— Где-то здесь, по-моему, — прошептала Ишад. — Где-то совсем рядом… Тише, Стратон. Перестань дрожать.

От удивления я аж рот разинула. Что наплел тете отец? Почему Айюла должна поехать к вождю одна? Видимо, этот вопрос сорвался у меня с губ, потому что тетя Тайво ответила:

Он почувствовал спиной нечто странное — одновременно огненное и ледяное прикосновение чего-то неведомого, прожигавшего доспехи насквозь, до самых костей… И жеребец вдруг шарахнулся в сторону, взбрыкнул, рванулся куда-то в переулок и помчался в глубь его, меж тесно стоявшими домами с нависающими балкончиками, перепрыгивая через валявшиеся на земле старые бочки… Словно с ума сошел! В итоге они оказались в каком-то темном тупике, и конь остановился, упершись мордой в глухую стену.

— Она будет не одна. Я с ней поеду.

— Здесь, — сказала Ишад.

Можно подумать, от этого легче!

— Где? — Их окружали гладкие стены — ни окон, ни дверей.

Страт в отчаянии осматривал их. Ишад спрыгнула на землю.

— Айюла, ты должна сделать это для своего отца. Для его бизнеса это уникальная возможность! Вот заключит он контракт и купит тебе все, что захочешь. Разве не здорово?

— Конь знает. Он взял след, его привел сюда запах.

Стратон тоже выпрыгнул из седла, бросил поводья, вытащил из ножен меч и огляделся, ища хоть какое-нибудь отверстие в этих стенах.

Айюла заплакала.

Конь ударил копытом о камни мостовой, опустил голову и ткнулся носом в кучу мусора.

Под мусором открылась железная плита на петлях — крышка люка. Проклятье!

— Не заставляйте меня ехать!

Стратон упал на колени и потянул плиту на себя. Она осталась неподвижна.

— Никуда ты не поедешь, — заверила я.

— Заперто, — сказал он. — Накрепко. Ах, проклятье! — Его охватило отчаяние.

— Айюла, ты ведь уже не маленькая! — ворковала тетя Тайво. — У тебя месячные начались. Многие девочки обрадовались бы такому шансу. Этот человек даст тебе все, что захочешь. Все-все даст!

Голубое пламя скользнуло по краям плиты, охватило металлические петли; в легких вечерних сумерках пламя было почти невидимым. Что-то скрипнуло.

— Все-все? — сквозь слезы переспросила Айюла. Я шлепнула ее, чтобы привести в чувство. Теперь я поняла. Добрая половина Айюлиного страха вытекала из моего. Она не представляла, что от нее требуют. Да, ей было уже четырнадцать. Но четырнадцать в ту пору не то, что четырнадцать сейчас.

— Открывай, — велела ему Ишад.

Вот какой подарок сделал нам на прощание отец — заключил с вождем выгодную сделку. Впрочем, сильный характер я унаследовала от него и решила, что на этот раз он своего не добьется. Айюла была на моей ответственности, и только на моей.

Он снова потянул плиту на себя, и она легко подалась.

Я схватила жезл с полки и махнула им перед собой.

И тут из глубины подвала донесся нечеловеческий вопль, ожогом ударив по нервам.

— Только подойдите к нам, тетя, — я изобью вас этим жезлом. Буду колотить, пока он домой не вернется.

Стратон не стал ждать. Увидев ступени, он бросился вниз, в эту слишком узкую для нормального человека нору, в бьющую эхом черноту.

Тетя Тайво собралась сказать, что у меня кишка тонка. Она была выше меня и тяжелее, но, заглянув мне в глаза, отступила на пару шагов. Осмелев, я замахнулась на нее. Тетя отступила дальше. Я выпустила Айюлу из объятий и, размахивая жезлом, выгнала тетю Тайво из нашего дома. Когда я вернулась, сестру колотила дрожь.

— Стилчо! — услышал он позади шепот Ишад, а затем — другой звук: кто-то скользнул за ним следом. Но тут снова послышался вопль, от которого у Стратона чуть не вывернуло наизнанку кишки. Он торопливо спускался все ниже и ниже, одной рукой сжимая меч, другой ощупывая стену и глядя во мрак, почти непроницаемый, если не считать пятнышка сероватого света, проникавшего в люк, оставшийся далеко наверху и отчасти закрытый от него телами спускавшихся следом Ишад и Стилчо.

— Он убьет нас! — всхлипывала она.

Потом Стратон услышал смех, эхом разносившийся под сводами подвала; тихий и ужасающий смех, который, казалось, слышался отовсюду.

— Нет, если мы убьем его первыми.

Он остановился; сердце билось где-то прямо в горле; он оступился и чуть не упал, ухватившись в темноте за какую-то цепь.

Потом нащупал ногой ступеньку и продолжил спуск, пока не услышал прямо перед собой чей-то голос.

Правда

Он протянул вперед руку с мечом, пытаясь понять, кто там, и тыкая мечом наугад, пока не коснулся острием каменной стены.

— Доктор Отуму утверждает, что действовал в порядке самозащиты и что вы можете это подтвердить. Он сказал, цитирую: «Она предупредила меня, что Айюла уже убивала». Мисс Абебе, ваша сестра уже убивала?

Вправо и влево от него, похоже, была пустота, он протянул вперед вторую руку и нащупал дверь. Деревянную. Сперва приложил к ней ухо, прислушался, а потом осторожно отворил, очень осторожно, потому что за дверью тускло горел светильник и этот свет ослепил его.

— Нет.

— ..друг… — услышал он чей-то голос.

— Что вы имели в виду, заявляя, что ваша сестра уже убивала?

И в ответ — вопль, тот самый.

У проводящих допрос хорошая культура речи и хорошее образование. Впрочем, чему тут удивляться? Тейд — талантливый доктор из престижной больницы, Айюла — красивая молодая женщина из приличной семьи. Признаки громкого, резонансного дела налицо. Ладони у меня лежат на коленях, одна поверх другой. Лучше бы положить их на стол, но стол грязный. На губах легкая улыбка — я ублажаю их, и они должны чувствовать, что их ублажают, — но не намекающая, что я считаю ситуацию блажью. В мыслях у меня полная ясность.

Наконец ему удалось кое-что разглядеть. Едва освещенное помещение, старые колонны, покрытые пятнами плесени из-за постоянной сырости, а на полу, возле кучи мусора, две человеческие фигуры… Он протиснулся в дверь, сжимая в руке меч и стараясь не дышать.

— Мужчина умер от пищевого отравления, когда путешествовал с моей сестрой. Я сердилась, что она с ним поехала: он ведь был женат! Мне казалось, их безответственное поведение и привело к его гибели.

Проклятая петля скрипнула. Один из людей обернулся.

— А как насчет ее бывшего бойфренда?

— Ай-й-й-й-я! — завопил Страт, рассчитывая взять их на испуг, и бросился вперед. Он успел преодолеть лишь половину расстояния, когда незнакомец вздернул голову Крита вверх и приставил к его левому глазу острие кинжала.

— Тейда?

— Хочешь, чтоб он ослеп? Брось меч! Брось!

— Феми, который пропал без вести.

Крит пытался что-то сказать. Может, просил пить? Он весь выгнулся, чувствуя у глаза острие клинка, и дрожал как осиновый лист.

Я подаюсь вперед, глаза загораются.

— Брось меч, говорю!

— Так Феми вернулся? Он что-нибудь сказал?

Страт уронил меч на пол и успел заметить, что незнакомец, отбросив кинжал, обеими руками схватил что-то, лежавшее возле него на соломе. Он тут же бросился на него, изо всех сил оттолкнувшись ногами и стремясь одним прыжком преодолеть расстояние между ними…

— Нет.

Арбалет! Это был арбалет Крита… Арбалетная стрела пронзила Страта насквозь. Его аж развернуло; он зашатался, но продолжил движение вперед, на ходу вынимая из ножен кинжал, и падал теперь с выставленным вперед оружием, точно камень из пращи, прямо на этого человека с неопасным уже арбалетом в руках.

Расстроенная, я откидываюсь на спинку стула и опускаю взгляд.

Он ударил его в живот. И всем телом ощутил этот удар, почувствовав, как кровь незнакомца окропила его руки, как тот задрожал, прижатый к нему инерцией, намертво сцепившись с ним, а потом оба рухнули на пол, и торчавшая из плеча Стратона арбалетная стрела зацепилась за что-то. Тело его пронзила острая боль, и он ухнул куда-то в непроницаемую тьму.

Если бы могла, выжала бы слезу, но плакать по заказу у меня никогда не получалось.

***

— Так почему вы думаете, что Айюла причастна к его исчезновению?

— Никак не могу остановить кровь, — сказал Стилчо. — Мне не дотянуться…

— Мы подозреваем, что…

Ишад подняла руку, не то останавливая его, не то отстраняя — это уж пусть он сам решает, что его больше устраивает! — и уставилась на кровавые следы схватки; солома на полу была буквально пропитана кровью.

— Даже сотня подозрений — это еще не доказательство. Айюла ростом пять футов два дюйма[33]. Каким образом она могла навредить Феми? Что, по-вашему, она с ним сделала? — Губы поджаты, во взгляде недоумение. Для пущей выразительности я качаю головой.

— Ведьма… — с трудом вымолвил Крит, глядя на нее одним, еще способным видеть глазом. Голос его больше всего походил на воронье карканье. Мало того, он в нее еще и плюнул!

— То есть вы допускаете, что она могла ему навредить?

— Вот она, благодарность! Ну еще бы! — Сейчас Ишад куда больше беспокоил Стратон. Она подобрала юбки, чтоб не запачкать подол в крови, которой был залит весь пол, и ощупала его спину и шею; пульс на шее еще бился. Стрела попала высоко, под самую ключицу. В то же самое плечо. Еще раз.

— Нет. Моя сестра — родниковая душа, каких свет не видел! А вы ее видели? — Полицейские смущенно ерзают. Видели они ее, видели! Они смотрели ей в глаза и предавались фантазиям. Мужчины все одинаковые.

— Будь ты проклята! — прошептал Крит. — Чтоб тебе в аду гореть! Да отпусти же ты его наконец!

— По-вашему, что произошло в тот день?

— Мне известно лишь, что он ударил Айюлу ножом и что она была безоружна.

Стилчо перевернул Страта на спину, и она дотронулась до лица раненого. Он был весь в крови и почти без сознания, однако все еще пытался что-то сказать. Ишад коснулась его губ и бровей — пусть спит! Она еще много чего с ним сделала, потом наклонилась и поцеловала его — в лоб и в губы, хотя все было перепачкано кровью.

— Доктор Отуму утверждает, что она принесла нож с собой.

— Оставь его в покое, ведьма проклятая!

— Зачем Айюле приносить нож? Откуда ей было знать, что он на нее нападет?

Критиас как-то умудрился из последних сил прокаркать эти слова и даже привстать, опираясь на локоть. Видно было, что ему страшно хочется броситься на нее…

— Нож пропал. Сестра Чичи заявила, что после операции зарегистрировала его в специальном журнале. Вам наверняка было известно, где он хранится.

Она резко повернулась и нажала рукой ему на горло, а потом слегка оттолкнула назад. Он упал, обессиленный, однако умудрился опять плюнуть в нее.

— Это было известно всем медсестрам… и всем врачам.

Но она сдержалась и заговорила спокойно:

— Как давно вы знакомы с доктором Отуму?

— Он пришел, чтобы спасти тебя. И ко мне обратился только ради тебя. Но ты этого помнить не будешь. — Она теперь удерживала его одним своим взглядом, а потом наклонилась, разрезала связывавшие его веревки ножом, который вынула из рук мертвого, и поднесла сложенные вместе ладони к лицу Крита. Вырвавшийся из-под ее ладоней магический огонь тут же залечил ему глаз, истерзанные пыткой руки, утихомирил боль во всех ранах, восстановил искалеченную плоть… — Спи, Критиас, — велела она.

— Не слишком давно.

— Вы замечали в нем склонность к насилию?

Это было частью ее проклятья и ее гипнотического таланта — способность заворожить любого и стереть из его памяти даже следы воспоминаний об этом, сделать здоровые глаза незрячими либо наоборот, создать в памяти человека подробные воспоминания о том, чего с ним никогда не происходило…

Выбирая одежду для сегодняшнего допроса, я остановилась на светло-сером костюме. Он строгий, женственный и ненавязчиво напоминает полиции, что у нас разный социальный статус.

Примерно так, в общем, и начался ее роман со Стратоном… пока она не принялась рисковать с другими вовсю, заставляя Стилчо умирать столько раз, сколько раз он утолял ее страсть, исполняя то, что ведено было тяготевшим над ней проклятьем…

— Нет.

— Идем, — сказала она Стилчо, беря его за руку. — Нам надо еще за Морией успеть. Крит сам тут справится.

— То есть вы признаете, что ему несвойственно…

И привлекла Стилчо к себе, но в последний момент остановилась, видимо, чем-то смущенная. Но все же повернула к себе его лицо и коснулась пальцами щеки, стирая память об этом подвале, а потом повлекла его за собой к свету.

— Я ведь только что сказала, что знакома с ним относительно недавно.

***

Его нет

По счастливой случайности один из стражников заметил в переулке гнедого жеребца Стратона. Этот переулок в течение дня осматривали сотни раз, но стражник, увидев открытый люк, решил еще раз все проверить. Крит уже совсем выбился из сил, пока тащил находящегося в полубессознательном состоянии тяжеленного Страта к лестнице, возле которой и упал. Теперь он лежал в темноте, а Страт рядом с ним истекал кровью, однако преодолеть этот подъем у него уже не было сил.

Мухтара рядом нет, он уехал домой, чтобы начать жизнь с чистого листа. Палата 313 пустует, но я все равно прихожу и устраиваюсь на том же самом месте, где сидела, когда Мухтар балансировал между жизнью и смертью. Я представляю его на койке и тоскую сильнее, чем по Тейду, которого тоже нет рядом.

Когда их наконец обнаружили, погрузили на конные носилки и доставили в лазарет, оказалось, что Крит сильно изможден, весь в ссадинах и синяках, и у него сломано несколько ребер, что, впрочем, не так уж и трудно было исправить с помощью гипсовой повязки. Страт же пострадал гораздо сильнее.

За вооруженное нападение Тейд лишился лицензии и проведет несколько месяцев в тюрьме. Все могло кончиться хуже, но очень многие охарактеризовали его как человека доброго, ни разу не уличенного в насилии. Однако факт вооруженного нападения на Айюлу неоспорим, и за это общество потребовало наказания.

У Страта хватило сил пройти через все это и постараться спасти своего напарника от проклятого безумца, грозившего ему медленной смертью. Это Страт отвлек от него убийцу и принял в свое плечо арбалетную стрелу, зная, что она в него попадет, потому что только так мог успеть преодолеть оставшееся расстояние и всадить кинжал в ублюдка, собиравшегося распороть Криту горло.

Я не видела Тейда с той памятной ночи. Его отстранили от работы сразу, как Айюла обвинила его в нападении. Что он думает и что чувствует, я не знаю. Да и, по большому счету, мне все равно. Айюла была права: нужно определиться в своих предпочтениях. Мой выбор сделан давным-давно. Я всегда буду поддерживать Айюлу, она — меня, а остальные пусть идут лесом.

Из последних сил он разрезал на нем веревки. А потом потерял сознание.

Мухтар дал мне свой номер телефона. Он написал его на бумажке, которую я положила в карман формы.

Иногда подумываю сказать Айюле, что по улицам Лагоса спокойно разгуливает человек, знающий ее тайну, что в любой момент наши деяния могут стать достоянием общественности. Только вряд ли я так скажу.

Криту и самому еще нужно было лежать в постели. Но он встал. И сидел возле Страта, молча держа его за руку и думая: «Будь я проклят, но все равно пойду к той ведьме, в этот ее дом у реки, непременно пойду! Я буду умолять ее, если это потребуется…» Он знал, что теперь его вечно будут преследовать воспоминания о том, как Страт отвлекает внимание того ублюдка, как намеренно подставляет себя под выстрел, как успевает из последних сил вонзить кинжал точно в цель… А еще он всегда будет помнить слова Страта, которые тот сказал, когда, невзирая на боль, разрезал его путы: «Проклятье, ну и попали мы, Крит, ну и вляпались!

Похоже, на кровати Мухтара до сих пор не сменили белье. В палате чувствуется его запах — влажный, чистый, как у тела из-под душа, — появившийся после того, как он пришел в сознание. Я закрываю глаза и буквально на миг отрешаюсь от реальности.

И как ты тут очутился?»

Чуть позже я беру трубку палатного телефона и звоню на пост четвертого этажа.

Да, только так и мог сказать Страт, тот, прежний, Страт. Такой, каким он был до того, как эта ведьма прибрала его к рукам. Страт, его напарник!

Страт примерно так и выразил свои мысли, когда наконец очнулся и обнаружил, что Крит сидит у его постели при свете почти догоревшей и здорово оплывшей свечи, что стояла на столике у кровати:

— Пожалуйста, пришлите Мохаммеда в палату 313.

— Проклятье, вот так вляпались мы с тобой! — сказал он. — Но я вроде все делал, как надо, а? Ты как думаешь?

— Мохаммеда нет, мэм.

— Ах да… конечно. Тогда пришлите Ассиби.

№ 5

0809 743 5555

Я набирала номер Мухтара трижды и трижды стирала его с экрана. Бумажка, на которой он его написал, успела истрепаться.

Я уже забываю его голос.

Джон ДЕКЛЕС

В дверь стучат.

ВЛАСТЬ КОРОЛЕЙ

— Войдите.

Ко мне заглядывает домработница.

— Боюсь, дорогой, наживем мы себе неприятностей с этим спектаклем. — Глиссельранд взяла еще один клубок ярко-желтой шерсти и смешала ее с темно-коричневой, из которой вязала все утро. Бесконечная возня с шерстью была единственным занятием, которое связывало ее с прошлой жизнью и которое она еще не забросила; с течением лет у нее все чаще бывали приступы сожаления о былом, о том давнем времени, когда она сбежала из дому и стала актрисой бродячей труппы.

— Мадам, ваша мама велела позвать вас. Там гость пришел.

— По-моему, милая, ты совершенно зря беспокоишься, — откликнулся Фелтерин, прихлебывая из кружки ячменный отвар.

— Какой гость?

Он просматривал очередную пьесу.

— Мужчина.

— Ну, ты, наверное, был слишком занят, чтобы прислушиваться к сплетням, а между прочим, в этом ужасном городе только и говорят теперь, что о грядущей свадьбе принца Китти-Кэта и Бейсы! — Голос Глиссельранд звучал немного пронзительнее, чем это нравилось Фелтерину. — Тебе разве не приходило в голову, что пьеса, которую попросил нас сыграть Молин Факельщик, может быть воспринята как политическое заявление?

Дверь закрывается, и я смотрю на бумажку с номером Мухтара. Я зажигаю свечу на тумбочке и держу записку над язычком пламени, пока цифры не чернеют и огонь не лижет мне кончики пальцев. Знаю, другого Мухтара у меня никогда не будет. Никогда не будет возможности покаяться в грехах и оправдаться в преступлениях прошлого… или будущего. Возможности тают с изгибающейся в огне бумагой, потому что я нужна Айюле. Я нужна ей больше, чем мне нужны незапятнанные руки.

— С какой стати? — рассеянно спросил Фелтерин. Он лишь краем уха слышал, что она говорит.

Уничтожив записку, я поворачиваюсь к зеркалу. На мне бубу[34] и тюрбан — наряд не совсем для приема гостей, но тому, кто к нам явился, придется увидеть меня такой.

— Ну, во-первых, в ней изображен крайне неудачный династический брак, — сказала Глиссельранд. — А во-вторых, там есть совершенно замечательная сцена — Верховный жрец вынуждает короля подчиниться своей воле. Надо полагать, она была написана в такие времена, когда некий король явно попытался превысить свои полномочия и некий маг, собственно и написавший эту пьесу, счел необходимым изобразить этого монарха преклонившим колена перед мудростью служителей храма.

Я спускаюсь по черной лестнице и ненадолго задерживаюсь у картины. Я высматриваю призрачный женский силуэт, и на миг кажется, что та женщина наблюдает за мной с не видного мне места. Рама сместилась чуть влево, я поправляю ее и иду дальше. Мимо спешит домработница с розами в вазе — типичный выбор узколобых зануд, хотя Айюла, наверное, довольна.

Они стоят в гостиной — мама, Айюла и гость. Услышав шаги, все трое поворачиваются в мою сторону.

— Ну, хорошо… — Фелтерин оторвал наконец взгляд от старинного пергамента, на котором был написан текст пьесы. Его голубые глаза уставились на Глиссельранд; и, как всегда, он не мог не восхититься ее красотой — просто удивительно, что она продолжает оставаться такой красавицей… Вежливому кавалеру и вспоминать не следует, сколько ей в действительности лет. По меньшей мере пятьдесят! — Но какое отношение все это имеет к тебе, дорогая, и ко мне?

— Это моя старшая сестра Кореде.

— Фелтерин, милый мой, — Глиссельранд говорила с ним терпеливым тоном, словно с ребенком, — ты же сам прекрасно знаешь, как эти пьесы воздействуют на людские умы! Тебе разве не приходило в голову, что Молин, возможно, попытается использовать нас, чтобы получить власть над принцем?

Мужчина улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

— Дорогая, я согласен, что драматургия, безусловно, имеет самое непосредственное отношение к магии. Но влияние различных пьес совершенно непредсказуемо, и Молин, будучи жрецом, прекрасно понимает, что ни один из наших спектаклей не может обеспечить ему именно того конкретного результата, которого он добивается. Изменения, которые происходят в сознании людей, когда они смотрят наши представления, столь незначительны, что скорее всего никаких ощутимых результатов и вовсе не принесут. Молин видел эти спектакли в Рэнке. И, конечно же, понимает — я в этом уверен! — что подобным образом их использовать нельзя… А тебе не следует плохо думать о таком замечательном человеке, который столь любезно предложил нам организовать здесь театр и пригласил совершенно очаровательного художника, этого Лало, который нарисует нам декорации. И главное, позаботился, чтобы нас хорошо разместили и сытно кормили, пока мы не устроимся в Санктуарии как следует.

От автора

— Возможно, ты и прав, — промолвила Глиссельранд, помолчав минуту. — И все-таки ты меня удивляешь своим простодушием! Мы столько лет вместе, а ты по-прежнему невинен, точно дитя! Интересно, как тебе это удается…

Прежде всего я благодарю Господа.

Это замечание повергло Фелтерина в полнейшее недоумение, и он счел за лучшее вернуться к заучиванию текста; вполне нормальная реакция, ибо слова жены, ведущей актрисы театра, были совершенно недоступны его пониманию. Через минуту он был уже полностью поглощен той ужасной сценой, в которой король обнаруживает, что его молодая жена влюблена в своего пасынка, сына короля от предыдущего брака. Фелтерин жестом отчаяния схватился за свои пышные белоснежные волосы, невольно начиная репетировать и совершенно не замечая ласковой и снисходительной улыбки Глиссельранд, которая с нежностью во взоре наблюдала за ним.

Спасибо вам, Клэр Александр! Без вас, без вашего понимания творческого процесса я так и сидела бы у себя в комнате и ждала, когда подкатит вдохновение. Для меня вы не просто агент, а сказочная фея-крестная. Спасибо всем сотрудникам агентства Aitken Alexander за внимание и заботу. Я очень вам благодарна!

Спасибо Марго Шикмантел, моему американскому редактору, и Джеймсу Роксбургу, моему британскому редактору, за терпение, тепло и понимание. Спасибо, что поверили в мою книгу и в меня. Спасибо, что заставляли стараться: книга от этого сильно выиграла.

Труппа в последние дни растеряла большую часть своего реквизита, поспешно покинув Рэнке, а так как в пьесе «Власть королей» действовали, естественно, сплошь лица королевской крови, то Фелтерину надлежало восполнить недостаток корон, скипетров и иных регалий высшей власти. С этой целью он отправился на рынок Санктуария, взяв с собой Снегелринга, которому предстояло играть в спектакле роль королевского сына Карела (роли королей Фелтерин всегда оставлял себе, а роли более юных и романтических персонажей отдавал тем, кто помоложе), и Лемпчина, совсем еще мальчишку, который в труппе выполнял обязанности прислуги. Им нужен был кузнец, но такой, который обладает хоть каким-то чувством стиля и навыком тонкой работы — ведь изваять корону или скипетр совсем не то, что клепать обручи для бочек или ковать подковы.

С каждым днем я все лучше понимаю, сколько работы требуется для издания книги. Спасибо сотрудникам издательств Doubleday и Atlantic за потраченные на меня время и силы.

И, разумеется, было неизбежно, что они тут же привлекут внимание тех посетителей рынка, что живут в Низовье или Лабиринте: ведь, столько лет исполняя на сцене роли королей, Фелтерин и в обыденной жизни держался с важностью монарха, не обладая, однако, соответствующей мудростью. Ведь ни один настоящий король не отправился бы на базар в сопровождении всего лишь одного взрослого телохранителя и какого-то неуклюжего мальчишки!

Эмека Агбакуру, Адебола Райо, спасибо вам за то, что читали и вычитывали. Вы — огромное счастье.

Им еще повезло, здорово повезло, что первыми, кто предпринял попытку ограбить старого актера, были далеко не лучшие воры Санктуария. В противном случае им точно пришлось бы проститься с объемистым кошельком, выданным Молином Факельщиком. А так получилось довольно забавно: карманники-недоучки налетели на Фелтерина, а их вожак (который при всей своей глупости умудрился дожить аж лет до восемнадцати) бросился им помогать да еще и нож выхватил — ну и тут же убедился, что актеры и в жизни владеют клинком ничуть не хуже, чем на сцене.

Обафунке Брейтуэйт, ты зануда и надоеда, но без такой сестрицы не стать мне публикуемым автором.

Кинжал Снегелринга мгновенно вылетел из аляповато разукрашенных ножен и, описав в воздухе красивую дугу, вонзился в руку вожака. Брызнула кровь. Нож выпал у воришки из рук. Остальные нападавшие с округлившимися от удивления глазами тут же бросились наутек, а их предводитель, зажимая рану, пошатываясь и подвывая от боли, поспешил заползти в какую-то щель.

Спасибо Айобами Адебайо за то, что помогала моим героям заговорить на сочном йоруба. Когда-нибудь и я заговорю на нем не хуже коренных лагосцев.

Юные бандиты явно не ожидали, что Снегелринг, с его брюшком и огромными залысинами, столь ловко обращается с оружием.

Об авторе

— Смерть всем, кто выступит против нашего короля! — провозгласил Лемпчин; голос у него был уже вполне басовит, но Пока еще недостаточно глубок для сцены. Однако он тут же все и испортил, начав хихикать.

К счастью, юные карманники не были знакомы с принципами сценического искусства и восприняли заявление Лемпчина всерьез.

Ойинкан Брейтуэйт окончила факультет юриспруденции и писательского мастерства Кингстонского университета. После университета работала помощником редактора в нигерийском издательстве Kachifo и начальником производственного отдела детской образовательно-развлекательной компании Ajapaworld. Впоследствии стала писателем и редактором-фрилансером. В 2014 году вошла в финальную десятку поэтического слэма «Эко», в 2016 году стала финалисткой Премии Содружества наций в номинации «Лучшему автору короткой прозы». Ойинкан Брейтуэйт живет в Лагосе, Нигерия.

— Отличная игра, мой дорогой! — воскликнул Фелтерин, обращаясь к Снегелрингу. — А тебе, мой мальчик, — заметил он Лемпчину, — следует научиться не выходить из роли, пока не упадет занавес! Что, например, было бы с нами, если б они не убежали? Или решили, что мы так шутим?

Выходные данные

— Ну и что, господин Снегелринг запросто покрошил бы их всех в капусту! — отвечал Лемпчин.

Литературно-художественное издание

— Несомненно, это был бы прекрасный выход, — сказал Фелтерин, понижая голос на целую октаву, так что теперь он звучал, в точности как у мертвого оракула из пьесы «Нодрада». — Но в таком случае мы приобрели бы столько врагов, сколько дружков у этих юных мерзавцев, и однажды темной ночью, идучи один, ты непременно попался бы им, и тебе перерезали бы глотку.

Серия BRAVE NEW WORLD

Мальчишка шумно сглотнул.

Ойинкан Брейтуэйт

— А нам пришлось бы искать другого мальчика на твое место, чтоб выносил за актерами ночные горшки, — добавил Снегелринг.

Моя сестрица — серийная убийца

Лемпчин тут же забыл о страхе и покраснел. Фелтерин прекрасно знал: мальчишка недолюбливает Снегелринга, хотя и уважает его как актера; и, разумеется, мечтает когда-нибудь занять его место на сцене — если как следует вызубрит все роли и подстроит тому какой-нибудь несчастный случай.

18+

— Ладно, пошли, — сказал Фелтерин, взъерошив Лемпчину волосы. — Вон та кузница, про которую говорил Лало — прямо через площадь. Пока я буду договариваться с кузнецом, постарайся уговорить его жену, чтобы погадала тебе по руке. Говорят, женщины С\'данзо отлично гадают. Глядишь, она тебе еще великое будущее на подмостках предскажет!

Перевод с английского: Алла Ахмерова

Издатели: Андрей Баев, Алексей Докучаев, Ирина Лебедева

Переговоры с кузнецом Даброу прошли вполне успешно, хотя тот с извинениями сообщил, что обладает недостаточным опытом в изготовлении королевских корон. Этому здоровенному мужику явно не по душе было повышенное внимание, которое Снегелринг уделил его жене Иллире, но он не сделал ни одного движения, чтобы положить этому конец. Вероятно, решил про себя Фелтерин, он просто не хочет выставлять себя круглым дураком, открыто проявляя ревность к какому-то толстому коротышке с лысеющей башкой. Однако сам он разубеждать кузнеца пока не спешил. Репутация Снегелринга, этого вечного дамского угодника, и без того скоро станет известна всему Санктуарию, что, конечно, приведет к дополнительным осложнениям для всей труппы. Так пусть это случится позднее, после того как люди уже привыкнут ходить в их театр, а труппа сумеет найти возможность успокоить особо рьяных критиков той распущенности, что якобы царит в актерской среде, — ведь даже в таком развращенном городе, как Санктуарий, более чем достаточно желающих обрушить на актеров «справедливое» возмущение по этому поводу.

Главный редактор: Сатеник Анастасян

Что же касается жены кузнеца, то Фелтерина сейчас гораздо больше интересовал ее наряд. И то, почему она красится так, что, на неподготовленный взгляд, выглядит совершеннейшей старухой.

Арт-директор: Максим Балабин

Может, надеется на уважение, которое принято оказывать старикам? (Он прекрасно знал, что подобное уважение со стороны молодых чаще всего не более чем иллюзия. Его собственный почтенный возраст пока что обеспечил ему лишь не слишком доброжелательную и довольно завистливую терпимость со стороны молодежи, но уж никак не уважение. Никто и не думал считаться с его мнением; молодые лишь выжидали, когда он умрет и можно будет занять его место!) А может, эта Иллира скрывает какое-то горе? Она и не подумала отвечать на комплименты Снегелринга, чего тот явно не ожидал. На лице ее застыло вполне уместное профессиональное спокойствие, однако Фелтерин был не менее профессионален и догадался, что она как будто всем этим несколько удивлена и никак не может взять в толк, с чего бы это Снегелринг стал с ней заигрывать. Неужели она не знает, что актеры пользуются гримом не менее искусно, чем С\'данзо, и в тех же самых целях? Неужели не понимает, что Снегелринг прекрасно разглядел под ее грубой маской пленительную молодую женщину?

Принт-менеджер: Денис Семенов

Помощник главного редактора: Марина Полякова

Фелтерин отложил пока эту загадку — она была вполне достойна того, чтобы быть занесенной в реестр прочих его наблюдений по поводу удивительных проявлений человеческого характера, — и закончил разговор с Даброу.

Директор по маркетингу: Ксения Мостовая

А Лемпчин, поняв наконец, что гадалка вовсе не собирается бесплатно предсказывать ему будущее, стал канючить, выпрашивая в качестве утешения пирожное, и в итоге Снегелринг по дороге домой надрал ему уши.

PR-менеджер: Анна Наумова

Сам театр пока еще только строился — на развалинах здания, сгоревшего во время чумных бунтов и расположенного между Западной улицей и Прецессионной. Это было достаточно близко от дворца, чтобы принц мог приходить сюда, когда ему будет угодно, но все же не настолько близко, чтобы ранканские вельможи перестали чувствовать себя особо приближенными к королю во всех отношениях. Молин предложил сперва построить жилье для актеров на некотором расстоянии от здания театра, к примеру, в Западном районе, где велось новое строительство; но Глиссельранд дала понять — в самых выспренных и жеманных выражениях, — что актрисы не смогут чувствовать себя в безопасности, если им придется поздним вечером одним преодолевать такие расстояния, а обеспечить соответствующим сопровождением хотя бы ее одну обойдется Молину в сумму, которую он не мог себе позволить. После ее заявления у жреца просто не осталось выхода — кроме одного: грубо и прямо предложить ей самой позаботиться о телохранителях или обходиться без них. Но он этого не сделал, и жилые помещения теперь примыкали непосредственно к театру. Там, правда, было не слишком просторно, но все же это было значительно лучше любого другого жилья, какое они могли бы себе подыскать в рабочих кварталах возле Боен.



Архитектор храма Вашанки даже решил лично наблюдать за строительством, как будто ему было недостаточно работ по завершению городских стен, которым он уделял так много внимания и сил. Но, было похоже, только строительство театра способно удовлетворить его творческий пыл. Он предложил план создания огромной, даже роскошной сцены, однако совсем не обиделся, когда Фелтерин спокойно и авторитетно разъяснил ему, что сцена должна располагаться выше, а гримерные — ниже и за нею; а также напомнил о необходимости создания кладовых в крыльях здания, где можно было бы хранить реквизит по мере его накопления.

Над книгой работали:

Ответственный редактор: Яна Маркович

Строительство шло полным ходом, и здание театра уже начинало походить на театры старого Ранке. Был устроен даже просцениум — вещь невиданная нигде, кроме столичных театров, — а также ложи для высокопоставленных лиц, желавших не только смотреть спектакль, но и заставлять других любоваться ими; имелась и особая королевская ложа — на тот случай, если принц пожелает присутствовать на представлении. В конечном итоге театр тоже был вполне весомым политическим инструментом, особенно для тех, кто, подобно покойному императору, умел им пользоваться.

Литературные редакторы: Яна Маркович, Марина Полякова

Поэтому Фелтерин не особенно удивился (хотя кое для кого это вполне могло бы стать сюрпризом!), когда, войдя в театр, увидел в вестибюле Бейсу Шупансею, попивавшую ячменный отвар в компании Глиссельранд и нескольких фрейлин, красота которых бледнела лишь в сравнении с самой Бейсой.

Верстальщик: Денис Семенов

Фелтерин на секунду остановился, пораженный великолепием их нарядов. Одни только ткани, из которых было сшито платье Бейсы, стоили столько, что этой суммы с лихвой хватило бы на погашение всех театральных расходов. Таких роскошных одежд в Ранке никогда не видывали. А Шупансея, надо сказать, отлично умела носить свои наряды; грудь ее была соблазнительно обнажена, но сама Бейса держалась при этом с необычайным достоинством, гордо подняв голову, что, впрочем, выглядело вполне естественным и ничуть не было похоже на проявление высокомерия. Ярко окрашенная змея обвивала ее шею, подобно ожерелью, и это удивительно соответствовало той особой атмосфере, присущей театру.

Корректоры: Надежда Власенко, Ирина Позина

Подписано в печать 15.11.2019.

За всю свою жизнь Фелтерин видел лишь одну-единственную женщину, которая выглядела бы столь же царственно: Глиссельранд в роли, кажется, Адрианы из «Храмового огня», однако он, разумеется, ни в коем случае не собирался сообщать об этом Бейсе!

Формат 60×90 1/16. Бумага Stora Enso Classic. Печать офсетная.

— «Неужто день красою застит ночь?» — вместо приветствия процитировал он реплику из пьесы «Верховный маг», поскольку все еще не выяснил, каким титулом следует величать Шупансею. — «И не осколки ль дня — ночные звезды?»

Усл. печ. л. 15,5. Тираж 4000 экз. Заказ № 8247.

Бейса улыбнулась и приподняла пленки, прикрывавшие ее «рыбьи» глаза. Она, разумеется, прекрасно понимала, что это всего лишь лесть, и сразу догадалась, почему он сейчас ею воспользовался. Но решила отнестись к этому милостиво и снисходительно.

Издательство Popcorn Books

— Я пришла посмотреть на ваш театр, — сказала она. — И, кроме того, мне бы хотелось сделать свой небольшой вклад в дело его успешного создания, если, конечно, здесь это сочтут приемлемым и уместным.

www.popcornbooks.me

Фелтерин решил, что Шупансея ему определенно нравится.



— Ну разумеется! — воскликнул он. — Наверное, моя жена уже успела все вам тут показать. Или же вы ждали моего возвращения?

Наши книги можно купить в «Киоске»: https://bookmate.store

— Да, она все нам показала, и мы обсудили с ней, что я могла бы вам подарить. А пока мы ждали вас, она предложила нам отведать этих вкусных сладостей и замечательного ячменного отвара, который приготовила собственноручно.

ООО «ИНДИВИДУУМ ПРИНТ»

— Ну, если вы обо всем уже договорились с моей женой, я, разумеется, возражать не стану, — сказал Фелтерин. — Но могу ли я узнать, что за дар вы столь любезно нам предлагаете?

Юридический адрес: 107497, г. Москва, ул. Монтажная, дом № 9, строение 1, офис 102



— Госпожа Бейса предложила нам обить всю королевскую ложу бархатом, — сообщила Глиссельранд (в голосе ее звучало все то богатство оттенков, которым она блистала на сцене). — Не только перила — всю ложу, внутри и снаружи! Мне кажется, это чрезвычайно любезно с ее стороны, правда?

Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «Ульяновский Дом печати».

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14.

— Не только любезно, но и щедро! — восхитился Фелтерин. — Могу ли я предположить, что… (выхода не было — тут непременно требовался какой-нибудь титул!) Ваше Высочество намеревается посмотреть наше скромное представление?



— С огромным удовольствием посмотрю все те спектакли, которыми так восхищались когда-то в Рэнке, — сказала Бейса. — Тем более что я уже очень давно живу в Санктуарии. У себя на родине я всегда могла развлечься и посмотреть представление в театре, и, надо признаться, теперь мне этого весьма не хватает. Я с нетерпением жду вашего первого спектакля и непременно приду его посмотреть.

Фелтерин прекрасно понял, почему она употребила прошедшее время, упомянув о спектаклях, дававшихся в Рэнке, но не стал на этом особенно фиксировать свое внимание: ведь если королевская ложа будет занята, будет полон и весь театр!

Позднее, вечером, у Фелтерина, правда, возникли кое-какие дополнительные соображения по поводу спектакля «Власть королей». Помимо актеров на главные роли — короля, его сына и молодой жены — требовался еще один актер: на роль лучшего друга юного принца и наиболее привлекательного персонажа пьесы. Особенно он был хорош в последнем акте, когда погибал от стрелы убийцы во время пылкого объяснения в любви к принцу и преданности ему. Фелтерин считал эту сцену самой красивой и трогательной, а также — самой загадочной сценой спектакля, ибо смысл ее никак не разъяснялся. Ведь и в реальной жизни никто никогда так и не узнал, кто и за что убил Рорема.

Проблема заключалась в том, что комик Раунснуф, единственный актер, действительно способный сыграть эту роль, уже обнаружил, к несчастью, где находится таверна «Распутный Единорог».

Несомненно, в любом городе имеется немало подобных заведений, но, с точки зрения Раунснуфа (и он постарался разъяснить ее самым доходчивым образом), «Распутный Единорог» являл собой нечто совершенно особенное.

— Фелтерин, господин мой, мне никогда не приходилось наблюдать столько великолепных типажей в одном месте! Это же настоящая сокровищница! Я мог бы там дневать и ночевать, изучая этих людей, запоминая их манеру двигаться и говорить, впитывая все странности их произношения!.. Там есть, например, один юный брюнет, жуткий хвастун и забияка, с ног до головы увешанный кинжалами, но на поверку оказавшийся удивительно нежным и ранимым.., так вот: верить ему, конечно, нельзя совершенно, но он поразительно привлекателен… А еще там бывает одна молодая женщина, явно благородного происхождения, и она, можешь себе представить, настоящий гладиатор! Я как-то осмелился с нею побеседовать, и она сказала, что сама выбрала эту профессию! Я был просто потрясен! Как жаль, что ты туда не ходишь!

И не то чтобы Фелтерин опасался, что комик выпьет в этом сомнительном заведении слишком много вина или пива. Все актеры, в общем-то, тратят немало времени, стараясь наблюдать за другими людьми, изучать их характеры и поступки, но у Раунснуфа это попахивало патологией, он словно питался характерами других людей и все свои наблюдения с успехом использовал на сцене. Это был великолепный актер, но стоило ему уйти за кулисы или вообще выйти из театра, как его поведение начинало вызывать некоторое беспокойство. Глиссельранд, например, как-то сказала, что боится оставлять Раунснуфа наедине с Лемпчином — и не потому, что тот может развратить мальчишку; просто у нее было предчувствие, что однажды, вернувшись домой, она найдет в горшке рагу, приготовленное из молодых косточек Лемпчина.

— Как у тебя идет работа над ролью? — спросил Фелтерин. Он отнюдь не ожидал от пьяного комика правдивого ответа, но надеялся, что правду за него скажет вино.

— К премьере выучу, — пообещал Раунснуф. — Не беспокойся. Это же совсем небольшая роль!

— Конечно, небольшая. Но очень важная. К тому же не забывай: это не комедия, а трагедия! Ты ведь уже пробовал играть в трагедии, и результат был так себе. Очень был бы тебе признателен, если б ты на время оставил свои наблюдения, хотя бы до открытая, и посвятил все время делам более неотложным. «Распутный Единорог» никуда не денется, а спектакль вполне может провалиться.

Раунснуф, усевшись на пол, задумчиво сплетал и расплетал свои короткие и толстые пальцы. Потом почесал округлое брюшко под пестрым шутовским нарядом и молвил, пожалуй, чересчур смиренно:

— Надо полагать, ты прав. И мне действительно хотелось бы произнести предсмертную речь Рорема и не рассмеяться! «О, ты, чья кровь в моих струится жилах! Ты, кто мне ближе и роднее брата! И кто влечет меня сильней, чем зов природы!..» — Раунснуф так расхохотался, что даже на спину упал, задрав свои короткие ноги со слишком маленькими для такого тела ступнями и дрыгая ими в воздухе. — Нет, правда, звучит так, словно ему позарез в сортир нужно!

Фелтерин тоже с трудом сдержал смех. Вырванные из контекста, эти слова и впрямь звучали весьма двусмысленно.

— Перестань, Раунснуф, — сказал он, протягивая толстяку руку и помогая ему встать. — Иди-ка лучше спать, а то весь дом перебудишь.

— Постой… Дай вспомнить… — произнес комик, отряхиваясь. — Ага! Вот сейчас я тебе покажу, как тот парень ходит…