Египта. Тот факт, что я оказываюсь вместе с Уайеттом в одном пространственном измерении, которое называю домом, вызывает у меня некий диссонанс.

По мнению Уайетта, разумнее всего снять номер в отеле. Нам приходится взять напрокат автомобиль, поскольку по прибытии в Каир я сразу сообщила Брайану, где припарковала в аэропорту свою машину, чтобы он мог ее забрать.

В компании «Авис» клерк с тягучим, как густой суп, бостонским акцентом спрашивает Уайетта, какой автомобиль он предпочитает: полноразмерный, компактный или малолитражный.

– Вы, американцы, помешаны на размерах, – говорит Уайетт. – Компактный вполне сойдет. Я не собираюсь переплачивать за такую ерунду.

– Если за руль сядет ваша жена, – не моргнув глазом, продолжает клерк, – то понадобятся и ее права.

Это всего лишь предположение, но на нас оно действует, как ушат холодной воды.

– Я не вожу машину, – мямлю я.

Мне действительно нельзя садиться за руль, по крайней мере в ближайшие пару недель, да и вообще так гораздо проще, чем вдаваться в объяснения, что мы не женаты. Уайетту пришлось с боем прорываться в мою больничную палату исключительно потому, что он не был ближайшим родственником. Я, собственно, ему никто: ни официально, ни практически, ни каким-либо общепризнанным образом. И в результате притяжение родного дома становится сильнее всего остального.

– За рулем только я, приятель. – Уайетт протягивает кредитную карточку – его бумажник каким-то чудесным образом остался в кармане после авиакатастрофы – и обнимает меня. – А в Бостоне подают лобстеров?

– Простите?

– Я бы с удовольствием поел лобстеров. Не самое типичное для египетской кухни блюдо.

Меня переполняет благодарность к Уайетту за то, что он возвращает мне чувство нормальности, когда почва начинает уходить из-под ног. Благодаря ему я могу хотя бы на ближайшие полчаса забыть, что мне предстоит дернуть за нить, полностью распустив пряжу своей прежней жизни.

– Ну, я готова исполнить твое желание, – говорю я.



В начале восьмого вечера мы с Уайеттом подъезжаем к моему дому. Мы решаем, что первую часть я должна отыграть в одиночестве. Некоторое время мы просто сидим, положив руки на переключатель передач.

– Олив, что бы ни произошло, я не стану тебя винить. Я прекрасно знаю, что мне не слишком рады в твоем доме. – Голос Уайетта внезапно становится хриплым. – И если она не готова видеть меня прямо сейчас… Что ж, я ждал пятнадцать лет, могу подождать еще немного. – Кивнув, я пытаюсь открыть дверь автомобиля, но Уайетт не отпускает мою руку. – Мне все кажется, что если ты войдешь в эту дверь, то уже не выйдешь обратно.

Он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй у меня на губах. Я поспешно, отрезав себе путь назад, выхожу из машины и поднимаюсь на крыльцо. И замираю перед дверью, терзаемая сомнениями, как лучше сделать: то ли постучать, то ли просто войти внутрь. Уайетт не уезжает, словно ждет, что я все-таки передумаю и снова спрячусь в машине.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в дом.

Услышав шум льющейся воды, я иду на кухню. Брайан споласкивает тарелки и ставит в посудомойку. Неожиданно в мозгу вспыхивает воспоминание: однажды летом, когда у нас сломалась посудомойка, а денег на новую не было, мы каждый вечер бросали монетку, кто назначается дежурным по кухне. Так вот, даже когда я проигрывала, Брайан приходил на кухню и помогал вытирать посуду, чтобы мне не пришлось это делать в одиночестве.

– Я вернулась, – говорю я.

Брайан в курсе, что меня должны были выписать, но я не сообщила ему точной даты своего возвращения домой. А кроме того, он вполне мог решить, что я предпочту поехать на автомобиле, а это заняло бы лишний день. Брайан выпрямляется, выключает кран, вытирает руки посудным полотенцем и поворачивается. Я стою перед ним, живая и невредимая, если не считать шрама в форме вопросительного знака. И в какой-то волшебный миг лицо мужа озаряется, сияя от радости, будто позолота на статуе. Он одним махом пересекает кухню и прижимает меня к себе. После чего отстраняется и ощупывает мои руки, будто желая убедиться, что это действительно я. Но затем пространство между нами уплотняется, толкая нас назад, пока мы не оказываемся на расстоянии фута друг от друга.

– Врачи говорят, что одной лишь авиакатастрофы маловато, чтобы от меня избавиться. – Я изображаю жизнерадостность и не сразу понимаю, что моя фраза повисает в воздухе.

– Хорошо, – говорит Брайан. – Это хорошо.

– Швы можно будет снять через пару дней. Это сделает Кайран.

Брайан кивает. Мы смотрим друг на друга. В комнате звучит разговор, который мы не ведем. Брайан не интересуется: «А где Уайетт?» Я не говорю: «Что будет дальше?»

– Где Мерит? – наконец спрашиваю я.

Брайан кивает в сторону лестницы:

– В своей комнате.

Всем своим существом я хочу избежать предстоящего разговора с мужем и сразу кинуться к дочери.

– А он где? – спрашивает Брайан.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:

– В отеле.

Опущенные руки Брайана сжимаются в кулаки; он усилием воли расслабляет мышцы лица.

– Прекрати так делать, – говорю я.

– Как – так?

– Обращаться со мной так, будто я хрустальная ваза.

– Ничего подобного.

– Мне виднее. Ты так ведешь себя из-за того, что я могла умереть. Но я не умерла. – Я делаю шаг вперед. – Брайан, нам нужно серьезно поговорить, забыв об авиакатастрофе.

– Если бы ты не ушла из дому, то не попала бы в авиакатастрофу! – выпаливает Брайан, отшатнувшись, словно от кулака собственного гнева.

Голос Брайана горячий и тихий – спичка, поднесенная к сухому дереву. «Ты сама напросилась», – напоминаю я себе. И чтобы предотвратить пожар, я беру мужа за руку, собираясь потянуть его за собой на задний двор, где нам никто не помешает. Но когда я дотрагиваюсь до Брайана, он отдергивает руку, будто его ошпарили.

Что, насколько я понимаю, соответствует действительности.

– Лучше поговорим в другом месте, чтобы нас не услышала Мерит.

– Надо же! Значит, теперь ты о ней думаешь, да?

Мой пульс так громко стучит в ушах, что, я уверена, Брайан слышит его.

– Брайан, я не хотела, чтобы все так вышло. Прости.

– За что? – вкрадчиво спрашивает он. – За то, что ты мне лгала? За то, что оставила нас после того, как разорвалась эта бомба? За то, что ради Мерит я вынужден был собирать осколки? – Глаза Брайана сужаются. – За то, что трахалась с ним?

Я вздрагиваю. В дренажной трубе моей памяти крутится воспоминание: я поинтересовалась у Вин, не кажется ли ей, что она изменяет мужу. На что Вин ответила: «Иногда я задаю себе вопрос, а не является ли мое замужество изменой Тану».

– Ты оставила своего ребенка. Ты покинула ее в тот момент, когда она узнала, что… – Брайан трясет головой не в силах упомянуть тест ДНК. – А тебе известно, что за последние три недели она выплакала себе все глаза, считая, что потеряла не только отца, но и мать?! Ты хоть понимаешь, насколько была эгоистичной?

И только потом, уже ответив на вопрос мужа, я пойму, что именно это последнее прилагательное стало соломинкой, которая сломала хлипкий глиняный мост в моей душе, – сооружение, и так продержавшееся дольше, чем следовало.

– Эгоистичной, – повторяю я. – Эгоистичной? А ты знаешь, сколько раз за последние пятнадцать лет я жертвовала своими интересами ради других людей? Ради мамы. Брата. Моих клиентов. Мерит. Тебя. Даже ради Уайетта. Благополучие других всегда было для меня дороже своего. Вот потому-то я на минуту – всего на одну минуту – вспомнила и о себе. Да, я знаю, что сделала все не совсем правильно, если это вообще можно сделать правильно! Да, я знаю, следовало сказать тебе, о чем я думаю и куда еду. Но мне необходимо было уехать ради собственного душевного спокойствия. Конечно, я могла остаться здесь и продолжать делать вид, будто все прекрасно. Это съедало бы меня изнутри. Я постоянно задавала бы себе вопрос: а что, если?.. И рано или поздно от меня бы просто ничего не осталось.

Когда я заканчиваю, то дышу как паровоз, словно ради этого разговора пробежала марафонскую дистанцию.

Возможно, так оно и было.

Накал страстей у обоих очень высок, но впервые за долгое время мы позволили себе всплеск столь чистых эмоций. Брайан наверняка это понимает. И когда наши глаза встречаются, я вижу, что гроза миновала. Есть только он и я, и мы оба барахтаемся в болоте раскаяния.

– Чем ты была недовольна? – тихо спрашивает Брайан. – Разве тебе было недостаточно нас?

– Я хотела считать, что всем довольна. И в Каир поехала исключительно для того, чтобы удостовериться, что это все плод моего воображения. Ну ты понимаешь. Будто я взяла воспоминание и несоразмерно раздула его.

– Если ты чувствовала, что мы отдалились друг от друга, все можно было запросто исправить. Но ты предпочла завести кого-то нового. – («Кого-то старого», – мысленно поправляю я.) – Я думал, мы с тобой команда. Мы вместе пережили смерть любимых людей. Сделали карьеру. Воспитали дочь-подростка. Я думал, я знаю тебя, а ты знаешь меня. И если у нас что-то и получалось кривовато, мы всегда это исправляли.

– Я тоже так считала, – признаюсь я.

– Тогда… почему?

У меня нет ответа. Я не знаю, почему нас тянет к определенным людям, почему одни подходят нам лучше других.

Брайан закрывает глаза:

– Я не перестаю думать, что все это дело моих рук.

И тут я понимаю, что уже давным-давно не вспоминаю о Гите. Интересно, бросился ли Брайан в ее объятия, вернувшись домой из больницы в Северной Каролине? Плакал ли у нее на груди?

Имею ли я право чувствовать себя уязвленной при мысли о Гите? И вообще, было ли у меня такое право?

Однако Брайан имеет в виду нечто совсем другое.

– Пока тебя не было, я каждую ночь лежал без сна, представляя, что тебе сейчас очень плохо. Ты лгала мне пятнадцать лет… ты подставила меня, подставила нашего ребенка… И все совершенно безнаказанно! – Он тяжело сглатывает. – У меня такое чувство, будто это я накликал авиакатастрофу.

Он ошибается. Авиакатастрофа была не возмездием, а ценой, которую я должна была заплатить. И как бы я ни была счастлива с Уайеттом, моя радость отравлена. Нельзя построить счастье на несчастье других, ничем за это не заплатив.

– Дон, я хотел, чтобы тебе было плохо. Но не так плохо. Совсем не так. – (Я потрясена, что Брайан, с его системным и научным умом, способен поверить, пусть ненадолго, будто его тайные черные мысли как-то связаны с неполадками в двигателе самолета.) – Есть другая вселенная, где я разозлился, а ты ушла навсегда. Ну… я не знаю. Возможно, это пустое суеверие, но я подумал, что если больше не буду предъявлять претензий, то ты… останешься.

Я открываю рот и тут же закрываю.

– Прости, – выдавливаю я. Опять.

Глаза Брайана очень темные и очень глубокие. Он переводит взгляд с моих глаз на мой бритый череп, потом – на губы.

– Хорошо, – говорит он. – И ты меня тоже.

В окне за его плечом я вижу на дороге вспышку света. И представляю, что это Уайетт уезжает прочь.



Когда я открываю дверь, Мерит сидит на кровати перед открытым лэптопом. Увидев меня, она вынимает наушники и застывает. Очень осторожно, словно приближаясь к дикому зверю, я сажусь на край кровати.

Мерит кидается мне на шею.

Обвив дочь руками, я зарываюсь лицом в ее волосы. Осознание того, что я ее оставила – оставила все это, – подобно тепловому удару. Голова кружится, мне дурно от одной мысли, что я могла не увидеть, как растет моя дочь. Еще немного – и она, кажется, задохнется в моих объятиях, но я не в состоянии разжать руки. Я вспоминаю, как, когда Мерит была совсем крошкой, любила тыкаться носом ей в шею и шумно причмокивать, заставляя ее смеяться.

– От тебя всегда пахнет пеной для ванн, – шепчет Мерит.

– Да… неужели?

– На прошлой неделе в лагере я вышла из класса и унюхала такой же запах. Я начала оглядываться, уверенная, что ты где-то рядом. – Мерит слегка отстраняется. – Но тебя не было.

Я пытаюсь представить, как Мерит, в душе которой точно на дрожжах растет надежда, поворачивается во все стороны и не находит меня.

Дочь смотрит на мою голову:

– Очень болит?

– Немного. – Я неуверенно дотрагиваюсь до черепа. – Шикарно, да? Прическа а-ля Франкенштейн.

– И вовсе не смешно. – Мерит вытирает слезу ребром ладони. – Ты могла умереть.

– Любой может умереть, – тихо говорю я. – В любое время.

– Но ты даже не попрощалась со мной! – вырывается у Мерит.

И я задаю себе вопрос: как можно было быть настолько слепой, чтобы не видеть полосы самоуничижения, нарисованные на стенах, нити беззащитности, вплетенные в покрывало, на котором примостилась Мерит?

И я решаю сказать дочери правду:

– Если бы я зашла с тобой попрощаться, мне не хватило бы духу уехать.

– Ты имеешь в виду оставить, – с горечью в голосе поправляет Мерит. – Оставить меня.

– Я должна была кое-кого найти, – замявшись, признаюсь я.

– Моего биологического отца, – уточняет Мерит.

Я делаю глубокий вдох:

– Вот потому-то я и была в Египте. Думаю, твой… – Я лихорадочно пытаюсь подобрать подходящее слово. – Твой другой папа сказал тебе.

– Он мой единственный папа, – отвечает Мерит, сохраняя лояльность Брайану. – Я даже не знаю имени того, биологического.

– Я могла бы рассказать тебе о нем, – мягко предлагаю я. – Его зову Уайетт.

Мерит буквально вибрирует от… от чего? От страха? Ярости? Наконец она снова поднимает на меня глаза. Что означает разрешение.

Итак, я ввожу Уайетта – чисто метафорически – в наш дом. И рассказываю историю о парне с золотистыми волосами, небесно-голубыми глазами, жутко самодовольном, которого возненавидела с первого взгляда. Рассказываю, как мы подставляли друг друга, соревнуясь за первенство на факультете в Йеле. Рассказываю о детстве и воспитании Уайетта в Англии, о его титуле и смерти брата. Рассказываю о Диг-Хаусе, о притихшей пустыне перед восходом солнца, о наших стычках с Уайеттом до того, как мы обнаружили дипинто. А еще о том, что, когда Уайетт меня поцеловал, я сразу поняла, что отталкивала его исключительно из страха подпустить к себе поближе, поскольку в противном случае уже не смогла бы с ним расстаться.

– Я не знала о тебе, – заканчиваю я. – Когда я уезжала из Египта, то даже не подозревала о своей беременности.

– И ты рассчитываешь, что я тебе поверю? – хмурится Мерит. – И зачем тогда все твои разговоры о безопасности и средствах предохранения? Как только у меня начались месячные, я должна была носить чуть ли не доспехи, чтобы не закончить, как… ну, типа как ты.

– Полагаю, я это заслужила.

– Значит, ты его бросила и с ходу нашла ему заместителя в лице моего папы, да?

– Полагаю, я и это заслужила, – вздрогнув, говорю я. – Но я не искала Уайетту заместителя. Моя жизнь разлетелась на мелкие кусочки, а Бра… твой папа помог их собрать. Как я могла не влюбиться?! Я не жду, что ты меня простишь. Не жду, что ты хотя бы поймешь. Но то, что было между мной и Уайеттом… я намеренно это похоронила, потому что должна была идти вперед, а не назад, с постоянной оглядкой на прошлое. Я хотела жить с твоим папой. Хотела создать семью. И когда я думала о Египте, у меня возникали сплошные вопросы, потому что я больше не могла позволить себе роскошь продолжать быть ученым. Ведь я должна была быть сестрой и матерью. А все ответы находились впереди, где меня ждал твой папа. – Я откашливаюсь. – Чувства, которые я испытывала к Уайетту, были вытеснены. Но пустили корни. И проросли. Мерит, я легко могла срезать побеги. Однако в таком случае я всегда смотрела бы на то место, где они когда-то цвели.

Очень тихим, сдавленным голосом Мерит спрашивает:

– А как насчет меня?

– Теперь насчет тебя. – Улыбка делает мои слова менее официальными. – Он хочет с тобой познакомиться.

– Здесь? Сейчас? – встрепенувшись, спрашивает Мерит, и я вижу, как у нее в голове выкристаллизовывается вся картина. – Так это он был с тобой в больнице.

– И он сегодня привез меня к тебе, – поправляю я. – Он в отеле. Ты сама должна решить, хочется тебе с ним встречаться или нет. – (Мерит оттягивает футболку, пытаясь скрыть жирные складки, что она всегда делает, когда нервничает.) – Тебе необязательно его любить. И необязательно впускать в свою жизнь.

Мерит смотрит на меня с любопытством, словно впервые видит нечто такое, чего раньше не замечала, словно вдруг увидела мой кривой палец, услышала объяснение, как он был сломан, или заметила татуировку, прежде спрятанную под слоями одежды.

– Итак, что с нами будет? Со мной, с тобой и папой?

– Не знаю.

Глаза Мерит сердито вспыхивают.

– Боже мой, ты когда-нибудь прекратишь врать?!

– Я не вру.

– Ну ладно. Итак, он здесь, чтобы сказать: «Здравствуй, дочка. Приятно познакомиться». А потом он вернется в Египет, а ты останешься здесь, и мы все будем делать вид, будто ничего не случилось? – Я не представляю, что отвечать, потому что хорошего ответа просто нет, и тогда Мерит бормочет: – Ну вот, так я и думала.

В жизни наступает такой момент, когда ты, взрослый человек, понимаешь, что ребенок, с которым ты разговариваешь, уже не ребенок. Со мной такое уже было, когда пришлось сообщить Кайрану о смерти мамы. Помню, как я смотрела в глаза брата и понимала, что в нем что-то изменилось: он вдруг осознал, что прочная опора, за которую он цеплялся, вдруг рассыпалась в пыль и он куда-то падает. С Мерит это случилось прямо сейчас. Когда она была маленькой, я рассказывала ей волшебные сказки о любви: как любовь помогает победить смерть, триумфально повергнуть зло, бедняку – стать богачом. Но сегодня я поднимаю занавес, демонстрируя уже не красивые истории, а суровую правду: что любовь может убивать, что триумфальных побед не бывает без жертв, а богатство, которое приносит любовь, дается подчас дорогой ценой.

– Я не знаю, что будет с твоим папой. Нам с ним еще только предстоит выработать какое-то решение. Но я не стану убеждать тебя, будто не хочу быть с Уайеттом. Я люблю его. Я сама от себя не ожидала способности так любить. – (Правда начинает вибрировать только тогда, когда по ней проводят смычком боли; уловив эту ноту, Мерит слушает очень внимательно.) – Некоторым людям не дано испытать такое сильное чувство и тем более встретить любимого человека. Но я действительно любила твоего папу. И сейчас люблю. Хотя самая большая любовь в моей жизни – это ты. – Я беру Мерит за руку, и дочь не отдергивает ее. – Я уже однажды потеряла Уайетта и выжила. Я могу потерять твоего папу и тоже выживу. Но тебя?! – (У Мерит мои глаза, подбородок Уайетта и наша сила характера.) – Но если я потеряю тебя, то этого точно не переживу.

Громко всхлипнув, Мерит снова кидается мне на грудь. Я прижимаю дочь к себе, глажу по волосам, совсем как тогда, когда в далеком детстве в ее комнате поселились монстры. Монстры, конечно, были несуществующими, а вот детские страхи – вполне реальными.

– А что, если я ему не понравлюсь? – спрашивает дочь, и я понимаю, что она приняла решение.

Я беру ее лицо в свои ладони:

– Детка? Такого не может быть.



Я отправляю сообщение Уайетту. Однако мне кажется нечестным по отношению к Брайану приглашать его к нам домой. Поэтому Уайетт паркуется у тротуара и ждет на переднем крыльце, усевшись на маленькие деревянные качели, которые мы купили пять лет назад и которыми пользовались гораздо реже, чем рассчитывали. Когда я открываю дверь и за моей спиной на пороге появляется Мерит, Уайетт вскакивает с места.

Он весь светится, словно зажженная свеча.

– Здравствуй, – говорит Уайетт.

Мерит неуверенно переминается с ноги на ногу:

– Привет.

– Может, ты… э-э-э… Может, присядешь?

Мерит не двигается с места, и я, положив ей руку на поясницу, тихонько подталкиваю вперед. Они садятся на качели – боксеры в разных углах ринга, – оценивая друг друга.

– Ну что ж, – начинаю я. – Даю вам две минуты.

– Нет, – возражает Мерит в унисон с Уайеттом, а он добавляет:

– Останься, пожалуйста.

Поэтому я прислоняюсь к твердому остову дома, пытаясь слиться с обшивкой.

Уайетт складывает руки между коленей, а Мерет – на груди.

– Я слышал, ты интересуешься наукой.

– Вам совершенно необязательно вести себя со мной как с маленьким ребенком.

– Я и не думал. Я просто… – Уайетт растерянно трет шею. Впервые на моей памяти он не владеет ситуацией. – Твоя мама немного рассказала о лагере, в который ты ходила этим летом.

– Я с удовольствием введу вас в курс дела насчет остального. Мне всегда хотелось завести бернского зенненхунда. Я знаю наизусть каждое слово из мюзикла «Гамильтон», и я боюсь есть рыбу с костями. Я не умею стряпать, но могу приготовить питательный агар. И кстати, – сладеньким голоском произносит Мерит, – по знаку зодиака я Телец.

Уайетт разражается веселым смехом:

– Ну, здесь я точно вижу определенную схожесть.

– Если вам нужны доказательства, то могу показать тест ДНК.

К чести Уайетта, он не стал обращаться за поддержкой.

– Мне нет нужды видеть результаты. – Он смотрит в упор на Мерит, которая не собирается сдаваться. – Послушай, ты должна знать… что я рад. Не знаю, получится ли, но я с удовольствием попытался бы стать твоим отцом.

Я вздрагиваю, поскольку совершенно точно знаю, что именно это Мерит меньше всего хочет услышать.

– Спасибо, но у меня уже есть один, – отвечает Мерит. – А вы просто генетический материал.

– Да, но, надеюсь, очень классный и нереально качественный генетический материал, – шутит Уайетт.

– Ничего не могу сказать, – отвечает Мерит. – Похоже, у нас не слишком много общего.

– А вот тут ты ошибаешься, – ухмыляется Уайетт. – Мы с тобой оба любим твою маму. – (Мерит крепко сжимает губы.) – И я тоже знаю все слова из мюзикла «Гамильтон».

– Вы серьезно? – У Мерит округляются глаза.

– Нет. Впрочем, я могу с запинками, но совершенно потрясающе спеть первую песню, – говорит Уайетт и уже серьезнее добавляет: – Я знаю, ты этого не хотела. Знаю, тебе сейчас кажется, будто земля уходит из-под ног. Но верю, что у нас с тобой наверняка найдется кое-что общее. Я понимаю, для тебя будет унизительно, если я вдруг захочу спокойно войти в твою жизнь, рассчитывая на то, что ты станешь относиться ко мне с бо́льшим пиететом, чем к любому прохожему на улице. Я не питаю иллюзий насчет того, что ты сразу будешь смотреть на меня как на друга. Но надеюсь, ты дашь мне шанс со временем стать им. – Уайетт шарит в кармане в поисках телефона. – Ой, и вот еще что у меня есть.

Прокрутив фотографии, он находит одну с богатой цветовой гаммой старых снимков «Кодака». На фото мальчик с характерными золотистыми волосами и кривоватой улыбкой сидит на ступенях каменного здания рядом с бернским зенненхундом.

Уайетт хочет показать собаку, которая была у него в детстве, но мы с Мерит смотрим только на изображение юного Уайетта – круглолицего, пухлого мальчика, с толстыми щеками и намеком на двойной подбородок.

– Не уверен, что страсть к породистым собакам заложена в генетике, но… – начинает Уайетт.

– Сейчас вы выглядите совсем не так, – говорит Мерит, забирая у него телефон.

– Да. – Уайетт бросает взгляд на экран телефона и пожимает плечами. – Полагаю, что да. Я всегда был крупным для своего возраста, по крайней мере, тогда из вежливости это именно так называли. Когда стало ясно, что я дерьмово играю в регби, я вынужден был найти место, где мог бы прятаться от тренера. Он никогда не заходил в библиотеку в школьном кампусе. Я уверен, он в жизни не прочел ни одной книги. Он – нет. А вот я – да. О пирамидах, мумиях и династиях фараонов.

Я во все глаза смотрю на Уайетта, ведь я привыкла считать его идеальным, а оказывается, он отнюдь не всегда был таким.

Мерит увеличивает фотографию, явно желая рассмотреть получше, чтобы поверить. Она сидит затаив дыхание, и я вижу, как у нее в мозгу все наконец встает на свои места: «Вот, значит, откуда я такая».

– Люди меняются. – Уайетт смотрит в мою сторону, но по-прежнему обращается к Мерит. – Сейчас ты можешь со мной не согласиться, но иногда очень полезно помнить, кем ты когда-то был.

У меня начинает щипать глаза. Эта фотография не только дала Мерит возможность почувствовать историю, но и сняла камень с моей души.

Мерит возвращает Уайетту телефон.

– Я любил эту собаку, – задумчиво произносит Уайетт. – Я хотел назвать пса Нармером в честь фараона, объединившего Верхний и Нижний Египет. Но формально это был пес моего брата. Поэтому его назвали Бейли. – Рот Уайетта печально кривится. – Как прозаично!

– А вы когда-нибудь слушали подкасты? – спрашивает Мерит.

Оливковая ветвь.

– Нет.

– Я слушала один под названием «Самая странная вещь, которую я узнал на этой неделе». Подкаст потрясающий. Там есть эпизод о том, как можно поседеть за одну ночь, об олене, который жрет людей, и о смерти от черной патоки. А еще там рассказывали о монахах, превративших себя в мумии. Я могу прислать вам ссылку.

– Я был бы тебе весьма признателен, – с серьезным видом кивает Уайетт.

Широкая улыбка совершенно преображает лицо Мерит.

– А знаете, я недавно начала играть в теннис. Тренер говорит, у меня врожденные способности.

– Спорим, что да. Когда я был в твоем возрасте, в интернате меня считали лучшим игроком в теннис в одиночном разряде.

– Правда?

– Да, – отвечает Уайетт и, слегка замявшись, добавляет: – Я уже давно не брал в руки ракетки. Быть может, как-нибудь покажешь пару новых приемов?

– Быть может. Как-нибудь.

Я наблюдаю за их разговором, который напоминает игру в американские шашки: красная шашка ест черную, и наоборот, пока у каждого игрока не оказывается полный набор шашек противника. Проходит час, затем – другой. Интересно, а что сейчас делает Брайан? Наверное, сидит и переживает, что какой-то незнакомец крадет у него дочь.

И тут, точно по волшебству, дверь открывается и на пороге появляется Брайан. Уайетт моментально вскакивает с качелей. Внезапно я понимаю, что то место, где я сижу, прижавшись спиной к стене, равноудалено от обоих мужчин.

Брайан, стиснув зубы, смотрит на Уайетта. Впрочем, на Уайетта грозные взгляды не действуют. Он остается совершенно невозмутимым. Это чем-то напоминает соревнование у парней, кто дальше помочится. Даже Мерит, не удержавшись, переводит взгляд с одного на другого.

– Уже поздно, – обращается Брайан к Мерит. – Завтра утром тебе будет не встать.

Мерит послушно поднимается с качелей.

– Надеюсь, у нас еще будет возможность продолжить с того места, где мы остановились, – говорит Уайетт.

Я вижу, что Мерит мучительно соображает, как лучше поступить. Пожать Уайетту руку? Обнять? Ни то ни другое?

Но Уайетт уже спускается крыльца, покидая владения Брайана и избавляя Мерит от необходимости принять решение.

– Ну ладно, – смущенно произносит Брайан. – Спокойной ночи.

Я делаю шаг в сторону Уайетта, однако Мерит хватает меня за руку:

– Ты ведь не бросишь нас снова?

Мы с Брайаном еще не обсуждали, где я буду жить, если останусь. Но выражение лица Мерит такое бесхитростное, такое беззащитное. Ведь я только что к ней вернулась. И не могу сразу ее покинуть.

– Нет, – отвечаю я, как будто ничего другого и не планировала. – Конечно не брошу.

При этих словах Брайан уходит в дом. Мерит, помахав Уайетту, следует за Брайаном и уже на пороге поворачивается:

– Приходи пожелать мне спокойной ночи.

Уайетт одиноко стоит под куполом звезд.

– Прости, – шепчу я. – Я должна…

– Знаю. Все понятно. – Он вынимает из кармана ключи от арендованного автомобиля и подкидывает их в воздухе. – Этим вечером Мерит ты нужна больше, чем мне. И я готов поделиться.

– Ты не умеешь делиться.

– О’кей, что есть, то есть, – соглашается Уайетт. – Я готов поделиться хотя бы на этот раз. Но с первыми лучами солнца я разобью бивак здесь, у тротуара.

Уайетт идет по дорожке в сторону улицы. Внезапно он поворачивается, на губах его играет счастливая улыбка.

– Она удивительная.

– А я что говорила!

– Теперь я понимаю, почему тебе так не терпелось это сказать.

Я смотрю, как свет задних фар арендованного автомобиля исчезает вдали, после чего поворачиваю в сторону дома, где прожила пятнадцать лет. Я знаю здесь каждую плохо прибитую доску в полу, каждое пятно на потолке от протечки. Но сегодня родной дом кажется чужим. Мавзолеем, криптой.

Брайана я застаю в своем кабинете. Муж расстилает постель.

– Ты совершенно не обязан этого делать, – говорю я.

Он резко поворачивается, и его лицо начинает краснеть.

– Я подумал, ты хочешь… Я не думал…

Теперь уже моя очередь краснеть.

– Я имею в виду, да. Но. Я могу сама все сделать. А ты можешь… просто оставить как есть.

Брайан кладет лоскутное одеяло и подушки поверх уже постеленной на диван простыни. И я вспоминаю наш медовый месяц в Майами, куда мы взяли новорожденную Мерит и Кайрана. Кайран тогда увидел зеленоватого тритона, который юркнул под изгородь, не позволив нам толком его рассмотреть. И Брайан битых полчаса выкладывал тонкую дорожку из крошек и сахара, выманивая ящерицу на солнечный свет.

Разница между Брайаном и Уайеттом, по моему разумению, состоит в том, что Уайетт станет землю носом рыть, пока чего-то не найдет, а Брайан будет сидеть и ждать, пока это что-то само не придет к нему прямо в руки.

– Пойду пожелаю Мерит спокойной ночи.

– Я оставлю свою дверь открытой, чтобы тебя слышать, – отвечает Брайан, когда я уже на пороге. – Если тебе ночью что-нибудь понадобится, просто позови.

В больнице по ночам за мной присматривали Уайетт и медсестры. Сегодня я впервые буду ночевать в одиночестве. Об этом я как-то не подумала, а вот Брайан сразу понял.

Я и без него знаю, что ночью он непременно проснется и пройдет на цыпочках по коридору, чтобы послушать, дышу я или нет. Совсем как тогда, когда много лет назад у Мерит был круп и она задыхалась.



В спальне Мерит я ложусь рядом с дочерью поверх покрывала, как во времена ее далекого детства. И за несколько секунду до того, как Мерит погружается в сон, я слышу ее голос, дымом клубящийся над моим плечом:

– Теперь все как обычно.

Что далеко не так.

Когда я осторожно проскальзываю в коридор, дверь в супружескую спальню распахнута настежь, свет потушен. Я прохожу к себе в кабинет, ложусь на диван. Смотрю в потолок и ворочаюсь с боку на бок, пытаясь ухватить сон за хвост всякий раз, как он оказывается в пределах досягаемости.

Устав бороться с бессонницей, я беру телефон и звоню Уайетту по FaceTime. Судя по его заспанному лицу, появившемуся на экране, Уайетт крепко спал.

– Дон? У тебя все в порядке?

К сожалению, я слишком поздно понимаю, что телефонные звонки в ночной час обычно к плохим новостям.

– В полном порядке, – поспешно говорю я. – А как ты узнал, что это я?

– А кто еще может знать, что я в Америке? – (Я залезаю в кровать и устраиваю телефон рядом с собой.) – Ты что, меня проверяешь? Хочешь убедиться, что я не затащил в постель очередную начинающую специалистку по египтологии.

– Просто я соскучилась по тебе.

– Хотел бы я, чтобы ты была здесь. – Его голос полон нежности.

– Я тоже этого хотела бы.

– Тогда почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот разревешься?

Потому что достижение желаемого отнюдь не сопряжено с немедленным вознаграждением. Это медленное отделение: преобразование костей и сухожилий. Это больно. Оставляет кровоподтеки.

– Не знаю, – отвечаю я. – Мне никак не уснуть.

– Тебе не уснуть без меня. – Уайетт, как всегда, до смешного самоуверен.

Неожиданно мне становится стыдно за то, что втягиваю его в свою бессонницу.

– Ты устал, а я тебя разбудила. Нет, я просто ужасная подружка.

– Подружка, – задумчиво произносит Уайетт. – По-твоему, это так называется?

Учитывая, что у Уайетта формально есть невеста, а у меня – муж, я не знаю, кем еще могу быть. Я будто снова в седьмом классе шепчусь с парнем, на которого запала. Прислушиваясь к громким ударам своего сердца, я пытаюсь найти правильный ответ:

– Родитель один?

– Чересчур формально.

– Я открыта для предложений.

– Ах так! – Голос Уайетта ласкает слух. – Как насчет моей второй половинки? Моей ненаглядной? Моей любимой?

Я откидываюсь на подушки, уносясь к звездам:

– Ну ладно, так и быть, сойдет.

– Отлично! А теперь я немного посплю, хорошо? И буду видеть тебя во сне.

– Уговорил, – улыбаюсь я. – Спокойной ночи.

– Олив, – вздыхает Уайетт, – выключай телефон.

– Ты первый.

– На счет три?

– Один, – говорю я.

– Два, – шепчет Уайетт.

На счет три я прерываю вызов. И чувствую такой душевный подъем, что буквально парю в воздухе. Я закрываю глаза, но через несколько минут сдаюсь и отправляюсь на кухню.

И снова спускаюсь с небес на землю. Брайан сидит в тусклом круге света от кухонной вытяжки. Перед ним бутылка виски. Когда я останавливаюсь в паре шагов от него, он поворачивается, словно ждал моего появления. На него страшно смотреть: черные круги под глазами, волосы торчат во все стороны спутавшимися вихрами то ли после сна, то ли из-за отсутствия такового. Встревоженный, он тотчас же вскакивает:

– Ты в порядке? Ничего не болит?

«Все болит, – думаю я. – Только не так, как ты думаешь».

– Я в полном порядке. Просто хотела попить воды.

Пока я наполняю стакан, Брайан за моей спиной снова тяжело опускается на стул возле кухонного стола. Я поворачиваюсь, удивленно вылупив глаза:

– Ты ведь не пьешь!

Брайан залпом осушает стакан:

– Я раньше много чего не делал, а вот теперь начал.

Так непривычно видеть мужа здесь, на кухне, в фланелевой пижаме, которую я подарила ему на позапрошлое Рождество, вспоминать наши объятия и осознавать, что все это больше не повторится. Мне не суждено целовать Брайана, ощущать вкус соли на его коже, прижиматься к нему бедрами.

Мы десятки раз сидели на кухне посреди ночи, отмечая научные успехи Брайана, обсуждая проблемы моего клиента, переживая из-за высокой температуры у Мерит, подсчитывая цифры месячного бюджета. Такая привычная общая почва и одновременно совершенно непривычная.

Как отыграть назад близость? Как снова перейти в разряд просто знакомых, если некогда близкий тебе человек наизусть знает все твои трещинки, все твои иррациональные страхи, все твои спусковые механизмы?

– Меня мучает один вопрос. Почему ты так разозлилась из-за истории с Гитой? – спрашивает Брайан.

Ее имя непроизвольно вызывает внутреннюю дрожь.

– Не знаю. Возможно, в глубине души я переживала из-за того, что много лет назад предала Уайетта, и поэтому считала несправедливым, что ты можешь думать о ком-то другом. – Поколебавшись, я продолжаю: – Возможно, потому что ты устоял… не поддался соблазну. А вот относительно себя я была не настолько уверена.

После моих слов Брайан разражается горьким смехом:

– Ух ты! Ну надо же!

Мы сидим молча, пока тишина не начинает давить на мои барабанные перепонки.

– Брайан, я понимаю, сейчас это уже не имеет значения, но я всегда буду тебя любить.

– Но странною любовью, – бормочет Брайан, а потом он поднимает глаза и ласково смотрит на меня. – Тебе нужно поспать. По крайней мере одному из нас это явно не повредит. Знаю, звучит глупо, но теперь, когда ты здесь, наш дом ощущается совсем по-другому. Более… правильным, что ли.