Он покраснел и прикусил толстую губу.

– Ясно! – сказала миссис Кук. – «Либерти» недалеко от вас. Я сейчас же вышлю группу акул. Они притащат вас сюда, и уж тут мы вас эвакуируем.

Когда он впервые прикоснулся к ней, замерла не Бланш, а он сам. Это произошло 22 марта 1878 года. Шарко увидел ее месяцем раньше, ее принимали в больницу Сальпетриер и его друг, доктор Жюль Жане, поставил ей диагноз. Теперь он видел ее во второй раз.

– Отвечай.

– Надеюсь, ждать недолго, – проскрипел Ноэль. – Я умираю от жажды.

Шарко долго изучал ее журнал, не отрывая глаз, потом поднял взгляд и посмотрел на нее.

– Шел мимо.

– Мы поспешим. Держись!

— Бланш, — сказал он, — в журнале записано, что у тебя близорукость. Это правда?

– Омера знаешь?

Прежде чем вернуться в комнату, Ноэль на всякий случай снова понизил температуру в кабине. Он бросил взгляд на громадную змею. Как он мог перепутать её с миссис Моа?! Голова Чей гораздо ýже, чем у директрисы, и узор из пятен совсем другой.

Она сидела перед ним на стуле и, встретившись с ним взглядом, улыбнулась. Он попросил разрешения подержать ее за руку, чтобы, как он сказал, проверить, не повредили ли судороги длинные нервные волокна. Бланш протянула ему руку.

– Никого я не знаю.

«Наблюдайте и смотрите внимательно. Важна каждая деталь», – всего пару дней назад сказал Ноэлю и Тайо леопард.

Овладеть Бланш ему удалось только 16 августа 1893 года. Так много потребовалось времени.

– И хозяйку тоже?

Ноэль не был внимательным, и это едва не стоило ему жизни.

На вопрос о близорукости она так и не ответила, а он больше не спрашивал. Но с этой минуты, длившейся на самом деле почти два часа, с этой минуты он, сам того не зная, любил ее.

Та снова была за стойкой и смотрела на них, причем на лице ее нельзя было прочесть ни малейшего страха или опасения.

Спустя несколько минут за стеклом появилась группа акул. Они обернули вокруг подлодки толстые канаты и потянули её по морю.

И с этой минуты ей предстояло изменить его жизнь.

Она была более сильной натурой, чем любой из обвиняемых или свидетелей, которых приходилось встречать Мегрэ.

К тому времени как они добрались до «Либерти», сестра миссис Моа вновь оцепенела от холода. Инструктор Бширх тоже не шевелился. Шлюз открылся, и в рулевую рубку впорхнула миссис Кук.

Кстати, это было правдой. Она была близорука.

– Ты не знаешь ее?

– Ты пойдёшь со мной, – объявила капитанша, поздоровавшись с Ноэлем. – Остальных оставим пока здесь. Мы оттащим их вместе с подлодкой.

– Только в лицо.

10

– Надеюсь, миссис Моа останется с нами, – сказал Ноэль. Он сидел с Тайо и Кумо на берегу реки, которую пересёк с Катокве три дня назад. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

– Ты никогда не приходил сюда выпить стаканчик?

И все-таки. Они сближаются. Они скоро начнут.

Сразу по возвращении на Таинственные острова состоялся его разговор с директором. Миссис Моа уже успела признаться перед общественностью в своём предательстве и отдала себя на суд Тайного совета.

– Может, и приходил.

Существует только один подробный отчет, где прямо говорится, что для своих опытов Шарко использует именно Бланш Витман. В других бесчисленных описаниях экспериментов женщина остается безымянной.

– Яд я вернула обратно, – сообщила она Ноэлю, когда он вошёл к ней в кабинет. – Я готова взять на себя ответственность за свои действия.

– Где твой велосипед?

А здесь — «Вит».

– Останется ли она директором и впредь, решит Совет. – Кумо задумчиво вылизывал переднюю лапу. – Не забывай: миссис Моа предала наши Таинственные острова.

– У хозяина. Я кончил работу в пять часов.

– Её сестре грозила смертельная опасность, – напомнил Тайо. – Уко мог убить её.

Согласно вступительной части протокола, перед публичной демонстрацией Шарко провел с Бланш беседу. Он показал ей овариальный пресс, который, возможно, будет использовать. Пресс был сделан из кожи и снабжен металлическими винтами. Его клали женщине на нижнюю часть живота и надежно прикрепляли обвивавшими спину кожаными ремнями. У обоих винтов были предохранительные кожаные подушечки. Когда винты потом медленно завинчивали, кожаные подушечки придавливали женщине матку. Овариальный пресс накладывался на обнаженный живот и прижимался к истероидному центру для прекращения припадка.

Мегрэ сделал Лапуэнту знак, который тот понял: это был один из условных знаков, принятых в уголовной полиции. Инспектор вошел в телефонную кабину, вызвал полицейский участок, находившийся напротив, по ту сторону канала, и услышал в трубке голос Жюделя.

– Ты тоже был в опасности. И Катокве, и Тайсон. Предательство миссис Моа едва не стоило им жизни.

В результате при помощи изобретения, вошедшего в историю медицины под названием овариальный пресс, несчастная и оказавшаяся в безысходном положении женщина должна была обрести покой.

– Мальчишка здесь, у Каласа. Через несколько минут шеф его отпустит, но нужно, чтобы кто-нибудь пошел за ним. Ничего нового?



– Тайсону крепко досталось. – Ноэль сглотнул. Утром он навестил павиана в медчасти, где тот лежал с тяжёлым сотрясением мозга и парой сломанных рёбер. Но Ноэля он встретил привычной насмешливой ухмылкой.

– Все следы сложные или такие, которые никуда не ведут: драки в четырех или пяти кафе в воскресный вечер; кому-то показалось, что он слышал звук тела, падающего в воду; одна проститутка утверждает, что какой-то араб украл у нее сумочку.

Овариальный пресс, сказал он, не является чудодейственным средством, его можно использовать только, чтобы остановить припадок. Сегодня я не предполагаю его использовать. Потом Шарко стал все более распаляться. Эта вечная зацикленность на овариальных проблемах! Как будто все зло исходит от яичников или матки! И его можно отсечь!

– Всё чики-пуки, маменькин сынок? – осведомился он.

Мегрэ невозмутимо стоял рядом с парнем.

Сперва он говорил тихо и убедительно, потом явно взволнованно, но для чего он с ней разговаривал? Кто-то, между прочим, должен был вести протокол, то есть в комнате находилось и некое третье лицо. В «Книге» этот разговор описывается, но более лично, будто бы третьего, загадочного и безымянного лица в протоколах вовсе не существовало. В его глазах появлялось что-то детское, пишет Бланш, когда он позволял себе разговаривать со мной, или снисходил до меня. Детские глаза, словно он боялся, или взывал к ней, или хотел, чтобы она поняла, или чувствовал вину.

– Лучше некуда, – кивнул Ноэль. – Но если бы ты нам не помог…

– Чего выпьешь, Антуан? Вина? Пива?

Вину? Вину!!! Может быть, именно поэтому он и разговаривал с ней?

– Ничего.

Павиан отмахнулся:

– Ты никогда не пьешь?

Сведения о самых ужасных недоразумениях приходят из Америки, говорил он, там просто помешались на ноже, они вырезают матку, срезают срамные губы, удаляют клитор. Они считают, что овариальная боль способна перемещаться по телу женщины и удаление яичников вылечивает от всего, от эпилептических припадков до истероэпилепсии. Некий доктор Спитцка из Американского объединения неврологов намекает, что я сумасшедший, раз занимаюсь поисками неоперативных путей к здоровью, но я никогда не буду ничего удалять тебе, Бланш. Ты меня знаешь. Я никогда не использую подопытных животных, я люблю животных и никогда не стал бы использовать женщину в качестве животного!

– Мои сородичи оказались негодяями. Должен за них извиниться.

– Не со шпиками. И вам придется меня отпустить.

– Что теперь с ними будет?

– А ты выглядишь уверенным в себе.

Она прервала его, сказав: когда мне было пятнадцать лет, в результате несчастного случая при переправе через реку я потеряла свою мать, которую очень любила, и боль, которую я тогда испытала, вероятно, затаилась у меня внутри и вызывает эти приступы конвульсий. Он на мгновение озадаченно взглянул на нее, словно не понимая взаимосвязи, а потом начал отмечать чернилами точки на ее теле.

Тайсон пожал плечами:

– Я знаю закон.

Он объяснил, что, нажимая на них, будет вызывать у нее состояния, в какой-то степени имитирующие или реконструирующие кататонические состояния лечебного свойства. Размечая точки, он продолжал говорить, и его речь становилась все более взволнованной. Меня обвиняют в том, что я в этой больнице вызываю болезнь, которой на самом деле не существует! Что эта болезнь присутствует только в моей голове! Но она существует! Я прошу тебя, взгляни на мир за пределами Сальпетриер, на тех, кто никогда не вступал в контакт со мной или с этой больницей! Посмотри на этих несчастных женщин и мужчин! Я уверяю тебя, что истерические заболевания существуют и у мужчин!

У него была широкая кость и свежее крепкое тело молодого крестьянина, которого Париж еще не лишил здоровья. Сколько раз Мегрэ приходилось встречать вот таких ребят, которые однажды вечером приканчивали торговку табаком или старуху бакалейщицу из-за каких-то нескольких сот франков.

– Они покинут Интернат. Больше я ничего не знаю.

– У тебя есть братья и сестры?

В Германии его высмеяли, написав, что истерические болезни в таком случае имеются лишь у французских мужчин, которые более феминизированы! Он возразил, что подобные заболевания встречаются и у самых сильных мужчин! у шахтеров и плотников! Нет, я бы и не подумал вызывать несуществующее страдание, нет, я не таков. Я — фотограф человечества, я описываю то, что вижу.

– Нет, я один.

Изгнание с Таинственных островов – самое страшное наказание, какое только мог представить себе Ноэль. Но, возможно, у Брик и Чака иное мнение на этот счёт.

Я — камера, и эту камеру обвиняют во лжи.

– Отец живет с вами?

– Интересно, что обещал им Уко? – спросил Ноэль.

– Он умер.

Именно так он и говорит: «я — камера». Но не в 1930-е годы немецкого декаданса, как у Ишервуда[45], а в Сальпетриер!

– Власть, – ответил Тайсон. – И возможность отомстить людям. Со мной он тоже пробовал такое провернуть, в самом начале. Вероятно, и с некоторыми другими на островах. Многим из нас есть что предъявить человеку.

– Мать работает?

Европа! Эта потрясающая Европа!

– Но ты не стал с ним связываться, – заметил Ноэль.

– Она прислуга.



Тайсон скорчил гримасу:

Мегрэ повернулся к Лапуэнту:

Получился очень взволнованный монолог. Шарко, казалось, был в отчаянии. Бланш в основном сидела молча.

– Вот ещё! Стану я работать на бандита!

– Отдай ему удостоверение. Адрес на нем подлинный?

Публика ждала с нарастающим нетерпением. Ему не хотелось выходить к ним.

– Как тебе вообще удалось вернуться к башням? – спросил Ноэль.

– Да.

– Мне и не удалось. Чак и Брик бросили меня там. Наверняка решили, что я умер. В какой-то момент миссис Стикс позвонила мне, и за мной пришли.

Что же ты видишь во мне? — спросила она. Я вижу тебя, сказал он после долгого молчания. Я первый, кто видит тебя, и поэтому мы сейчас пойдем на эту демонстрацию. Я спросила, что ты видишь. Если бы я знал, ответил он после долгого молчания. Если бы я только знал. Но ты пойдешь со мной туда? — спросил он, почти шепотом, как ребенок.

Мальчишка все еще не мог поверить, что это не ловушка.

Миссис Стикс пыталась дозвониться и до Ноэля. Так же как Кумо и миссис Моа. Но Ноэль не слышал их звонков: инструктор позаботился о том, чтобы он всё время спал.

И они вместе вошли в демонстрационный зал, на лекцию, которую Шарко читал 7 февраля 1888 года, в три часа дня.

– Я могу идти?

– Спасибо, Тайсон, – поблагодарил Ноэль.

11

– На все четыре стороны.

– Мне было приятно помочь, – кивнул павиан.

Она уже усвоила, что следует добираться не до того, как оно есть, а до того, как должно было быть.

Он не сказал ни «спасибо», ни «до свидания», но комиссар перехватил его беглый взгляд, адресованный хозяйке.

И ответственность лежит только на тебе.

– Теперь звони на вокзал.

– Почему Чак и Брик хотели убить меня в ту ночь на крыше башни? – спросил Ноэль.

Необходимо, однако, полностью поддаваться воздействию. Тогда под конец погружаешься в то, как должно быть. В этом «как должно быть» и заключается решение. Тогда все идет легко и мягко, без сопротивления. Тогда можно выдержать.

Мегрэ заказал еще два стакана белого. Кафе снова почти опустело. Кроме комиссара и Лапуэнта оставалось всего пять посетителей, включая игроков в домино.

– Они хотели тебя просто напугать. Чак вскарабкался на башню и слегка потряс верёвку. Он не знал, что она подгнила. – Тайсон почесал себе живот. – Не сомневайся: им за эту проделку здорово влетело. Они ведь должны были доставить тебя к Уко живым.

– Я полагаю, вы его не знаете?

В начале каждой демонстрации всегда бывало тягостное мгновение, пока она еще не успевала привыкнуть к зрителям, к враждебным джунглям, к рассматривавшим ее хищникам. Потом хищники исчезали, и она погружалась в то, как должно было быть, просто отправляйся в путешествие сквозь листву! и порхай, словно бабочка! нет, лети ему навстречу! как в тот раз в мае, когда мы встретились и все прикасались и прикасались друг к другу, хотя и без! хотя и без!

– За что они меня так ненавидят? – прошептал Ноэль. – Не понимаю.

– Кого?

Было 15.01, и она отправилась в путешествие.

– Дело не в тебе, – объяснил Тайсон. – Эти дуралеи были польщены, что Уко выбрал именно их. Почувствовали свою важность и готовы были на всё, лишь бы он был ими доволен. – Павиан немного поколебался, а потом добавил: – Не исключено, что и мой настрой на них повлиял. Терпеть не могу вас, людей.

– Молодого человека, который только что ушел. Она ответила не колеблясь:

Ноэль криво усмехнулся:

Она знала, что скоро сквозь деревья сможет увидеть воду. Может быть, это река или берег моря, нет, река. Надо осторожно идти между деревьями, пробираться сквозь листву, растягивая каждый шаг. Вода будет открываться медленно, почти затаив дыхание. Бланш пойдет легко и беззаботно, будет почти парить, чувствуя себя бабочкой, — разве Бланш — это не название бабочки? — человеком, пробирающимся сквозь листву так же медленно и бесцельно, как движутся порхающие между деревьями и листьями бабочки. И вот уже все лучше и лучше видно воду.

– Знаю.

– Я это заметил. Может, в будущем нам удастся договориться о перемирии?

Это было сказано так просто, что Мегрэ стал в тупик.

Оказавшуюся рекой.

– Ну конечно, чувак, – с ухмылкой подхватил Тайсон. Затем взглянул на сандалии Ноэля. – А как твоя обувь? Всё ещё воняет?

– Он часто здесь бывает?

Входя в Аудиторию и видя публику, было приятно сознавать, что ты скоро убежишь сквозь листву. Шарко, вероятно, тоже об этом знал. В последнее время он все больше сокращал вступительную часть, наверняка зная, что Бланш закроет глаза и тогда станет так, как должно быть.

– Ага! Значит, это был ты! – воскликнул мальчик.

– Довольно часто.

Важно войти туда, где захватывает дух. Как и должно быть.

– Брик. Но это я её послал, – признался павиан. – Прости.

– Чтобы выпить?

– Ладно, проехали, – отмахнулся Ноэль.

– Он почти не пьет.

Она всегда считала, что у Шарко спокойный и красивый голос. Ей не мешало, что он говорил. Для начала я хочу сказать вам, что пациентка, использующаяся для демонстрации, вовсе не машина, поэтому опыт может и не удасться. Человек менее предсказуем, чем машина, это и делает нас людьми. Эксперименты с животными перед аудиторией тоже отличаются от лабораторных экспериментов, проходящих под контролем. Так и здесь. У этой пациентки, страдающей тяжелой формой истерических припадков и конвульсий, одна истерогенная точка находится на спине, другая — под левой грудью, третья — на левой ноге, и конечной фазой сегодняшней процедуры, которая должна стать частью лечебного процесса, возможно, будет сильнейший opistotonus, то есть arc de cercle. Мой ассистент будет прежде всего касаться точки у нее на спине.

«Пожалуй, это мне нужно извиниться за то, что причинили Тайсону люди», – подумал он.

– Пиво?

Она знала, что это произойдет, и была готова.

– И вино иногда.



Начало церемонии давалось ей с трудом, а потом все сделалось так, как должно было быть. Требовалось несколько минут, самым страшным для Бланш было появление в дверях, когда гул смолкал и все взгляды обращались к ней, к той, о ком столько говорили, к знаменитости! к медиуму! К той, что звалась Бланш и обладала странной чарующей красотой. К королеве истеричек! Которая у них на глазах могла превращаться в женщину с множеством лиц и становиться Бланш-2, Бланш-3 и Бланш-12, подтверждая их тайное подозрение, что не только эта женщина, но и все остальные были многоликими. И что нечто, подспудно пугающее всех и существующее вне их контроля! совершенно бесконтрольно! сейчас, может быть, удастся усмирить или сделать научно объяснимым.

– Он приходит после работы?

У него был красивый голос.

– Нет.

– Кто-нибудь знает, как дела у инструктора Бширха? – поинтересовался Ноэль у Кумо.

Потом ассистент прикоснулся к истерогенной точке, но не на спине, как сказал Шарко, а под левой грудью. Для Бланш это не имело значения.

– Днем?

– Он выкарабкается, – ответил леопард. – Сестра Любу сделала всё, чтобы его вы́ходить.

Она была готова, она уже отправилась.

Она кивнула; ее неизменное спокойствие стало в конце концов раздражать комиссара.

– Какой же он подлец! – Тайо с презрением сплюнул. – Надеюсь, его запрут и больше никогда не выпустят!

Ей предстоит идти через лиственный лес, ей снова будет пятнадцать лет, и настанут те решающие весна и лето. Всегда во второй половине дня.

– Когда едет мимо, – добавила женщина.

Кумо рассмеялся:

Лиственные деревья.

– Вы хотите сказать, когда ему случается проезжать на велосипеде по набережной? Иначе говоря, когда у него есть работа в вашем квартале?

– Да.

Я иду, я уже иду, скоро лес расступится, и она будет пробираться к берегу реки, а там ее будет ждать юноша, который, увидев, как она выходит из-за деревьев, скажет, что она — бабочка, сбежавшая с небес, поскольку это самое прекрасное, что можно сказать. Поэтому он так и скажет.

– Где же нам его запереть? У нас тут нет тюрьмы. Инструктор Бширх разоблачён и больше не будет вести курсы дайвинга. Но нельзя забывать: нам всем по-прежнему грозит опасность.

– В котором часу это обычно бывает?

Она закрыла глаза, вошла в тоническую фазу и отправилась через лес.

В эту минуту Ноэль перестал слушать их разговор, потому что увидел Катокве. Она решительно направлялась к ним по болотистому берегу. Собранные на затылке чёрные волосы блестели на солнце.

– В половине четвертого или в четыре.

Ей снова удалось сбежать. Лес. Вода. Сквозь деревья она увидела его и остановилась: все как должно было быть. Совершенно правильно. Закатав брюки до колен, он стоял босиком в нескольких метрах от берега, спиной к ней, и смотрел на текущую воду. Она вышла из леса. На берегу никого. Только они, так и должно было быть. 15.12: Бланш-2 подвергается эксперименту в больнице Сальпетриер и именуется Вит, между тем она — бабочка, сбежавшая с небес; на часах 15.17, и она кричит юноше, тот оборачивается и улыбается.

– Вот вы где! – воскликнула Катокве, остановившись возле Кумо, на равном расстоянии от Ноэля и Тайо. – Вечером я свободна. Может, поплаваем под водой? Или с вас моря уже хватит?

– У него есть регулярный маршрут?

Она пришла вовремя. Юноша, почти мужчина, стоит и улыбается ей. 15.18.

– Моря нам никогда не хватит! – покачал головой Тайо. – Что думаете? Ноэль? Кумо?

– Наверно.

Когда они впервые повстречались в деревне, она подумала, что он очень милый и так приятно смеется, а он сказал, что напишет ей стихи, и однажды весной действительно пришел со стихотворением. Написанным на листке бумаги, на обратной стороне списка покупок, и так красиво начинавшимся. Она навсегда запомнила первую строфу:

– Я с вами. При условии, что мы будем держаться вблизи островов. – Кумо поднялся и потянулся. – И при условии, что никого из вас не хватит удар от волнения.

– Где он обычно сидит?

– Что ты имеешь в виду? – Катокве в недоумении наморщила лоб, но Кумо уже сдвинулся с места.

– Вот здесь. Возле меня.



Ты, словно бабочка, сбежавшая с небес,
где вечность превратилась в скуку,
играешь со мной. И крыльями машешь,
немного с опаской.
Но мне известно, кто ты есть. Божья бабочка,
в маске[46].



– Вы очень дружны?

Ноэль подошёл к Катокве, и в нос ему ударил её дикий, соблазнительный аромат.

Божья бабочка, в маске. Это — Бланш. Этим можно жить всю жизнь, думала она много позже.

– Да.

Она улыбнулась:

– Почему он не признался в этом?

– С тобой всё в порядке?

Потом он много раз говорил ей, что она — сбежавшая с небес бабочка. И что она в маске. Слова «в маске» были так прекрасны. Они означали, что она может спрятаться, внутри самой себя. Потом они стали встречаться на берегу. Он приходил первым и ждал ее. Все было красиво и чисто, главное, чисто. Поэтому она и выходила к нему, когда дикие звери собирались в Сальпетриер и разглядывали ее, прежде чем впиться в нее глазами. Как сейчас.

– Наверно, для форсу.

– Да. – Он улыбнулся в ответ, и его сердце забилось в тысячу раз быстрее.

Листва. Вода. 15.22.

– У него есть привычка форсить?

И всё-таки Кумо прав: опасность сохранялась.

– Он старается.

Она пробирается сквозь листву и выходит на берег, сознавая, что она — бабочка, в маске. Она сказала юноше, уже почти взрослому, как и она, что ему едва ли можно к ней прикасаться, ведь с бабочкой надо обращаться осторожно. Поэтому все было так красиво и чисто. Чистота была очень важна. Вот лес и листва уже остаются позади, она выходит на берег реки и кричит ему. Он оборачивается и идет к ней навстречу, а она ждет его на берегу.



– Вы знаете его мать?

15.24. Она садится в траву, у самой реки.



– Нет.

Он загорелый, и она знает, что у него мягкая кожа и что на него можно положиться, а это главное. Как вы могли наблюдать, еще минуту назад пациентка была совершенно неподвижна, и неподвижность наступила очень быстро, что весьма необычно, но вам не следует делать поспешных выводов, поскольку каждый пациент обладает индивидуальным рисунком, — наступление конечной фазы, напоминающей делирий, не обычно, но вполне возможно, типичными же являются как раз не традиционные рисунки, а именно необычные, и поэтому необходимо — и юноша какое-то мгновение стоит перед ней совершенно неподвижно и смотрит на нее. Его загорелое тело обнажено до пояса, она знает, что ему пятнадцать лет, как и ей самой, но про себя она называет его мальчиком.

– Просто он пришел однажды, и вы завязали знакомство?

Об авторе

Каждый раз одно и то же. 15.26.

– Да.

Любимые животные Джины Майер – стервятники, но также она любит богомолов и удавов. Ребёнком она всегда задерживалась в зоопарке перед вольерами, в которые остальные дети бросали лишь короткий, полный отвращения взгляд. Таким же образом она узнала об Интернате злых животных – ей рассказали о нём пираньи в аква-зоопарке в Дюссельдорфе.

Она пробирается сквозь листву и видит воду, потом подходит к реке, а он стоит в воде, оборачивается, улыбается и идет ей навстречу.

– В половине четвертого ваш муж обычно ходит в ресторан играть на бильярде?

Джина Майер опубликовала множество книг для детей, подростков и взрослых.

Они лежат рядом в траве.

– Чаще всего.

Она живёт в Дюссельдорфе с мужем в окружении пауков, голожаберных моллюсков, сорок и мокриц.

Очень осторожно он расстегивает на ней блузку, снимает и кладет рядом. Он касается ее груди тыльной стороной ладони. Во время их встреч всегда происходит одно и то же: ему разрешается ласкать ее, ей разрешается ласкать его, и все. И в этом, она знала, заключалось все самое высокое и чистое, ничто не могло подняться выше. Всегда будет вторая половина дня и косые лучи солнца. Солнце будет заходить в листву и полное теней будет, не обжигая, обвивать их своими лучами на берегу реки. У мальчика нет имени. Прикоснись ко мне, говорит она, но не больше. Тебе нельзя идти до конца, этого достаточно.

– Вы считаете, что Антуан случайно выбирает это время для визитов к вам?

15.38. Это происходит именно сейчас. Как и должно происходить.

– Я не думала об этом.

Осторожно. Рука юноши скользит по ее груди, а она проводит рукой по его спине, и это так приятно. Когда солнце садится, становится слышен звук бьющейся о прибрежные камни воды. Над ними словно бы возникает стеклянный свод, и он говорит: делай все, что хочешь. И она делает — ласкает его рукой там, где ей хочется, — и спрашивает: тебе приятно? Да, отвечает он, когда-нибудь мы дойдем до конца, ведь правда?

Мегрэ сознавал явную нелепость вопроса, который собирался задать.

– Он ухаживает за вами?

Она не отвечает. Она пробралась сквозь лес и листву, решительно, как бабочка, сбежавшая, но сознающая свою цель. Она чувствует себя в полной безопасности, ощущая, что ее лоно становится теплым и что в этой теплоте нет абсолютно ничего страшного. Мы делаем, что хотим, и однажды, говорит она, однажды мы дойдем до конца. Она прикасается к нему, а он лежит возле нее, теперь уже совершенно обнаженный, и весь сжимается, точно в судорогах, а потом лежит спокойно, глядя прямо в небо. Вот оттуда ты и сбежала, говорит он, что ты хочешь, чтобы я сделал? Делай, говорит она, то, что можно делать с бабочкой, сбежавшей с небес, где вечность превратилась в скуку, и играющей с тобой. Немного с опаской, говорит он.

– Смотря по тому, что вы под этим понимаете.

Но мне известно, кто ты есть. Божья бабочка, в маске.

– Влюблен?

Да, говорит она. Осторожно. Осторожно.

– Думаю, что он меня любит.

Уже почти сумерки, и это прекрасно, и ей вообще не хочется просыпаться, давайте однократно приложим пресс к нескольким истерогенным точкам. С овариальным прессом можно повременить. Как вы видите, мой ассистент решительно, но не безболезненно, надавливает на точки в овариальной области. Обратите внимание на выражение боли, которое возникает внезапно и безо всяких физиологических оснований. Пациенты часто издают патетические возгласы вроде: Мама, я боюсь! Обратите внимание на эмоциональную вспышку, посмотрите на дугу, если мы допустим продолжение, могут возникнуть травмы, заметьте, наступает внезапное спокойствие, почти решимость, и казавшаяся безнадежной контрактура исчезает.

– Вы делаете ему подарки?

Солнце скрылось, сумерки. Какая странная темнота. Ей больше не виден другой берег реки. Юноша исчез, сумерки быстро сгущаются, темнота накатывает с востока, становится прохладно.

– Иной раз сую ему бумажку, которую беру в кассе.

17.03. Ей нужно найти обратную дорогу через лес.

– Ваш муж это знает?

– Нет.

– Он не догадывался об этом?

– Бывало.

Как там было у него в стихах, о сбежавшей бабочке? Все опять должно быть нормально, что он там написал в стихотворении? Дорога через лес: так легко находить дорогу к берегу реки и так трудно возвращаться! Как бабочка, сбежавшая с небес. Играешь. С опаской? На берегу реки она была под защитой юноши. Скоро опять в глубину объятого ужасом леса.

– Сердился?

– Да.

Никакой листвы, только джунгли.

– Он подозревал Антуана?



– Не думаю.

Все дикие звери наблюдали за ней молча. Юноша видел, кто она такая, и высказал. Божья бабочка, в маске.

Лапуэнт все еще был в кабине и разговаривал с вокзалом Монпарнас.

Теперь главное — Мари.

– Скажите, госпожа Калас, могу я задать вам более личный вопрос?

Это невероятно трудно, ей необходимо найти взаимосвязь. Она знала, что справится.

– Вы же все равно сделаете как захотите.

– Антуан ваш любовник?

Она не дрогнула.