В палате порядок — в основном потому, что последние тридцать минут я посвятила уборке. Плюшевые мишки, которых я привезла из дома, рассажены в ногах кровати по цветам — желтый, бурый, черный. Айюлин телефон полностью заряжен, зарядка свернута и убрана в сумочку, которую я тоже позволила себе привести в порядок. Айюлина сумочка — воплощение бардака. В ней использованные салфетки, счета, раскрошенное печенье, записки из Дубая, конфета, которую облизали и снова завернули в фантик. Я беру ручку и записываю все, что выбросила, на случай, если Айюла спросит.

— Кореде!

Я замираю и поворачиваюсь к Айюле. Большие блестящие глаза смотрят на меня.

— Ты проснулась! Как самочувствие?

— Дурацкое.

Я встаю, приношу стакан воды и держу у Айюлиного рта, пока она пьет.

— Легче стало?

— Да, немного… Где мама?

— Поехала домой сполоснуться. Скоро вернется.

Айюла кивает, закрывает глаза и через минуту снова засыпает.

В следующий раз Айюла просыпается бодрее и активнее. Она с любопытством смотрит по сторонам. В больничной палате она впервые. Сама Айюла ничем кроме банальной простуды не болела, а ее умершие родственники и друзья до больницы не доехали.

— Здесь все такое скучное…

— Ваше высочество желает, чтобы стены покрыли граффити?

— Не граффити, а высокохудожественной графикой!

Я смеюсь, вместе со мной смеется Айюла. В дверь стучат, и не успеваем мы отреагировать, как она открывается.

Это двое полицейских, но не те, которые расспрашивали нас о Феми. Одна из них женщина. Полицейские направляются прямиком к Айюле, и я резко встаю у них на пути.

— Простите, чем я могу вам помочь?

— По нашим данным, эта женщина получила ножевое ранение.

— Да, и что?

— Мы хотим задать несколько вопросов, хотим выяснить, кто на нее напал, — отвечает женщина, заглядывая мне через плечо, хотя я пытаюсь вытеснить их в коридор.

— Это Тейд, — заявляет Айюла. Вот так вот просто. «Это Тейд», — и ни пауз, ни колебания. Даже если бы спросили про погоду, вряд ли ее голос звучал бы спокойнее. Пол уходит из-под ног, я хватаюсь за стул и сажусь.

— Кто этот Тейд?

— Местный доктор, — отвечает мама, появившись откуда ни возьмись. На меня она смотрит странно, наверное, гадает, почему я такая зеленая. Эх, надо было потолковать с Айюлой сразу, как она проснулась!

— Расскажете нам, как все случилось?

— Тейд сделал мне предложение, я сказала, что с этим не ко мне, и он сорвался. Он напал на меня.

— А как там оказалась ваша сестра?

— Тейд вышел из комнаты, и я ей позвонила.

Полицейские смотрят на меня, но вопросы не задают. И слава богу, ведь я вряд ли ответила бы вразумительно.

— Спасибо, мэм. Мы к вам еще заглянем. — Полицейские выбегают из палаты, наверняка чтобы разыскать Тейда.

— Айюла, что ты творишь?

— В каком смысле — что она творит? Этот человек пырнул ножом твою сестру!

Айюла с жаром кивает и кажется возмущенной не меньше, чем мама.

— Послушай, Айюла, ты жизнь ему испортишь!

— Или он, или я, Кореде.

— Айюла…

— Нельзя же вечно сидеть на двух стульях.

Экран

В следующий раз жену Мухтара я вижу прислонившейся к стене коридора. Плечи у нее дрожат, но с губ не слетает ни звука. Она в курсе, что молча плакать больно?

Женщина чувствует мое присутствие, справляется с дрожью и поднимает голову. Глаза щурятся, губы кривятся в ухмылке, а вот сопля из носа тянется ко рту беспрепятственно: ее не утирают. Я невольно отступаю на пару шагов. Порой горе заразно, а мне своих проблем хватает.

Подобрав юбки, женщина проносится мимо шквалом кружев и парфюма от Джимми Чу. Ну и задеть меня костлявым плечом не забывает. Интересно, где ее деверь? Почему не рядом с ней? Стараясь поменьше вдыхать едкий аромат парфюма и грусти, я захожу в палату 313.

Мухтар сидит на кровати с пультом, направленным на телеэкран. Увидев меня, он откладывает пульт и тепло улыбается, хотя глаза у него усталые.

— По пути сюда я встретила твою жену.

— Да?

— Она плакала.

— Да?

Я жду комментариев, но Мухтар снова поднимает пульт и давай перебирать каналы. Мои слова не встревожили его и не удивили. И даже не особенно заинтересовали. С таким же успехом я могла сказать, что по пути на работу видела стенного геккона.

— Ты когда-нибудь любил ее?

— Было дело.

— А она, может, до сих пор тебя любит.

— Она плачет не обо мне. — Голос Мухтара суровеет. — Она оплакивает свою молодость, упущенные возможности, отсутствие выбора. Не обо мне она плачет, а о себе.

Мухтар выбирает канал Эн-ти-эй[31]. Я словно возвращаюсь в девяностые: у диктора серо-зеленое лицо, картинка мерцает и дергается. Мы оба смотрим на экран: там проносятся микроавтобусы «данфо»[32], прохожие вытягивают шеи, силясь разглядеть, что снимает оператор. Мухтар отключил звук, и в чем там дело, я не представляю.

— Я слышал про то, что случилось с твоей сестрой.

— По больнице новости мигом разлетаются.

— Мне очень жаль.

— Рано или поздно подобное должно было случиться, — говорю я с улыбкой.

— Так она снова схватилась за нож.

Я молчу, хотя фраза Мухтара и не была вопросом. На экране тележурналистка берет интервью у прохожего. У того взгляд мечется между ней и камерой, словно он не уверен, кому нужно отвечать — ей или оператору.

— Ты вполне можешь это сделать.

— Что именно?

— Сказать правду. Освободиться.

Я чувствую на себе взгляд Мухтара. Картинка на экране плывет. Я хлопаю глазами раз, другой, сглатываю. Слова не идут. Правда… Правда в том, что мою сестренку ранили фактически у меня на глазах из-за моих же опрометчивых слов.

Мухтар чувствует мое смущение и меняет тему.

— Завтра меня выписывают.

Я отворачиваюсь от телевизора и смотрю ему в глаза. Мухтар не может лежать в больнице вечно. Он не стул, не койка, не стетоскоп — он пациент, а пациентов выписывают, живыми или мертвыми. Тем не менее я чувствую что-то сродни удивлению, что-то сродни страху.

— Да?

— Не хочу терять контакт с тобой, — заявляет он.

Удивительно, но до физического контакта у нас доходило, только когда Мухтар спал или был при смерти и не мог двигаться самостоятельно. Сейчас он поворачивается к телевизору без посторонней помощи.

— Может, дашь мне свой телефон? Будем общаться через вотсап.

Даже не знаю, что сказать. Мухтар существует за пределами этих стен? Он — человек, знающий мои страшные тайны. Мои и Айюлины. Но кто он помимо того? У этого хранителя тайн до странного европейский нос, длинный и тонкий. А у самого него какие тайны? Я ведь даже не представляю, ни чем он занимается, ни чем увлекается, ни где спал перед тем, как его принесли в больницу на носилках.

— Или я дам тебе свой номер. Захочешь поговорить — звони в любое время.

Я киваю. Не факт, что Мухтар замечает мой кивок, ведь он смотрит в телевизор. Мне лучше уйти. У самой двери я оборачиваюсь.

— Может, твоя жена до сих пор тебя любит.

— Сказанного не воротишь, — вздыхает Мухтар.

— Сказанного о чем?

— Я развожусь с тобой. Развожусь. Развожусь.

Сестра

Айюла лежит на кровати, выгнувшись так, чтобы продемонстрировать снэпчату свою рану. Я жду, когда видеосъемка с фотосессией закончатся. Наконец Айюла прячет свой шов под топом, откладывает телефон и улыбается. Даже сейчас она сама невинность. На Айюле хлопковые шорты, белый топ, под боком — плюшевый мишка.

— Может, расскажешь мне, что случилось?

На тумбочке у нее вскрытая коробка конфет — подарок с пожеланиями скорейшего выздоровления. Айюла выбирает леденец, разворачивает и давай облизывать.

— У нас с Тейдом? — задумчиво уточняет она.

— Да.

Айюла снова облизывает леденец, потом отвечает:

— Тейд заявил, что ты сломала мое кольцо. Что ты обвиняешь меня во всех грехах и, возможно, причастна к исчезновению моего бывшего парня.

— Что… что… ты говоришь?

— Я сказала Тейду, что он свихнулся. Он трындел про твою ревность, про этот… как его? Скрытый гнев? Мол, вдруг… — Айюла делает эффектную паузу. — Вдруг мы уехали, а ты потом вернулась, чтобы… ну, чтобы потолковать с Феми?..

— Тейд думает, что это я убила Феми? — Я хватаю Айюлу за руку, хотя на сей раз она ни в чем не виновата. Как он мог подумать, что я способна на такое?

— Чудно, правда? А я ведь даже не рассказывала ему про Феми. Только про Гбойе. Может, Тейд в инстаграме прочитал… В общем, он хотел сдать тебя полиции, да, вроде так… Вот я и сделала то, что следовало сделать… — Айюла пожимает плечами. — По крайней мере пыталась. — Она утыкается в мишку и затихает.

— А потом?

— Потом он повалился на пол и заскулил: «Бо-о-оже, Кореде сказала правду!» Так что ты ему сказала, Ко-ре-де?

Айюла поступила так ради меня и пострадала, потому что я ее предала. Перед глазами плывет. Стыдно признаться, что благополучие мужчины я поставила выше ее благополучия. Стыдно признаться, что я позволила Тейду встать между нами, в то время как Айюла без колебаний предпочла ему меня.

— Я… я сказала, что ты опасна.

— И что, по-твоему, будет теперь? — вздохнув, спрашивает Айюла.

— Начнется какое-то расследование.

— Полиция поверит заявлению Тейда?

— Даже не знаю… Получится, что его слово против твоего.

— Против нашего, Кореде. Получится, что его слово против нашего.

Отец

По традиции йоруба близнецов называют Тайво и Кехинде. Формально, Тайво — старшая из близнецов, она родилась первой. Следовательно, Кехинде родился вторым. На деле же старший — Кехинде, это он велел Тайво: «Иди первая и все разведай».

Именно так отец относился к роли младшего близнеца. Тетя Тайво согласилась. Она беспрекословно слушалась его и безоговорочно ему доверяла.

Именно из-за беспрекословного подчинения тетя оказалась у нас дома в последний для отца понедельник.

Именно поэтому она орала на меня, требуя отпустить Айюлу.

— Нет! — орала в ответ я, прижимая Айюлу еще ближе к себе. Отца дома не было, я понимала, что поплачусь за свою строптивость потом, но ведь до «потом» еще нужно дожить. Его отсутствие придавало смелости, а неизбежность его возращения — решимости.

— Я пожалуюсь твоему отцу! — пригрозила тетя Тайво, но мне было плевать. Я уже составляла план нашего с Айюлой побега.

Айюла крепче вцепилась в меня, хотя я сразу пообещала никому ее не отдавать.

— Пожалуйста! — простонала мама из угла комнаты. — Она еще ребенок.

— Раз ребенок, нечего было заигрывать с гостем отца.

От удивления я аж рот разинула. Что наплел тете отец? Почему Айюла должна поехать к вождю одна? Видимо, этот вопрос сорвался у меня с губ, потому что тетя Тайво ответила:

— Она будет не одна. Я с ней поеду.

Можно подумать, от этого легче!

— Айюла, ты должна сделать это для своего отца. Для его бизнеса это уникальная возможность! Вот заключит он контракт и купит тебе все, что захочешь. Разве не здорово?

Айюла заплакала.

— Не заставляйте меня ехать!

— Никуда ты не поедешь, — заверила я.

— Айюла, ты ведь уже не маленькая! — ворковала тетя Тайво. — У тебя месячные начались. Многие девочки обрадовались бы такому шансу. Этот человек даст тебе все, что захочешь. Все-все даст!

— Все-все? — сквозь слезы переспросила Айюла. Я шлепнула ее, чтобы привести в чувство. Теперь я поняла. Добрая половина Айюлиного страха вытекала из моего. Она не представляла, что от нее требуют. Да, ей было уже четырнадцать. Но четырнадцать в ту пору не то, что четырнадцать сейчас.

Вот какой подарок сделал нам на прощание отец — заключил с вождем выгодную сделку. Впрочем, сильный характер я унаследовала от него и решила, что на этот раз он своего не добьется. Айюла была на моей ответственности, и только на моей.

Я схватила жезл с полки и махнула им перед собой.

— Только подойдите к нам, тетя, — я изобью вас этим жезлом. Буду колотить, пока он домой не вернется.

Тетя Тайво собралась сказать, что у меня кишка тонка. Она была выше меня и тяжелее, но, заглянув мне в глаза, отступила на пару шагов. Осмелев, я замахнулась на нее. Тетя отступила дальше. Я выпустила Айюлу из объятий и, размахивая жезлом, выгнала тетю Тайво из нашего дома. Когда я вернулась, сестру колотила дрожь.

— Он убьет нас! — всхлипывала она.

— Нет, если мы убьем его первыми.

Правда

— Доктор Отуму утверждает, что действовал в порядке самозащиты и что вы можете это подтвердить. Он сказал, цитирую: «Она предупредила меня, что Айюла уже убивала». Мисс Абебе, ваша сестра уже убивала?

— Нет.

— Что вы имели в виду, заявляя, что ваша сестра уже убивала?

У проводящих допрос хорошая культура речи и хорошее образование. Впрочем, чему тут удивляться? Тейд — талантливый доктор из престижной больницы, Айюла — красивая молодая женщина из приличной семьи. Признаки громкого, резонансного дела налицо. Ладони у меня лежат на коленях, одна поверх другой. Лучше бы положить их на стол, но стол грязный. На губах легкая улыбка — я ублажаю их, и они должны чувствовать, что их ублажают, — но не намекающая, что я считаю ситуацию блажью. В мыслях у меня полная ясность.

— Мужчина умер от пищевого отравления, когда путешествовал с моей сестрой. Я сердилась, что она с ним поехала: он ведь был женат! Мне казалось, их безответственное поведение и привело к его гибели.

— А как насчет ее бывшего бойфренда?

— Тейда?

— Феми, который пропал без вести.

Я подаюсь вперед, глаза загораются.

— Так Феми вернулся? Он что-нибудь сказал?

— Нет.

Расстроенная, я откидываюсь на спинку стула и опускаю взгляд.

Если бы могла, выжала бы слезу, но плакать по заказу у меня никогда не получалось.

— Так почему вы думаете, что Айюла причастна к его исчезновению?

— Мы подозреваем, что…

— Даже сотня подозрений — это еще не доказательство. Айюла ростом пять футов два дюйма[33]. Каким образом она могла навредить Феми? Что, по-вашему, она с ним сделала? — Губы поджаты, во взгляде недоумение. Для пущей выразительности я качаю головой.

— То есть вы допускаете, что она могла ему навредить?

— Нет. Моя сестра — родниковая душа, каких свет не видел! А вы ее видели? — Полицейские смущенно ерзают. Видели они ее, видели! Они смотрели ей в глаза и предавались фантазиям. Мужчины все одинаковые.

— По-вашему, что произошло в тот день?

— Мне известно лишь, что он ударил Айюлу ножом и что она была безоружна.

— Доктор Отуму утверждает, что она принесла нож с собой.

— Зачем Айюле приносить нож? Откуда ей было знать, что он на нее нападет?

— Нож пропал. Сестра Чичи заявила, что после операции зарегистрировала его в специальном журнале. Вам наверняка было известно, где он хранится.

— Это было известно всем медсестрам… и всем врачам.

— Как давно вы знакомы с доктором Отуму?

— Не слишком давно.

— Вы замечали в нем склонность к насилию?

Выбирая одежду для сегодняшнего допроса, я остановилась на светло-сером костюме. Он строгий, женственный и ненавязчиво напоминает полиции, что у нас разный социальный статус.

— Нет.

— То есть вы признаете, что ему несвойственно…

— Я ведь только что сказала, что знакома с ним относительно недавно.

Его нет

Мухтара рядом нет, он уехал домой, чтобы начать жизнь с чистого листа. Палата 313 пустует, но я все равно прихожу и устраиваюсь на том же самом месте, где сидела, когда Мухтар балансировал между жизнью и смертью. Я представляю его на койке и тоскую сильнее, чем по Тейду, которого тоже нет рядом.

За вооруженное нападение Тейд лишился лицензии и проведет несколько месяцев в тюрьме. Все могло кончиться хуже, но очень многие охарактеризовали его как человека доброго, ни разу не уличенного в насилии. Однако факт вооруженного нападения на Айюлу неоспорим, и за это общество потребовало наказания.

Я не видела Тейда с той памятной ночи. Его отстранили от работы сразу, как Айюла обвинила его в нападении. Что он думает и что чувствует, я не знаю. Да и, по большому счету, мне все равно. Айюла была права: нужно определиться в своих предпочтениях. Мой выбор сделан давным-давно. Я всегда буду поддерживать Айюлу, она — меня, а остальные пусть идут лесом.

Мухтар дал мне свой номер телефона. Он написал его на бумажке, которую я положила в карман формы.

Иногда подумываю сказать Айюле, что по улицам Лагоса спокойно разгуливает человек, знающий ее тайну, что в любой момент наши деяния могут стать достоянием общественности. Только вряд ли я так скажу.

Похоже, на кровати Мухтара до сих пор не сменили белье. В палате чувствуется его запах — влажный, чистый, как у тела из-под душа, — появившийся после того, как он пришел в сознание. Я закрываю глаза и буквально на миг отрешаюсь от реальности.

Чуть позже я беру трубку палатного телефона и звоню на пост четвертого этажа.

— Пожалуйста, пришлите Мохаммеда в палату 313.

— Мохаммеда нет, мэм.

— Ах да… конечно. Тогда пришлите Ассиби.

№ 5

0809 743 5555

Я набирала номер Мухтара трижды и трижды стирала его с экрана. Бумажка, на которой он его написал, успела истрепаться.

Я уже забываю его голос.

В дверь стучат.

— Войдите.

Ко мне заглядывает домработница.

— Мадам, ваша мама велела позвать вас. Там гость пришел.

— Какой гость?

— Мужчина.

Дверь закрывается, и я смотрю на бумажку с номером Мухтара. Я зажигаю свечу на тумбочке и держу записку над язычком пламени, пока цифры не чернеют и огонь не лижет мне кончики пальцев. Знаю, другого Мухтара у меня никогда не будет. Никогда не будет возможности покаяться в грехах и оправдаться в преступлениях прошлого… или будущего. Возможности тают с изгибающейся в огне бумагой, потому что я нужна Айюле. Я нужна ей больше, чем мне нужны незапятнанные руки.

Уничтожив записку, я поворачиваюсь к зеркалу. На мне бубу[34] и тюрбан — наряд не совсем для приема гостей, но тому, кто к нам явился, придется увидеть меня такой.

Я спускаюсь по черной лестнице и ненадолго задерживаюсь у картины. Я высматриваю призрачный женский силуэт, и на миг кажется, что та женщина наблюдает за мной с не видного мне места. Рама сместилась чуть влево, я поправляю ее и иду дальше. Мимо спешит домработница с розами в вазе — типичный выбор узколобых зануд, хотя Айюла, наверное, довольна.

Они стоят в гостиной — мама, Айюла и гость. Услышав шаги, все трое поворачиваются в мою сторону.

— Это моя старшая сестра Кореде.

Мужчина улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

От автора

Прежде всего я благодарю Господа.

Спасибо вам, Клэр Александр! Без вас, без вашего понимания творческого процесса я так и сидела бы у себя в комнате и ждала, когда подкатит вдохновение. Для меня вы не просто агент, а сказочная фея-крестная. Спасибо всем сотрудникам агентства Aitken Alexander за внимание и заботу. Я очень вам благодарна!

Спасибо Марго Шикмантел, моему американскому редактору, и Джеймсу Роксбургу, моему британскому редактору, за терпение, тепло и понимание. Спасибо, что поверили в мою книгу и в меня. Спасибо, что заставляли стараться: книга от этого сильно выиграла.

С каждым днем я все лучше понимаю, сколько работы требуется для издания книги. Спасибо сотрудникам издательств Doubleday и Atlantic за потраченные на меня время и силы.

Эмека Агбакуру, Адебола Райо, спасибо вам за то, что читали и вычитывали. Вы — огромное счастье.

Обафунке Брейтуэйт, ты зануда и надоеда, но без такой сестрицы не стать мне публикуемым автором.

Спасибо Айобами Адебайо за то, что помогала моим героям заговорить на сочном йоруба. Когда-нибудь и я заговорю на нем не хуже коренных лагосцев.

Об авторе

Ойинкан Брейтуэйт окончила факультет юриспруденции и писательского мастерства Кингстонского университета. После университета работала помощником редактора в нигерийском издательстве Kachifo и начальником производственного отдела детской образовательно-развлекательной компании Ajapaworld. Впоследствии стала писателем и редактором-фрилансером. В 2014 году вошла в финальную десятку поэтического слэма «Эко», в 2016 году стала финалисткой Премии Содружества наций в номинации «Лучшему автору короткой прозы». Ойинкан Брейтуэйт живет в Лагосе, Нигерия.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Серия BRAVE NEW WORLD

Ойинкан Брейтуэйт

Моя сестрица — серийная убийца

18+

Перевод с английского: Алла Ахмерова

Издатели: Андрей Баев, Алексей Докучаев, Ирина Лебедева

Джон Коннолли

Главный редактор: Сатеник Анастасян

Плохие люди

Арт-директор: Максим Балабин

Принт-менеджер: Денис Семенов

Посвящается моему брату Брайану.

Помощник главного редактора: Марина Полякова

Пролог

Директор по маркетингу: Ксения Мостовая

\"...Узнай сейчас, еще не увидав, Что это строй гигантов, а не башен; Они стоят в колодце вкруг жерла...\" Данте Алигьери, «Ад», песнь 31, ст. 30-32
PR-менеджер: Анна Наумова

[1]Молох спит.



В темноте тюремной камеры в Виргинии что-то потревожило его, словно древнего демона посетили воспоминания о давнем воплощении в роде человеческом. И вновь ему снится сон, Первоначальный Сон, ибо в нем его начало и его исход.

Над книгой работали:

Во сне он стоит на границе густого леса, к его одежде пристал запах животного жира и соленой воды. Правую руку отягощает кремневое ружье; кожаный ремень едва не касается земли. На его поясе закреплен нож, а еще пороховница и сумка с пулями. Переправа вышла трудной, потому что море было неспокойным и волны набрасывались на людей с неистовой силой. По пути на остров они потеряли одного человека, утонувшего, когда перевернулось каноэ. Вместе с ним на дно ушли два мушкета и сумка с порохом и пулями. Они не могли позволить себе терять оружие. Они были в бегах, однако этой ночью сами вышли на охоту. Стоял год 1693 от Рождества Христова.

Ответственный редактор: Яна Маркович

Молох, ворочается на тюремных нарах через три сотни лет после событий, происходящих в его сне, на секунду оказывается между сном и явью, прежде чем снова вернуться в мир видений, постепенно погружаясь в них, уходя все глубже и глубже, словно человек, затерявшийся в своих воспоминаниях, потому что сон этот не первый раз снится ему, он ждет его каждый раз, когда кладет голову на подушку, позволяя себе расслабиться. Удары сердца глухо отдаются в ушах, кровь стремится по венам и артериям.

И кровь проливается.

Литературные редакторы: Яна Маркович, Марина Полякова

В тот миг, когда Молох вырывается на поверхность из объятий тревожного сна, он понимает, что отнимал жизни раньше и что будет отнимать их впредь. Происходит соединение мечты и реальности, потому что Молох убивал и во сне и наяву, хоть сейчас ему очень сложно различить грань между одним и другим.

Это сон.

Это не сон.

Верстальщик: Денис Семенов

Сейчас.

Тогда.

Корректоры: Надежда Власенко, Ирина Позина

Под ногами шуршит песок. За спиной Молоха, возле вытащенных на берег каноэ, собрались его люди, ожидающие от него команды двигаться дальше. Всего их двенадцать. Он поднимает руку, и белые следуют за ним в лес, а индейцы опережают их, выбегая вперед. Один из них оборачивается, и Молох видит, что лицо дикаря покрыто шрамами и оспинами, не хватает одного уха — за это он должен благодарить свой собственный народ.

Подписано в печать 15.11.2019.

Вабанаки. Наемник. Изгой. Его индейские одежды из шкур надеты мехом внутрь, как и должно быть зимой.

Формат 60×90 1/16. Бумага Stora Enso Classic. Печать офсетная.

— Танто! — ругнувшись в сердцах, дикарь произносит имя злого бога.

Усл. печ. л. 15,5. Тираж 4000 экз. Заказ № 8247.

Его можно понять: мерзкая погода, один из них уже пленник, а сам он сейчас здесь, в окружении ненавистных белых людей, — все это можно было приписать к козням злого бога. Для банды бледнолицых он вабанаки Ворон. Они не знают его племенного имени, хотя и поговаривают, что когда-то он был большим человеком среди своих — сын вождя, — и ему предстояло самому стать вождем, если бы его не изгнали. Молох ничего не отвечает, и дикарь скрывается в лесу вслед за своими сородичами, не произнеся больше ни слова.

Издательство Popcorn Books

Позже, когда Молох проснется, он будет недоумевать, откуда ему известны эти вещи (в последние месяцы сон снится ему чаще и чаще, являясь все в больших подробностях). Он знает, что не доверяет индейцам. Всего их трое — два вабанаки и один микмак, за голову которого в Форт-Энн назначена награда. Жестокие люди, они пошли с Молохом, получив алкоголь, оружие и обещание позабавиться с женщинами. Сейчас они очень полезны, но ему становится как-то неуютно, когда они рядом. Их презирают сородичи, и они достаточно умны, чтобы понимать, что люди, к которым они присоединились, тоже их презирают.

В своем сне Молох решает, что их придется убить после того, как дело будет сделано.

www.popcornbooks.me

Со стороны леса доносится звук недолгой борьбы, и через секунду появляется убийца микмак. Он крепко держит мальчика не старше пятнадцати лет. Подросток пытается вырваться из хватки, рука индейца приглушает его крики. Ноги беспомощно болтаются в воздухе. Один из вабанаки идет следом и несет мушкет мальчика. Его скрутили до того, как он смог сделать предупредительный выстрел.



Молох подходит ближе, и мальчик замирает, узнав его. Подросток мотает головой и пытается выдавить из себя хоть слово. Индеец убирает руку ото рта мальчика, но держит нож у его горла на случай, если тому вздумается кричать. Однако, похоже, подросток онемел, он не может найти слов, потому что сказать действительно нечего. Никакие слова не изменят того, что сейчас произойдет. Вместо этого его дыхание белым облачком вырывается в холодный ночной воздух, словно душа ребенка уже начинает покидать тело в надежде избежать физической боли.

Наши книги можно купить в «Киоске»: https://bookmate.store

ООО «ИНДИВИДУУМ ПРИНТ»

Молох подается вперед и накрывает лицо мальчика ладонью.

Юридический адрес: 107497, г. Москва, ул. Монтажная, дом № 9, строение 1, офис 102

— Роберт Литлджон, — говорит он, — они велели тебе охранять их от меня?



Роберт Литлджон молчит. Молох чувствует, как мальчишка дрожит под его рукой. Его даже удивила такая смешная бдительность с их стороны. В конце концов, время его вынужденного отсутствия исчисляется месяцами.

Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «Ульяновский Дом печати».

Вдруг он понимает, что они, должно быть, сильно его боятся.

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14.

— Похоже, они чувствуют себя в безопасности, поставив ребенка охранять западный подход к Убежищу. — Он ослабляет хватку и нежно гладит детскую кожу кончиками пальцев.



— Ты храбрый мальчик, Роберт.

Он кивает индейцу, и микмак проводит ножом по горлу Роберта, оттягивая его голову назад за волосы, чтобы лезвие прошло легче. Молох отступает назад, чтобы не запачкаться в крови, фонтаном бьющей из артерии, но продолжает смотреть в глаза юному пленнику, наблюдая, как из них уходит жизнь. В своем сне Молох разочарован тем, как умер мальчик. В его глазах нет страха, хотя он, скорее всего, был сильно напуган в последние секунды своей жизни. Вместо этого Молох видит невысказанное обещание, которое еще предстоит выполнить.

Когда мальчик умирает, микмак оттаскивает его к скалам над пляжем и сбрасывает в море. Волны смыкаются над его телом, и оно исчезает в пучине.

— Идем, — командует Молох. Они спускаются к лесу, аккуратно ступая по земле, чтобы не попасть ногой на сухую ветку, которая может громко хрустнуть и разбудить собак. Ночь холодна. Начинается снег, переходящий в метель, застилающую глаза. Но Молох знает это место буквально наощупь.

Микмак, идущий впереди, поднимает руку, и вся группа останавливается. Других дикарей не видно. Молох бесшумно движется к проводнику. Тот указывает прямо вперед. Какое-то время Молох не может ничего разглядеть, пока табак в трубке часового, делающего длинную затяжку, не загорается красным огоньком в темноте. Позади часового вырастает тень, и тело человека выгибается, отзываясь на удар ножа. Трубка выпадает из его рук, роняя на землю горящий табак, который с шипением гаснет на снегу.

Вдруг начинается лай, и одна из зверюг поселенцев, скорее волк, нежели собака, выпрыгивает из кустов и устремляется к фигуре слева от Молоха. Животное совершает прыжок. Слышится выстрел, и оно дергается и переворачивается в воздухе, с предсмертным визгом падая на каменистую землю, припорошенную снегом. Теперь из леса появляются люди, и слышатся призывные голоса, женские крики и детский плач. Молох вскидывает свой мушкет, увидев поселенца, появившегося в дверном проеме одной из лачуг: отсветы затухающего очага делают его легкой мишенью. Это Элден Стэнли, рыбак, как и ученики Спасителя, которого он так обожает. Молох нажимает на курок, и вот Элден Стэнли исчез в облаке дыма и искр. Когда оно рассеивается, Молох видит его дергающиеся ноги в дверном проеме; но вот они замирают. Он видит, как вылетают из-за поясов ножи и топоры с короткими рукоятками, когда его люди вступают в ближний бой, если то, что происходит на его глазах, можно назвать боем. Жителей застали врасплох, они были уверены в собственной безопасности в столь отдаленном месте и выставили только одного сонного часового да мальчишку на скалах, а враги оказались среди них еще до того, как их мужчины сумели зарядить оружие. Поселенцев в три раза больше, чем нападающих, но это никак не повлияет на исход схватки. Они уже проиграли. Вскоре люди Молоха выберут себе жертв из числа уцелевших женщин и девушек, пока те не погибли в этой бойне. Молох видит, что один из них, Бейрон, уже не устоял перед искушением. В его объятьях бьется девочка лет пяти-шести с красивыми светлыми волосами. На ней свободное платьице цвета слоновой кости, его складки развеваются словно крылья на ветру. Молох знает ее имя. Он смотрит, а Бейрон толкает ее наземь и наваливается сверху.

Даже в своем сне Молох не испытывает ни малейшего желания вмешаться.

А вот женщина бежит в глубь поселка, и он устремляется за ней. Ее легко выследить, потому что она с шумом продвигается вперед, ударяясь о камни и цепляясь за корни босыми ногами, все медленнее и медленнее, причитая от боли в ступнях. Он чуть опережает ее и преграждает ей путь так неожиданно, что она все еще в ужасе оглядывается, когда он появляется из своего укрытия прямо перед ней. Тусклый свет луны, проникающий между ветвей, не коснется ее лица, уже накрытого его тенью.

И, когда она видит его, страх в ее глазах мешается с гневом и ненавистью.

— Ты! — бросает ему в лицо она. — Это ты привел их!

Его рука поднимается, и, накрыв пятерней ее лицо, Молох толкает ее на землю. Она пытается подняться; на ее лице кровь. Но он уже забирается на нее, задирая ночную рубаху. Она бьет его кулаками, но он отбрасывает в сторону пистолет и перехватывает левой рукой обе ее руки, прижимает их к земле у нее за головой. Правой он тянется к ремню, и она слышит звук стали, скользящей по коже — он выхватил нож.

— Я обещал, что вернусь, — шепчет он. — Я предупреждал.

Потом он нагибается к ней, так что их губы почти соприкасаются.

— Будешь знать, жена.

Клинок мерцает в лунном свете, и в своем сне Молох приступает к делу...

* * *

Молох спит, веря, что все это ему снится. А далеко на севере, на острове, который ему снится, Сильви Лотер открывает глаза. Сейчас январь года 2003 от Рождества Христова. Мир перевернулся. Он почему-то лежит на боку. Не то чтобы это удивляет Сильви, нет: ей мир всегда казался перекошенным, вечно неисправным. Она никогда не могла как следует в него вписаться. В школе она нашла свое место рядом с другими изгоями, теми у которых крашеные волосы и вечно опущенные долу глаза. Они позволяли ей чувствовать себя с ними на равных — роскошь, в которой им всем было отказано в этом мире. Миру они не были нужны.

Но сейчас мир изменился. Деревья растут по диагонали, а через дверной проем видно ночное небо. Сильви протягивает руку, чтобы дотронуться до него, но обзор закрывает паутина. Она пытается сфокусировать взгляд и видит расходящиеся трещины на стекле. Моргает.

На ее пальцах кровь. Кровь и на ее лице.

А потом приходит боль. На ее ноги что-то сильно давит, в ее легкие словно насыпали гвоздей. Сильви пытается сглотнуть и чувствует во рту привкус ржавчины. Правой рукой она проводит по глазам, вытирая кровь, и теперь может что-то разглядеть.