Джек очень уважал женщин и боролся за их права. – Брюс Дерн
— Боюсь… ей в последнее время намного хуже. Стало очень трудно за ней присматривать. У нее проблемы, знаете, с грязью и микробами…

Граф Сент-Винцент не ошибся в своих предположениях: флот, замеченный с «Хамелеона» и увиденный самим адмиралом сквозь дождь и туман, был действительно французским; он шел под водительством знаменитого Брюи, которого не следует путать с Брюэсом, разорванным надвое ядром при Абукире.



«Спермофобия, — отметил Эдвард, — и мизофобия». С нашествием крыс у многих людей появились такие беды.

Задача этого флота состояла в том, чтобы обмануть бдительность лорда Кейта, выйти из Бреста, войти в Средиземное море, плыть в Тулон и там ожидать дальнейших распоряжений Директории.

Предисловие

— А теперь возникло и другое, — продолжал Дэймон. — Она стала ужасно бояться заболеваний.

Эти приказы были чрезвычайной важности. Директория, устрашенная успехами австрийцев и русских в Италии, успехами, которые заставили отозвать Макдональда из Неаполя, громко требовала Бонапарта. Перед нами письмо, которое адмирал Брюи должен был получить в Тулоне и затем передать главнокомандующему французской армии в Египте.

«Нефофобия, патофобия». Когда-то загадочные медицинские термины, а сейчас — практически повседневные слова. Ничего удивительного, если вспомнить, через что Джилл пришлось пройти.

Люди так до конца и не оправляются после собственного появления на свет. – Джек Николсон
«Генералу Бонапарту,

— Это очень усложняет нам жизнь! — звучал в трубке тот же приторно-вежливый голос.

Джон Джозеф «Джек» Николсон-младший родился 22 апреля 1937 года в доме своих родителей в Нью-Джерси, в официальной записи о рождении его отцом и матерью указаны Джон и Этель Мэй Николсон. Джек с детства называл Этель Мэй «Мася» – сокращенное от «мамуся»[1].

главнокомандующему Восточной армией.

— Могу себе представить.

Этель Мэй была главной добытчицей в семье. Много лет она работала парикмахером в семейной мастерской на втором этаже маленького домика в Нептун-Сити, пока не скопила достаточно денег, чтобы расширить дело, перевезти семью в район получше и открыть сеть скромных, но доходных салонов.

Париж, 26 мая 1799 года.

— Необходимо снова и снова мыть все вокруг. Скоблить полы, обрызгивать дезинфицирующими средствами ручки и столы, бесконечно охлаждать воздух. Все продукты должны быть вымыты и запечатаны в вакуумную пластиковую упаковку, чтобы Джилл решилась их есть.

Джон Дж. Николсон очень отличался от жены – ни денег, ни амбиций. Время от времени он находил работу, как правило, неквалифицированную. Когда Джек был еще маленьким, Этель Мэй надоело терпеть пьянство мужа, и она выгнала его из дома. После этого Джон перебивался кое-как, часто ночевал на скамейках в парке, а то и под деревянным настилом тротуара. Дома он показывался по большей части по праздникам, когда Этель Мэй разрешала ему отобедать с семьей. Мальчик редко видел Джона, но все же считал своим настоящим отцом.

Гражданин генерал,

В доме периодически появлялись и другие мужчины, в том числе Дон Фурчилло-Роуз, темноволосый, элегантный, одетый с иголочки, улыбчивый. Он встречался со старшей сестрой Джека, Джун, пока она внезапно не уехала из родительского дома, чтобы осуществить свою заветную мечту – попасть в шоу-бизнес. Обаятельный и красивый Фурчилло-Роуз, на десять лет старше Джун, был музыкантом и выступал в разных группах на побережье Нью-Джерси. Где-то там они скорее всего и познакомились[2].

Эдвард видел, как страх с каждым днем все крепче охватывал Джилл, убивал ее разум, делал ее беспомощной.

Видимо, Этель Мэй не нравилось, что Фурчилло-Роуз крутится около Джун; если она заставала их вместе, то приказывала молодому человеку держаться подальше от ее несовершеннолетней дочери и грозила вызвать полицию. Когда Джун уехала из дома, Фурчилло-Роуз по-прежнему иногда заходил в гости, но Этель Мэй, как и Лорейн и Шорти (вторая дочь и зять), никогда не относилась к нему хорошо. Но Мася знала: Фурчилло-Роуз и Джун успели стать очень близки, поэтому время от времени позволяла Дону переночевать в бывшей комнате Джун. Он стал своеобразным членом семьи.

необычайные усилия, проявленные Австрией и Россией, серьезный и почти угрожающий характер, который приняла сейчас война, требуют, чтобы Республика сосредоточила все свои силы.

— Джиллиан так сильно похудела. Она стала бояться бактерий в собственном теле. Она жила на верхнем этаже дома, отказывалась принимать каких-либо посетителей, кроме нас, а теперь она исчезла.

Маленькому Джеку тоже никогда не нравился Фурчилло-Роуз – то, как от него пахло виски и сигаретами, как он шептался с Этель Мэй, чтобы никто их не слышал. Фурчилло-Роуз редко разговаривал с мальчиком. Зато Джек обожал сестру Лорейн и Джорджа У. Смита (Шорти): «Шорти был для меня образцом для подражания, почти отцом».

Вследствие этого Директория дала приказ адмиралу Брюи употребить все средства, имеющиеся в его распоряжении, чтобы овладеть Средиземным морем, отправиться в Египет, принять там на борт французскую армию и переправить ее во Францию.

Лорейн сильно отличалась от Джун, не была столь общительной и мечтательной, поэтому выбрала стезю типичной домохозяйки. Лорейн вышла замуж за Шорти, как только достигла требуемого законом возраста. Они познакомились, когда ей было семь лет, а ему одиннадцать. В свободное время – а его у Шорти хватало, ведь частенько сидел без работы – он обучал Джека всему, чему обычно учит сына хороший отец: как поднять сиденье унитаза в туалете, как поймать низко пущенный бейсбольный мяч: «Держи колени вместе. Подожди, когда мяч подлетит, и тогда хватай его перчаткой». Подростком Шорти ходил вместе с Джун на уроки танцев; в результате она получила отличного партнера, который не лапал ее, а Шорти обрел изрядную ловкость. В старшей школе он немного играл в футбол, но из-за невысокого роста не мог стать профессионалом. Потом работал кондуктором в «Конрейл», но его слишком часто увольняли, чтобы назвать это постоянной работой. В разгар Второй мировой войны Шорти поступил на службу в торговый флот ради трехразового питания, дармовой койки и регулярного жалованья, которое он неизменно отсылал домой Лорейн.

— Что вы имеете в виду? — Эдвард вздрогнул.

Ему поручено договориться с Вами о том, как погрузить войско на суда и доставить до места. Обдумайте, гражданин генерал, вопрос о том, можете ли Вы оставить в Египте часть наших сил, не подвергая их опасности.

Джек совсем не помнил Джун – только рассказанные истории о ней за обеденным столом.

— Кажется невозможным, но это правда. Мы решили, что вы должны об этом знать.

– Моя сестра была еще одной семейной легендой, – поведал он журналу «Роллинг стоун». – Она уехала из дома в шестнадцать лет. [В том году, когда родился Джек.] Джун танцевала у Эрла Кэрролла и знала Счастливчика Лучано. Потом вышла за летчика-испытателя, одного из тех, кто преодолел звуковой барьер, и переехала в Калифорнию, у нее были интересные предложения и надежные знакомства. Там она умерла. Молодой. Рак.

Директория дает Вам право в этом случае поручить командование оставленным гарнизоном тому из офицеров, кого Вы сочтете наиболее достойным.

— Вы имеете хоть какое-то представление о том, куда она могла пойти?

Джек излагал это журналистам, словно набросок сценария, вымышленную историю с трагическим концом. Историю о прекрасной, но обреченной на смерть принцессе. Джек был еще подростком, когда решил уехать из дому и отправиться на запад ради воплощения собственной мечты о славе в шоу-бизнесе. Он решил стать актером. Как и у Джун, у него мощно работало воображение, а вот возможностей недоставало.

Директория снова с радостью увидит Вас во главе республиканских армий, которыми Вы так блистательно командовали до настоящего дня».

В Лос-Анджелесе Джек ненадолго остановился у сестры, пока не нашел постоянную работу. После уроков актерского мастерства он начал сниматься в независимых кинокартинах. Ранние достоверные образы бунтарей привели к более серьезным ролям и хорошим сценариям. Конечно, предстояло пройти долгий и трудный путь, прежде чем стать звездой. Джека хвалили поклонники и критики за его привлекательные персонажи, за искренность любой роли, словно играл самого себя. Зрителям нравился Джек – ну или герой, которого отождествляли с ним.

— Она никуда не могла уйти, это и есть самое невероятное. Нам очень нужна ваша помощь. Вы не могли бы приехать сегодня вечером?

Актерское ремесло давалось ему естественно, и это неудивительно. Типично американское детство Джека наполняли иллюзии. В родительском доме, в Нептун-Сити, всё было не так, как казалось; люди, окружавшие его в детстве, были самобытны. Джек учился актерскому мастерству не у Марлона Брандо или Станиславского – он учился у Джун, Лорейн, Джона, Шорти, Дона, а главное – у Этель Мэй.

Ниже стояли подписи Трейяра, Ларевельер-Лепо и Барраса.

«Поворот на сто восемьдесят градусов, — подумал Эдвард. — Ее семья потратила целый год, чтобы избавиться от меня, а теперь я им нужен».



Пройдя Гибралтарский пролив, адмирал Брюи отправился за этим письмом в Тулон: именно там он должен был получить последние указания правительства.

Любая кинозвезда – и Джек в том числе – на самом деле представляет собой двух человек: частное лицо за кадром и знаменитого актера на экране в роли героя, нравящегося зрителям. Эта двойственность не улавливается публикой, да и кинокритики и историки иногда смешивают персонажа и самого актера. Следует убедить зрителя, что актер – не этот человек на экране. Актерское искусство – это умение притворяться.

— Думаю, я могу приехать, — сказал он. — С вами обоими все в порядке?

Итак, граф Сент-Винцент не ошибся, когда он писал лорду Нельсону, что французский флот, вероятно, направится на Мальту и в Александрию.

Характер самого Джека – улыбчивого, невозмутимого, стильного, энергичного, прямолинейного – проявлялся буквально в каждой картине, пока в 1974 году он не узнал ужасную семейную тайну, скрывавшуюся за всеобщим притворством, тайну настолько серьезную, мрачную и проникнутую обманом, что его жизнь изменилась навсегда, как и манера игры. Фильм, в котором он снялся, прежде чем раскрыл семейный секрет, назывался «Последний наряд». Герой Джека, Билли Баддаски по прозвищу Отморозок, верит в собственную неуязвимость. Он весел, бесстрашен, дерзок и действует инстинктивно. От начала и до конца Билли остается простодушным, хотя и сознает все противоречия своих обязанностей. В первом же после перелома фильме («Китайский квартал») Джек сыграл детектива Джей-Джей Гиттса, символ власти. Гиттс тоже бесстрашен, весел и дерзок, но он более раним и умен. Публике это понравилось больше: зрители обожают привлекательных и душевно хрупких персонажей.

— Все нормально. Мы приняли меры предосторожности.

Но Фердинанд, не имея стратегического таланта английского адмирала, спешно покинул свой замок в Фикудзе, куда посыльный привез ему копию письма графа Сент-Винцента лорду Нельсону, и в страхе бежал в Палермо, не сомневаясь, что Франция, занятая главным образом его персоной, послала этот флот, чтобы завладеть Сицилией.

Но для Джека разница заключалась не только в новообретенной чувствительности. Изменился не стиль игры, а характер Джека: он сам стал другим человеком.

— Ваша семья привита?

В промежутке он снялся в «Пассажире»[3] Микеланджело Антониони (съемки проходили до «Китайского квартала», но фильм вышел позже). В этой картине у главного героя нет отчетливой самоидентификации, и весь фильм он ее ищет. «Пассажир» является переходным этапом между Баддаски и Джей-Джей Гиттсом. Раскрепощение Дэвида Локка (очень уместное имя)[4] служит как бы связующим звеном. Действие происходит во время гражданской войны в Республике Чад, и это – прекрасная метафора для происходящего на экране. Локк обнаруживает в отеле труп и скрывается под личиной другого человека, в буквальном и переносном смысле становясь им. В «Китайском квартале» Гиттс начинает как воплощенная невинность, но в финале предстает более чем опытным человеком. В реальной жизни Джек отведал запретного плода: узнал фамильную тайну и дорого заплатил за нее[5]. Впоследствии он не сыграл больше ни одного простодушного, беспечного, невинного героя. Именно в этом заключается разница между ранними героями Джека в его «личных» фильмах и поздними ролями в коммерческих картинах крупных студий.

Он призвал своего доброго друга маркиза Чирчелло и, сколь велико ни было его отвращение к перу и бумаге, написал следующее воззвание, которое обнаруживало его тревогу, вызванную дурным известием.

— Нет, Мэттью и отец чувствуют, что Господь оберегает нас. Вы помните адрес?

После 1974 года, за одним или двумя исключениями, он уже не играл чисто романтических персонажей. В реальной жизни, в то время как женщины оставались для Джека источником наслаждения и боли, истинная любовь являлась для него чувством, которое он никогда не мог всецело принять и в которое не решался поверить. Только Анжелику Хьюстон Джек подпустил к себе максимально близко. Их семнадцатилетний роман представлял собой череду встреч и прощаний, вспышек гнева, разочарований, измен с обеих сторон. В результате оба остались в одиночестве.

Мы, по обыкновению, приводим здесь точную копию этого послания, тем более любопытного, что, не выйдя за пределы Сицилии, оно осталось неизвестным французским и даже неаполитанским историкам.

Здесь вы прочтете историю Джека Николсона – кинозвезды и Джека Николсона – человека. Джек-киноактер снялся в шестидесяти двух фильмах. И каждый раз Джек-человек исполнял одну и ту же роль, с ней всю жизнь пытался примириться и хотел довести до совершенства.

— Конечно. Ждите, я доберусь через час.

Вот оно:

Он играл самого себя.

Эдвард удивился, что они решились позвонить. Братья Джилл поставили на нем клеймо человека науки, члена того племени, которое и устроило нынешнее бедствие. Люди, подобные Эдварду, только и делали, что генетически изменяли урожай, подогревали планету, заваливали ее продуктами и вызывали эпидемии.

«Фердинанд, Божьей милостью король

Часть 1

Тернистый путь «Беспечного ездока»

Религия братьев была мстительной. От людей, которые обвиняют, надо держаться подальше. Но он должен поехать к ним ради Джилл.

Обеих Сицилии и Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, наследный великий князь Тосканы.

Глава 1

Мои верные и возлюбленные подданные!

Эдвард закрыл дыру в двери коротким брусом и прибил к нему жестяную крышку от коробки с печеньем. Не лучший выход, но пока сойдет. Скоро закатится солнце. Зажглась красная неоновая вывеска над ресторанчиком — «Кентуккийскии жареный цыпленок» напротив. Эта часть магазина единственная осталась неповрежденной. Бунтовщики разгромили почти все заведения быстрого питания в округе, взвалив на них вину за небывалое бедствие.

В моих жилах течет кровь королей… – Джек Николсон
Джек Николсон вырос в Нептун-Сити, маленьком городке в округе Монмут, штат Нью-Джерси. Он расположен примерно в пятидесяти милях к югу от Манхэттена, на океанском побережье Нью-Джерси, вблизи Асбери-Парк – красочного мира карнавалов и дешевых распродаж – радости ребятишек из рабочих семей. Асбери-Парк не нуждается в дополнительном сгущении волшебной атмосферы, в нем уже достаточно людей обрели счастье и добились исполнения желаний. Самые примечательные из них, не считая Джека, – это Брюс Спрингстин и Дэнни Де Вито, а если заглянуть в далекое прошлое – популярнейший комедийный дуэт своего времени, классическая бурлескная пара из «правильного» худыша и очаровательного толстенького дурачка, Бада Эббота и Лу Костелло[6].

Эпидемиологи объясняли резкий рост поголовья крыс тремя причинами: влажные теплые зимы вызвали наводнение, выгнавшее зверей на поверхность. Городские советы сократили денежные отчисления на уборку улиц. Но самое пагубное — то, что мусорные баки ресторанов, торгующих навынос, были переполнены куриными костями и булочками от гамбургеров. За какой-то год популяция крыс выросла на треть. Они благоденствовали в древней городской дренажной системе, в канализации и водосбросах каналов, в подземке с ее многочисленными ответвлениями. Под городом существовал лабиринт взаимосвязанных труб с выходами практически на каждую улицу. Крысы вылезли оттуда, двинулись в сады, затем в дома, расселяясь и разбредаясь все дальше по мере того, как здания пустели.

Французы, наши враги, враги святой религии — словом,

В доме Этель Мэй вечно толпились женщины: они приходили сделать стрижку и приводили с собой детей, чтобы сэкономить на услугах няньки. Маленькому Джеку с трудом удавалось найти спокойный уголок посреди всего этого шума, запаха химикатов, суеты, беготни и женских сплетен. Как он говорил позже, «удивительно, что я не стал геем, с таким-то количеством эстрогена вокруг». Иногда ему удавалось ускользнуть из дома и побродить по пляжу с его дешевыми, кричащими развлечениями.

Еще два удовольствия были ему доступны – чтение комиксов и коллекционирование бейсбольных карточек. Джек жил мечтами о супергероях. Бегство от реальности смягчало боль одиночества – в доме мальчика окружало множество людей, но бо́льшую часть времени он проводил один. В результате часто закатывал истерики – такие мольбы о внимании. По словам его сестры Лорейн, когда Джеку что-то не удавалось, «весь дом дрожал, как во время землетрясения». Однажды под Рождество мальчик взял пилу и отпилил ножку у кухонного стола. За это Этель Мэй вручила малышу уголек вместо рождественского подарка. Джек вопил и плакал, пока не получил настоящий подарок, лишь тогда успокоился. В другой раз, когда мать разговаривала по телефону, он бросился на пол и стал извиваться и рыдать, требовать, чтобы Этель Мэй повесила трубку. «Я рано понял, что был не нужен, – вспоминал Джек. – В детстве я представлял для семьи проблему. Родители разошлись незадолго до моего рождения… матери наверняка приходилось очень тяжело». Понадобились десятилетия, чтобы сын понял, откуда эти чувства.

всякого добропорядочного правительства, теснимые со всех сторон, предпринимают последнее усилие.

В одной часто цитируемой газетной статье утверждалось, что единственная пара крыс может в течение всего лишь пяти лет способствовать появлению на свет около сотни биллионов крыс. Знаком расцвета популяции грызунов было то, что их стали замечать среди бела дня. Голод выгонял их на свет, в густонаселенные районы. Крысы больше не знали страха. Хуже того, они почувствовали, что бояться стали их.

Как и большинство сверстников, Джек боготворил бейсболиста Джо Ди Маджо. Он собирал все его фото. Однажды Джека послали в магазин за хлебом и молоком, но он потратил деньги на последние выпуски «Подводника», «Человека-факела», «Капитана Марвела» и «Бэтмена». Больше всего мальчик любил Бэтмена – за вполне человеческие качества, а не за сверхъестественные способности. И ему нравился Джокер. Когда мальчик вернулся домой, Этель Мэй отшлепала его и отняла комиксы.

Девятнадцать линейных кораблей и несколько фрегатов, последние остатки их былого морского могущества, вышли из Брестского порта и, воспользовавшись благоприятным ветром, вошли в Средиземное море.

Эдвард всегда знал об опасности заболевания. Юным студентом-биологом он изучал патогенные микробы. В Лондоне почти столетие не было случаев чумы. Черная Смерть Средневековья уничтожила треть населения Европы, но бактерия Yersinia pestis в конце концов погибла в лондонском пожаре 1666 года. В начале двадцатого века чума вернулась, чтобы поглотить десять миллионов индийцев, и убила еще двести не далее чем в 1994 году. А теперь она возникла опять — новым, совершенно неистовым смертельным штаммом. Никто точно не знал, откуда она прибыла: на крысиных блохах в контейнере корабля с Востока или на плохо продезинфицированном грузовом самолете. Никто не знал, но все хотели найти крайнего. Крысы принесли с собой лептоспироз, хантавирус, хейверхиллскую лихорадку — и это если говорить только о смертельных болезнях.

А еще с самых ранних лет Джек задумывался о сексе: «Я был просто озабоченный. С детства, еще раньше восьми лет, в ванной я, по крайней мере, мысленно представлял некоторые ситуации. То есть мне уже многого хотелось».

Возможно, они хотят прорвать блокаду Мальты и льстят себя надеждой, что смогут безнаказанно достигнуть Египта, прежде чем грозные и всегда победоносные английские эскадры успеют их перехватить.



Эдвард ехал по пустым улицам Кингскросса. Окна «пежо» были закрыты, кондиционер настроен на ледяной холод. На дороге возле «Макдоналдса» лежал раздувшийся, почерневший труп, наполовину прикрытый цветной картонной фигурой — рекламой «Карамель Мак-Клири». Человек, накрывший покойника, вероятно, хотел придать смерти некий глянец, но только добавил ей унизительности. Эдвард впервые видел труп на улице и был потрясен. Это значило, что городские службы больше не справляются с работой или что людям становится все равно. Большинство людей забивалось в свои личные уголки; жители покорно ждали смерти и не выходили на улицу, хотя на домах и не было запрещающих красных крестов.

Он любил кино. Маленький Джек почти каждый субботний вечер проводил в местном кинотеатре под названием «Пэлас» и с восторгом смотрел мультики и многосерийные фильмы. Каждая серия заканчивалась в самый острый момент, казалось, герою было невозможно выжить. Это гарантировало, что все дети в следующую субботу вернутся ради очередной порции приключений, содовой, попкорна и чудес.

Напрасно! Их преследуют более тридцати британских судов, и это не считая турецкой и русской эскадр, которые сейчас идут через Адриатику. Всё обещает, что эти разбойники-французы вновь понесут наказание за попытку навредить нам, столь же дерзкую, сколь и безнадежную.

Семья переживала финансовые трудности, но Джек никогда не чувствовал себя бедным.

Бацилла чумы приспособилась к новым условиям и стала опасней. Она не вызывала, как прежде, распухания лимфоузлов на шее, в подмышках или в паху. Она проникала прямо в легкие, и они очень скоро наполнялись гноем и жидкостью. Смерть наступала от удушья и разрушительного внутреннего кровоизлияния. Вакцина оказалась почти бесполезной. Тетрациклин и стрептомицин — некогда сильные антибиотики для борьбы с чумой — тоже не справлялись с новым, устойчивым штаммом. Все, что мог человек, — это сжигать и дезинфицировать. В городе воняло дымом и карболкой, но это было лучше, чем запах смерти. Лето стояло жаркое, и из каждого дома сочилось зловоние разлагающейся плоти.

«В Нептун-Сити был один район чуть попроще, там жили менее обеспеченные представители среднего класса, и другой получше. Этель Мэй Николсон оказалась достаточно ловкой, чтобы перетащить нас в район попрестижнее».

Может случиться, что, проходя мимо берегов Сицилии, они отважатся на какой-нибудь неожиданный выпад против нас или, вынуждаемые англичанами либо ветром, захотят силой захватить вход в какой-нибудь порт или рейд какого-нибудь острова. Предвидя эту возможность, я обращаюсь к вам, мои дорогие, мои возлюбленные подданные, мои храбрые и благочестивые сицилийцы! Вот вам случай доказать вашу преданность. Как вы это делали во времена нашествия варваров, будьте бдительны, наблюдайте за берегом моря и при появлении любого вражеского судна вооружайтесь, спешите туда, где замечена опасность, дабы воспротивиться вовремя любому нападению и всякой высадке, на которую может дерзнуть этот жестокий разрушитель, наш ненасытный враг. Подумайте, ведь французы еще более жадны до грабежей и во сто раз бесчеловечнее, чем варвары! Военные командиры, линейные войска и гражданское ополчение со своими начальниками поспешат вместе с вами на защиту нашей земли, и если враг осмелится высадиться, он еще раз испытает мужество храброго сицилийского народа. Докажите же, что вы достойны своих предков, и пусть французы найдут себе на этом острове могилу.

Эдварду сделали прививку в колледже. Джилл обвиняла его в том, что он вовремя не привил сына. Сэм умер, когда ему было четыре месяца. Его колыбелька стояла у открытого окна. Родители могли только предполагать, что крысы вошли в комнату в поисках еды и зараженные блохи перепрыгнули с животных в пакет с детским питанием. Бледная кожа ребенка почернела от некроза, прежде чем загруженные работой врачи из университетской больницы могли приехать и взглянуть на него. У Джилл быстро развилась фобия на микробы, и через несколько недель братья забрали ее к себе.

Ее бизнес процветал, и в 1950 году, когда Джеку исполнилось тринадцать, мать перевезла всю семью на целые две мили к югу, в Спринг-Лейк, неплохой район по другую сторону железной дороги, его иногда называли Ирландской ривьерой. Она открыла салон на Мерсер-авеню, а Джек поступил в школу Манаскван, одно из самых серьезных учебных заведений на юге Нью-Джерси.

Эдвард ушел из колледжа. Он понимал, что сейчас стоило остаться, потому что студентов-биологов привлекли к спешному поиску более мощного оружия для борьбы с чумой. Но Эдвард не мог увлечь себя работой: он недавно видел, как его дитя умирало в этом самом здании.

Для всех, кроме Джека, важной вехой стало появление телевизора – первого в квартале, черно-белого, такого ящика на ножках. Джек предпочитал кинотеатр по субботам, а не размытое, мигающее, шипящее изображение на крохотном экране. Его совершенно не впечатлили «Приключения супермена» и «Одинокий рейнджер». С точки зрения мальчика, в комиксах – и в собственном воображении – герои были куда красивее, чем по телевизору. Когда соседские ребятишки набивались в гостиную, чтобы увидеть чудо – говорящую картинку, – Джек ничуть не радовался.

Если предки ваши так отважно бились за короля, пребывавшего вдали, то с каким же мужеством и пылом вы будете сражаться за своего короля, — что я говорю! — за своего отца, который находится среди вас и, возглавив ваше доблестное воинство, первый вступит в бой, чтобы защитить вашу нежную мать-монархиню и свое семейство, уповающее на вашу верность, нашу святую религию, что опирается только на вас, наши алтари, вашу собственность, ваших отцов, ваших матерей, ваших жен, ваших сыновей! Бросьте взгляд на мое несчастное королевство на континенте; вы увидите, какие злоупотребления там совершают французы, и воспламенитесь святой яростью; ибо сама религия, хотя она и злейшая противница кровопролития, приказывает вам взяться за оружие и оттеснить неприятеля, хищного и гнусного, который, не удовлетворившись тем, что опустошил большую часть Европы, осмелился посягнуть на священную особу наместника самого Иисуса Христа и увлек его, пленного, во Францию. Не бойтесь ничего: Бог укрепит ваши руки и даст вам победу. Это он нам уже доказал.

У него еще не началось мужское созревание; Джек по-прежнему ростом был ниже большинства сверстников и имел мягкий детский животик. Подростком он похудел, но так и не обзавелся желанной мускулатурой и не вырос настолько, чтобы заняться баскетболом – своим любимым спортом. Пухлого и низкорослого Джека школьники презрительно дразнили Толстяком. К тому же он страдал от невероятного количества прыщей. Пятна превращались в рубцы и ря́бины на лице, плечах, груди, так что и во время съемок Джек не мог показаться с обнаженным торсом, разве что при очень удачном освещении и искусно нанесенном гриме.

Он запоздало удивлялся, почему не убежал из города, как многие другие. В деревнях было безопаснее, но оказалось очень трудно решиться и покинуть город, в котором родился. Эдвард был словно загипнотизирован медленным вымиранием жителей. Жуткое спокойствие окутало даже самые многолюдные районы. Не было туристов: никто не хотел лететь в Британию. Люди стали бояться общения и тем более — связей с заграницей. «Коровье бешенство по сравнению с этим было пикником», — с угрюмым смешком подумал Эдвард.

Французы разбиты австрийцами и русскими в Италии, в Швейцарии, на Рейне и даже нашими верными крестьянами из Абруцци, Апулии и Терра ди Лаворо.

В Манаскване он хорошо учился, выказывал ум, рассудительность и склонность к анализу, но ему недоставало для баскетбола главного – роста и физической силы. Он попытался заняться футболом, но и здесь его сочли маленьким и полным. Вместо беготни на поле мальчику пришлось довольствоваться ролью завхоза в бейсбольной команде. Иными словами, Джек подносил игрокам биты, мячи и перчатки. «Он хотел стать спортсменом и страшно расстраивался из-за небольшого роста, ширины плеч и, может быть, еще пары лет. Он всегда оказывался младшим в команде», – вспоминал одноклассник Джека. Тогда Джек стал писать о спорте и обнаружил, что у него с легкостью получается сочинять. Он любил описательную прозу и сам рассказывал о происходящем так, как будто принимал участие в игре. Удачная фраза – словно точный бросок мяча в корзину с прыжка. Ну, почти.

Французов бьют те, кто их не боится; все прошлые их победы достигнуты за счет предательства и подлости. Итак, мужайтесь, мои храбрые сицилийцы! Я иду впереди вас, вы будете сражаться у меня на глазах, и я сам вознагражу достойных. Тогда мы сможем гордиться тем, что споспешествовали поражению врагов Бога, трона и общества.

Его небольшая машина миновала Аппер-стрит и направилась в сторону Шордитча. На отливающую золотом поверхность дороги ложились длинные тени. По Сити-роуд, как снежная пурга, катились газеты, усиливая чувство опустошенности. Эдвард крутил руль, глядя, нет ли вокруг пешеходов. Теперь он думал о них как о выживших братьях по несчастью. Машин на дороге почти не было, и он очень удивился, когда увидел идущий по маршруту автобус. На Олд-стрит и Питфилд-стрит у двери закрытого супермаркета колыхалась то и дело меняющая очертания масса. Лоснящиеся черные крысы разбегались в разные стороны из-под колес машины Эдварда. Невозможно их раздавить, как бы ты быстро ни ехал.

В 1953 году, в предпоследнем классе, шестнадцатилетний Джек – симпатичный, невзирая на прыщи, темноволосый ирландец наконец-то похудел и обзавелся кое-какой мускулатурой. Остроумный и скорый на язык парень из объекта школьных насмешек стал одним из самых популярных учеников. Впервые на него стали обращать внимание девушки. Он уже имел прозвище не Толстяк, а Ник (сокращенно от Николсона) и притягивал все взгляды широкой улыбкой, никогда не сходившей с лица. Хотя учителя, уязвленные юношеским высокомерием Джека, и подозревали его вечно в каких-то каверзах, ни в чем серьезнее курения он не был замешан. Джек выкуривал по две пачки в день, и так и не избавился от этой привычки. Взрослые предупреждали: он не вырастет высоким, если продолжит курить. Джек смеялся над ними – но действительно вырос только до 174 сантиметров. Ниже Стива Маккуина, Пола Ньюмана, Роберта Редфорда, но выше Аль Пачино и Боба Дилана, одного роста с Робертом де Ниро.

Фердинанд Б.

Так и не попав в спортивную команду, Джек начал участвовать в школьных спектаклях, где не обращали внимания на рост и физическую силу. Весной, в предпоследнем классе, он впервые вышел на сцену и понял: ему не только нравится играть, но у него и хорошо получается. Он дебютировал в фарсовой комедии Фрэнсиса Сванна «Из огня да в полымя» – о подростках, пытающихся стать актерами на Бродвее. Эта пьеса с огромным успехом шла на Манхэттене весь 1941 год, после чего юные герои Сванна до конца пятидесятых не сходили со школьных сцен, пока не сменились более актуальными типажами. Джек сыграл в пьесе маленькую роль, но весьма успешно, и до самого окончания школы был постоянным членом ученического театрального клуба.

Палермо, 15 мая 1799 года».

Теперь крыс было больше, чем людей, — примерно три на каждого мужчину, женщину и ребенка, и соотношение росло в их пользу. Звери с каждым днем становились более дерзкими и все наглее захватывали жизненное пространство. Говорили, что в таком многолюдном городе, как Лондон, невозможно оказаться от крысы дальше чем на пятнадцать футов. Ученые предупреждали, что как только расстояние между грызунами и человеком сократится до семи футов, возникнут идеальные условия для заражения чумой. Блохи, Xenopsylla cheopis, сосали зараженную крысиную кровь и вливали ее людям равнодушно, как маленькие насосы.

После уроков, в промежутках между репетициями, Джек подрабатывал билетером в местном кинотеатре «Риволи». Там дневной свет и школьная популярность, приобретенная участием в спектаклях, сменялись темнотой зрительного зала; Джек снова и снова наблюдал за настоящими актерами, изучал каждое движение и пытался понять, как они достигали нужного эффекта и как повторить это самому. В теплое время года Джек также подрабатывал спасателем на Брэдли-Бич (он никогда не снимал футболки, чтобы не выставлять напоказ покрытую прыщами грудь). У этой работы было ощутимое преимущество: он разглядывал хорошеньких, загорающих в купальниках на пляже девушек.

Таковы были события, приведшие к снятию блокады Неаполя и к исчезновению из залива английского флота, за исключением трех судов.

В последнем классе Джек получил роль сумасшедшего в пьесе Джона Патрика «Странная миссис Сэвидж», изначально созданной в качестве сценария для немого фильма с участием легендарной Лилиан Гиш. Героиня пьесы, пожилая женщина, оказывается в сумасшедшем доме среди больных. Одного из них, по имени Ганнибал, сыграл Джек, и так удачно, что при выпуске одноклассники проголосовали за него как за «Лучшего актера».

Огромное черное пятно мерцало на дороге, как пленка вскипающего моторного масла, разделялось и исчезало между зданиями. Не понимая, что делает, Эдвард так вцепился в скользкий от пота руль, что ногти врезались в ладони.

Несмотря на работу спасателем и на свою возросшую благодаря спектаклям популярность у девушек, Джек по-прежнему не имел постоянной подружки. Всегда готовый рассказать анекдот или отпустить шуточку, он сделался чем-то вроде школьного клоуна, и остроумие избавило его от массы разочарований. Если он и не привлекал одноклассниц физическими достоинствами, то, по крайней мере, располагал их к себе юмором – и в результате провел последний школьный год в окружении первых красавиц, хотя для него они оставались недоступными. Сандра Хейес, «Лучшая актриса» того выпуска, вспоминает:

«Джек общался с самыми красивыми девчонками в школе, ведь с ним было весело. Пусть даже он ни с кем не встречался. Наверное, он единственный не нашел себе подружку. Джек вечно шутил, всех разыгрывал, изображал дурачка…»

Rattua rattus. Никто не знал, где впервые появились черные крысы, поэтому латинское название ничего не объясняло. Бурые крысы — английские, Rattus norvegicus, — прибыли из Китая и жили в норах. Они вырастали в полтора фута длиной и ели абсолютно все. Они могли пробуравить дорогу сквозь кирпич и бетон; им приходилось все время грызть что-нибудь, иначе резцы врастали в череп. Черные были мельче, с более крупными ушами, и жили над землей, в круглых гнездах. Две недели назад Эдвард проснулся среди ночи и обнаружил дюжину таких в кухне — они жрали из мусорного ведра. Он кинулся на них с метлой, но они вскарабкались вверх по занавескам и сквозь дыру, прогрызенную в потолке, исчезли в водосточных трубах снаружи здания. Черные были акробатками; они обожали высоту. И хотя вели себя менее агрессивно, казалось, что числом они превосходят своих бурых собратьев. Во всяком случае, днем Эдвард видел больше черных.

В постскриптуме письма Каролины к кардиналу Руффо, датированного 17 мая 1799 года, сообщается, что десять из этих судов уже находятся в виду Палермо.

Бойкость языка принесла ему новое прозвище – Вязальщик, за умение сплетать между собой самые разные сюжеты. А школьная популярность привела к тому, что Джека избрали вице-президентом выпускного класса, хотя его повседневная одежда больше подходила для молодого бунтаря. Он начал носить грязные джинсы и мотоциклетную куртку, после того как увидел «Дикаря» Ласло Бенедека в декабре 1953 года с Марлоном Брандо в роли хулигана-байкера, обладателя убийственной улыбки: ею он сверкнул лишь единожды, в так называемом счастливом финале. Школьная администрация хмуро посматривала на этот наряд, но помалкивала. В июне Джек должен был окончить школу, и не имело смысла в последние дни поднимать шум.

Он продезинфицировал мебель и ковры, чтобы уничтожить блох, но все-таки на его лодыжках, руках и на спине появилась красная болезненная сыпь. Эдвард радовался, что Джилл больше не здесь, хотя все сильнее тосковал по ней. Она ускользнула, ее сознание растерялось под ударами будущего, которого она не могла ни представить, ни вытерпеть.

«17 мая, после обеда.



Дэймон и Мэттью жили с отцом над конторами в Хокстоне. Они купили это здание на гребне бума торговли недвижимостью. Когда-то там были дома обеспеченных семей торговцев, затем, после полувека с лишним запустения, район открыли для себя внезапно разбогатевшие художники. Этот мыльный пузырь тоже лопнул, и теперь дома быстро разрушались, поскольку тысячи крыс заполонили подвалы.

P.S. К нам пришло известие, что из Неаполя и Капу а выведена вся французская армия и только пятьсот французов осталось в замке Сант \'Эльмо. Я в это нисколько не верю: наши враги слишком умны, чтобы оставить забытыми в нашем окружении пятьсот человек. Что они эвакуировали Капуа и Гаэту — в это я верю, что они занимают хорошие позиции — в это я также верю. Относительно замка делл \'Ово утверждают, что он охраняется тремя сотнями калабрийских студентов. Словом, вот Вам добрые вести, если еще учесть, что десять английских судов находятся уже в виду Палермо и можно надеяться, что этой ночью или завтра утром все они прибудут. Итак, самая грозная опасность миновала. Мне хотелось бы, чтобы мое письмо стало крылатым и как можно скорее принесло эти добрые вести Вашему преосвященству, снова уверив Вас в нашем постоянном высоком уважении и вечной благодарности, с которой я навсегда остаюсь Вашим истинным другом.

В июне 1954 года Джек окончил Манаскван. К тому времени он скопил достаточно денег благодаря работе в кинотеатре и на пляже, чтобы купить подержанный «Студебеккер» 1947 года выпуска. Он любил хвастать, что во время учебы в старшей школе удачно играл на скачках в Монмуте и смог приобрести автомобиль. Джек подал заявление на получение водительских прав и тут впервые обнаружил: факт его рождения нигде не значится. А ведь он был уверен, что родился дома, как и сестры. Официально никакого Джека Николсона не существовало. Чтобы разрешить проблему, мать подала в департамент здравоохранения Нью-Джерси отсроченный запрос. Датой рождения Джека в нем значилось 22 апреля 1937 года. Если верить этому документу, он действительно родился дома, на Шестой авеню в Нептун-Сити, штат Нью-Джерси. Матерью ребенка числилась Этель Родс, а отцом Джон Джозеф Николсон.

Каролина».

Когда Эдвард поднимался на крыльцо, зажегся свет. Он слышал непрестанное движение вокруг. Эдвард посмотрел вверх и в ореоле белого света увидел старика. Отец Джилл молча наблюдал за ним из открытого окна наверху.

Так у юноши появился официальный документ, необходимый для получения водительских прав. Но, как он выяснил впоследствии, эта бумага оказалась фальшивкой, как и бо́льшая часть семейных историй.

Может быть, читатель, думая, что я забыл о двух главных героях нашего повествования, спросит меня, что делали они в дни этих страшных событий? Они делали то, что в бурю делают птицы: они укрывались под сенью своей любви.

Звонок не работал. Эдвард постучал по стеклу парадной двери и подождал. Дверь открыл Мэттью. Что же есть такого в чрезмерной религиозности, что заставляет их так аккуратно укладывать волосы? Светлая челка Мэттью лежала идеальной волной над гладким, тщательно отмытым лицом. Он улыбнулся и пожал Эдварду руку.

Глава 2

Сальвато был счастлив.

— Я рад, что вы смогли приехать, — произнес он, словно Эдвард был приглашен на ужин. — У нас не часто бывают гости.

Луиза старалась быть счастливой.

Я стал актером благодаря тому, что был кинофанатом… – Джек Николсон
– Повзрослев, я отправился на запад, посмотреть своими глазами на кинозвезд. Я начал подрабатывать в разных студиях… Когда я говорю «фанат», то не имею в виду, что я бегал за автографами или что-то такое. Все мои ровесники являлись поклонниками Марлона Брандо.

К сожалению, Симоне и Андреа Беккеров не коснулась амнистия праздника Братства.

Мэттью повел Эдварда наверх, затем по пустому белому холлу в ничем не украшенные жилые комнаты. Там не было видно никаких личных вещей. В центре ярко освещенной комнаты стояли голый дубовый стол и четыре стула; на одном из них сидел Дэймон. Он поднялся, чтобы пожать Эдварду руку. Эдвард совсем забыл, до чего похожи братья. У обоих были глаза фанатиков — черные, блестящие и мертвые. И говорили братья веско, отмеряя каждое слово и наблюдая за Эдвардом.

Джек решил провести некоторое время в Лос-Анджелесе, потому что получил совершенно неожиданное приглашение – от сестры Джун. Она жила в Инглвуде, недорогом районе округа Лос-Анджелес, на окраине Голливуда. Жизнь у нее сложилась нелегкая. Несмотря на протесты Фурчилло-Роуза, спустя два месяца после рождения брата она решила уехать из Нью-Джерси и сделать карьеру в шоу-бизнесе. Джун поступила в эстрадную труппу, совершавшую турне из Филадельфии, через Майами, в Чикаго. В 1944 году, в возрасте двадцати пяти лет, она оставила надежду сделать карьеру танцовщицы и стала работать на оборонной фабрике в Огайо. Там она познакомилась с Мюрреем Хоули («Бобом»), разведенным летчиком-испытателем, который, по слухам, преодолел звуковой барьер. Он происходил из богатой семьи. Джун вышла за него замуж и родила двоих детей: сына и дочь. Семья переехала в Саутгемптон, штат Нью-Йорк, – средоточие североамериканских богачей. Все шло неплохо, но в один прекрасный день Хоули оставил жену и детей и ушел к другой женщине. Отвергнутая Джун ненадолго вернулась в Нью-Джерси, а затем вместе с двумя детьми перебралась в Лос-Анджелес в надежде еще раз начать все с начала.

— Расскажите, что произошло, — велел Эдвард, усаживаясь.

CXXXIV. МЯТЕЖНИК

Весной 1954 года Джек окончил школу, и Джун в качестве подарка прислала брату приглашение провести лето с ней в Голливуде. К письму она приложила билет на самолет. Джек ухватился за этот шанс, не только ради свидания с сестрой, но и ради возможности подышать одним воздухом с легендарным Марлоном Брандо.

Он не хотел оставаться здесь дольше, чем требовала необходимость.

Однажды утром Неаполь содрогнулся от грохота пушки.

Как ни странно, несмотря на свою общительность, Джек не рассказал никому из школьных приятелей о предстоящей поездке. Как будто они ничего для него не значили и только усложняли жизнь, особенно девушки. Джек еще оставался девственником, когда отправился в Калифорнию. Он пообещал Этель Мэй, что вернется через два месяца и поступит в университет Делавэра на инженерный факультет – высокий выпускной балл давал юноше шанс получить стипендию.



Как мы уже говорили, на неаполитанском рейде осталось всего лишь три сторожевых судна. В их числе была и «Минерва», которой в прошлом командовал адмирал Ка-раччоло, а сейчас командовал немецкий капитан граф фон Турн.

— Отец больше не может сам передвигаться, поэтому мы переселили его из квартиры наверху и навели там чистоту для Джиллиан. Мы думали, что раз уж вылечить ее не можем, то, по крайней мере, должны сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности, поэтому и разместили ее там. Но черные крысы…

Джун вскоре пожалела о приглашении Джека, а тот – о своем согласии. В квартире, где она жила с двумя детьми, и так было тесно, а вчетвером стало еще теснее. Джек целый день сидел дома мрачный, вялый, сонный и съедал все, что находил в холодильнике. Джун удавалось отдохнуть, только когда он отправлялся в близлежащий Голливуд-парк, чтобы предаться любимому развлечению – поиграть на тотализаторе. Если не хватало денег на ставку, Джек ехал на автобусе в Голливуд и бродил по знаменитым улицам. Он никак не мог насмотреться на эти маленькие, утопавшие в зелени домики.

До республиканского правительства дошли слухи о появлении в Средиземном море французского флота, и Элеонора Пиментель широко оповестила население через свою газету «Партенопейский монитор», что этот флот движется на помощь Неаполю.

Звездный город был выстроен первым поколением киномагнатов. Они превратили в сплошные съемочные площадки дешевую землю, покрытую апельсиновыми рощами, и настроили домиков для своих сотрудников – от гримеров до актеров. Там живо выросли и заведения, обслуживающие две основные потребности большинства актеров и техников: кофейни, где можно покурить и выпить горячего кофе по пути на работу, и бары, куда можно зайти вечером и просидеть до закрытия. В одиннадцать ночная жизнь прекращалась. Съемки начинались на рассвете.

— Они отлично лазают.

В 1953 году центр голливудской жизни переместился на запад, на клочок непривлекательной, запущенной земли между Голливудом и Беверли-Хиллз – бульвар Сансет. Там не было ни полиции, ни местной администрации, зато в избытке секса и спиртного. Множество кафе и клубов принадлежали самим актерам, а для тех, у кого не было пары, работало множество борделей с необыкновенно красивыми девушками. Большинство из них, так называемые старлетки, днем играли эпизодические роли в студиях. Они ждали своего звездного часа, но нужно было чем-то платить по счетам.

Караччоло, в конце концов безоглядно принявший сторону Республики (как все честные и мужественные люди, он ничего не делал наполовину), решил воспользоваться уходом большинства английских кораблей и попробовать вернуть острова, которые Спецьяле уже успел уставить виселицами.

Крупнейшие голливудские студии десятилетиями контролировали все, что снималось и показывалось; они выпускали и распространяли картины, владели кинотеатрами, где шли их фильмы. Но эта железная хватка начала слабеть в 1948 году, когда Верховный суд США объявил Голливуд олигополией. Продукция вскоре стала меняться. Появление независимых киностудий положило конец Кодексу производства, и голливудские режиссеры, пусть и не мэтры, принялись снимать оригинальные картины, разрабатывать иные темы, кроме романтических, как в эпоху золотого века Голливуда. В новых фильмах играли новые актеры, и настоящим идолом стал Марлон Брандо.

— Верно. Они выходят из водосточных труб и пробираются внутрь сквозь чердак, поэтому пришлось Джиллиан оттуда перевезти. Нам пришло в голову, что единственное место, где она будет в безопасности, находится в нашей церкви.

В июле 1954 года, вскоре после приезда Джека в Голливуд, на экраны вышел фильм Элиа Казана «В порту» с участием Марлона Брандо, и Джонни Страблер сменился Терри Маллоем в качестве нового идеала американского бунтаря – мужественного, но уязвимого «крутого парня» с израненной душой.

Он выбрал прекрасный майский день, когда море сияло спокойной гладью, вышел из Неаполя под прикрытием батарей, расположенных в фортах Байи и Милисколы, велел своему левому флангу атаковать английские суда, а сам напал на графа фон Турна, командовавшего, как было сказано, фрегатом «Минерва» — когда-то его, Караччоло, кораблем.

«О да, — подумал Эдвард. — Церковь Психов Последнего Дня. Я слишком хорошо помню это». Джилл ссорилась с отцом из-за религии. Он воспитал сыновей в крайне правом христианском учении, где требований больше, чем в правилах дорожного движения.

Именно это нападение на судно, носящее королевский флаг, и послужило впоследствии главным обвинением против Караччоло.

Каким образом лицемерие проникло в эту тихую библейскую заводь, оставалось для Эдварда тайной. Джилл не имела с родичами ничего общего. Ее братья, когда началась крысиная чума, повели себя до омерзения самодовольно, и поначалу это еще сильнее отдалило их от Джилл. Мэттью был отцом троих идеально причесанных детей, которых Эдвард прозвал «мидвичскими кукушками». Жена Дэймона была наибелейшей женщиной, какую только можно встретить, — из тех, кто почитает вязание как лекарство от стрессов на христианских утренних сборищах за чашкой кофе. Эдвард не любил их самих, их религию и манеру поведения, но не мог не признать, что они, по крайней мере, полезны его жене. И все же — едва ли они заботятся о Джилл. Для них важнее соблюсти приличия. Видимость приличий.

К несчастью, задул юго-западный ветер, противный для канонерских лодок и мелких судов Республики. Караччоло дважды пытался взять «Минерву» на абордаж, и оба раза она ловким маневром ускользала. Корабли его левого фланга — ими командовал бывший комендант Кастелламмаре, тот самый, что сохранил для Республики три судна и, хотя его тоже звали Де Симоне, он не имел никакого отношения к носившему это имя сбиру королевы, — корабли эти уже готовы были овладеть Прочидой, как вдруг ветер, поднявшийся во время сражения, перешел в бурю и маленькая флотилия была вынуждена повернуть назад и возвратиться в Неаполь.

— Мы отвели ее в нашу церковь, — объяснил Мэттью. — Она построена в тысяча восемьсот шестидесятом году. Стены толщиной три фута. Там нет электрических проводов, нет водосточных труб, ничего такого, чтобы даже самая маленькая крыса могла проникнуть внутрь. Двери в ризницу деревянные и некоторые витражные окна уже шатаются, но эта церковь всегда была очень безопасным местом.

Это сражение принесло величайший почет Караччоло и стало триумфом для его людей; оно происходило на глазах у неаполитанцев, которые высыпали из города и усеяли берега у Позиллипо, Поццуоли и Мизены; женщины, не посмевшие выйти за городские ворота, глядели с балконов своих домов. Битва длилась целых три часа, и Караччоло причинил англичанам немалый ущерб, сам потеряв лишь пятерых матросов убитыми, что было истинным чудом. Правда, надо сказать, что национальное самолюбие, а главное, статьи в «Партенопейском мониторе» непомерно раздули значение этой перестрелки, но людям просто необходимо было поверить в свою способность бороться с англичанами. Весть о мнимой победе республиканского флота дошла до Палермо и еще усилила ненависть королевы к Караччоло, дав ей оружие против него перед лицом короля, ведь отныне Караччоло стал мятежником, стрелявшим в знамя своего повелителя!

Эдвард был вынужден согласиться, что мысль очень толковая. Бороться с состоянием Джилл без психиатров и лекарств невозможно, но сейчас больницы превратились в кошмарные запретные зоны: беспомощные больные стали там лакомством для крыс.

Так или иначе, республиканское правительство, довольное столь удачным испытанием своего новорожденного военного флота, вынесло благодарность Караччоло, выплатило по пятьдесят дукатов вдовам погибших в сражении моряков, распорядилось считать их сыновей приемными детьми Отечества и сохранить за ними жалованье отцов.

Мэттью сел напротив.

Мало того: на Национальной площади — бывшей площади Кастелло — был дан банкет, куда пригласили вместе с семьями всех причастных к экспедиции лиц. Среди зрителей провели сбор пожертвований и подписку на строительство новых судов, и на другой же день, едва получив первые взносы, принялись за дело.

— Джиллиан устроилась в церкви, и мы надеялись, что она найдет немного утешения под защитой Господа. Потом некоторые члены нашей общины стали там ночевать, и она начала тревожиться, что они принесут на себе чумных блох, хотя мы и дезинфицировали людей перед входом. Мы не могли переносить ее страданий и построили для нее особую комнату, прямо в середине апсиды…

Луиза не появлялась ни на одном из этих патриотических празднеств, ни на банкетах, ни на публичных собраниях. Она совсем перестала бывать в салоне герцогини

Фуско и заперлась в своем доме. Ей хотелось только одного: чтобы ее забыли. Угрызения совести терзали ее. Донос на Беккеров, с которым люди связывали ее имя, арест отца и сына, дамоклов меч, повисший над головою человека, погубившего себя, потому что он слишком сильно ее любил, — все это в минуты, когда она оставалась наедине со своими мыслями, было для нее неиссякаемым источником горя и слез.

— Мы устроили ее как можно удобнее, — перебил Дэймон. — Комната десять футов на двенадцать. Четыре стены, потолок, пол, дверь, которую можно запереть, и вентиляционная решетка, сделанная из очень прочной сетки. — Дэймон выглядел глупо, как школьник, рассказывающий о своем столярном изделии. — Отец руководил работой, потому что у него есть кое-какой плотницкий опыт. Мы перенесли туда постель Джилл и ее книги, и в конце концов она начала понемногу спать. И даже перестала принимать снотворное, которое вы ей давали.

Мы уже говорили, что республиканские власти в последнем отчаянном усилии поставили под ружье против санфедистов всех честных патриотов, способных носить оружие. Но уход французов нанес Республике страшный удар. Этторе Карафа, герой Андрии и Трани, в чьем распоряжении оставался теперь один лишь сформированный из неаполитанцев корпус, не в силах был устоять против окружавших его бесчисленных врагов и заперся в Пескаре, где его осадила армия Пронио.

«Таблетки, от которых она начала зависеть, когда мы жили вместе, — с горечью подумал Эдвард. — И обвинили в этой привычке, конечно, меня».

Бывший бурбонский офицер Бассетти, назначенный командиром бригады, был разбит в сражении с Фра Дьяволо и Маммоне и вернулся в Неаполь тяжело раненным.

— Я не понимаю, — произнес он вслух. — И что произошло?

Скипани с новой кое-как сколоченной армией подвергся нападению жителей Кавы, Кастелламмаре и соседних селений, потерпел поражение и смог переформироваться лишь за селением Торре дель Греко.

— Думаю, нам лучше пойти в церковь, — тихо сказал Мэттью.

Наконец, Мантонне, двинувшись было против кардинала Руффо, не смог добраться до него: теснимый со всех сторон враждебным населением, под угрозой быть отрезанным санфедистами, он поневоле отступил почти что до Терра ди Бари.

Церковь находилась приблизительно в тысяче ярдов от дома. Она оказалась меньше, чем помнил Эдвард, изящная и простая, без контрфорсов и арок и почти без ажурных переплетений. Бывшая валлийская пресвитерия была зажата, как сандвич, между двумя высокими строениями из бетона и стекла. Коммерция наступала на религию, заливая улицы неотвратимо, словно лондонский дождь.

Все это стало известно Сальвато; ему поручили силами его Калабрийского легиона охранять Неаполь и поддерживать в городе спокойствие. На этот пост, обременительный, но зато позволяющий ему оберегать Луизу, ежедневно видеться с нею, ободрять ее и утешать, Сальвато назначили не по его желанию, но по причине его всем известной стойкости и мужества, а еще больше потому, что, как все знали, ему был беззаветно предан Микеле, народный вожак, который мог, служа Республике, многое для нее сделать либо причинить большой вред, вздумай он ей изменить. К счастью, Микеле был непоколебим: став республиканцем из благодарности, он оставался им по убеждению.

Возле единственной двери на скамейке сидел чернокожий мужчина с бочкообразной грудью. Он мог бы сойти за вышибалу из ночного клуба, если бы не крикетные наколенники, примотанные к его ногам. Он неуклюже отодвинулся в сторону, когда подошли Дэймон и Мэттью. Маленькую церковь освещали сотни разноцветных свечей, украденных из магазинов, торгующих предметами роскоши. Многие были сделаны в виде популярных мультяшных персонажей. Бэтмен, Покемон и Даффи Дак непочтительно горели вдоль алтаря и апсиды. Скамьи убрали и составили штабелями вдоль стен. В середине прохода стоял прямоугольный деревянный ящик, привинченный к камню и укрепленный досками, как задник на съемочной площадке. В стене этого короба была прорезана небольшая дверь, которую охраняла пожилая женщина, читавшая в кресле с высокой спинкой. В нефе тихонько беседовали человек двенадцать, сидя на пластмассовых оранжевых стульях вокруг низкого дубового стола. Они разом замолчали, когда Эдвард проходил мимо. Мэттью вытащил из куртки ключ и отпер дверь короба, толкнул ее и включил свет.

Чудо святого Януария происходит дважды в году (если не считать внеочередных чудес). Приближался официальный день чуда, и все гадали, останется ли святой верен своим республиканским симпатиям в момент, когда Республика, брошенная на произвол судьбы французами, подвергается столь жестокой угрозе со стороны санфедистов. Для святого Януария многое было поставлено на карту. Предав патриотов, как это сделал Роккаромана, он бы тем самым примирился с королем и в случае реставрации остался покровителем Неаполя; сохранив верность Республике, он должен был бы разделить ее судьбу: пасть или выстоять вместе с нею.

— Мы подсоединили лампочку к автомобильному аккумулятору, потому что Джиллиан не могла спать в темноте, — объяснил Дэймон, обведя наманикюренной рукой комнатку, в которой ничего не было, кроме развернутого белого футона, индийского коврика и стопки зачитанных религиозных книг. В комнатке пахло свежей краской и фимиамом.

Все политические вопросы померкли перед этим главным — религиозным. Сальвато, отвечавший за спокойствие в городе, уверенный в своих калабрийцах, расставил их в боевом порядке, чтобы предотвратить возможность мятежа, но ничем не стеснять волю святого. Отважный до безрассудства и пылкий юный патриот, вероятно, не прочь был бы одним ударом покончить с реакционной партией, которая явно была как никогда деятельна и возбуждена.

— Вы построили ее из дерева, — сказал Эдвард и стукнул кулаком по тонкой стенке. — Это бессмысленно, Дэймон. Крысы прогрызут ее за минуту.

Однажды вечером Микеле предупредил Сальвато, что, по словам Ассунты, узнавшей это от своих братьев и старого Бассо Томео, группа заговорщиков-монархистов назначила на следующий день переворот наподобие попытки, предпринятой Беккерами. Сальвато принял решение немедленно: он велел Микеле поставить под ружье всех его людей, направил пятьсот его лаццарони вместе с калабрийцами в аристократические кварталы, а остальным отрядам лаццарони и тысяче калабрийцев поручил охрану старого города и стал спокойно ждать развития событий.

Все было тихо. Но на заре, непонятно каким образом, тысяча домов оказалась отмечена красными крестами.

— А что еще мы могли сделать? Она чувствовала себя здесь в большей безопасности, и только это было важным. Мы хотели уменьшить ее боль. Вы можете себе представить, каково это — видеть кого-то из твоей семьи, так сильно страдающего? Наш отец боготворил ее.

То были дома, предназначенные для грабежа.

В голосе Дэймона открыто звучала неприязнь. Эдвард и Джилл решили не сочетаться браком. С точки зрения ее братьев, это был грех, не позволяющий считать Эдварда членом семьи.

На дверях трех-четырех сотен зданий над крестом стоял черный знак, похожий на точку над i.

— Не хотите же вы сказать, что она исчезла вот отсюда? — спросил Эдвард. — Как она могла выбраться?

То были дома, обреченные резне.

— Мы надеялись, что вы сумеете это объяснить, — огрызнулся Мэттью. — Для чего, по-вашему, мы привели вас сюда?

Угрозы эти, предвещавшие беспощадную войну, не произвели никакого впечатления на Сальвато, чья суровая доблесть лишь закалялась, сталкиваясь с препятствиями, и сокрушала их, не опасаясь, что может быть сокрушена сама.

— Я не понимаю. Вы запирали ее каждую ночь?

— Мы делали это для ее же блага.

Он обратился к Директории, и она по его предложению издала декрет, согласно которому все граждане, кроме лаццарони, способные носить оружие, призывались в национальную гвардию; это касалось и государственных служащих (за исключением вынужденных оставаться на своем посту членов Директории и четырех министров), ибо кому же, как не людям, причастным к управлению городом, следовало подать пример мужества и патриотизма, сражаясь в первых рядах.

— Как может быть благом то, что вы запирали испуганную женщину в комнате?

Облеченный всею полнотой власти для подавления роялистского мятежа, Сальвато велел арестовать более трех тысяч подозрительных лиц, в том числе второго брата кардинала Руффо; триста главарей были препровождены в Кастель делл\'Ово либо в Кастель Нуово, причем Сальвато приказал заминировать обе крепости и, если у Республики недостанет сил для их защиты, взорвать эти замки вместе с узниками; он распустил слух, будто намеревается прорыть под городом подземные ходы и набить их порохом, — словом, Сальвато хотел, чтобы роялисты поняли: если Руффо станет упорствовать в своем намерении отвоевать Неаполь для короля, ему предстоят не рыцарские сражения, а истребительная война; роялистов ждет та же судьба, что и республиканцев, — смерть.

— У нее бывали приступы паники, замутнялось сознание, она выбегала на улицу. Тетя Элис сидела снаружи каждую ночь с тех пор, как это началось. Джиллиан немедленно получала все, в чем нуждалась.

Наконец, по настоянию Сальвато, чья пылкая душа, казалось, зажигала своим пламенем всех окружающих, вооружились патриотические общества; они назначили офицеров из своих рядов, а командиром выбрали храброго швейцарского полковника по имени Джузеппе Вирц. В прошлом этот человек служил Бурбонам, но на его слово можно было положиться.

— Когда она исчезла?

Пока разворачивались все эти события, подошел день чуда. Легко понять, с каким нетерпением ждали этого дня приверженцы Бурбонов и с каким трепетом следили за его приближением малодушные люди из лагеря патриотов.

— Позавчера ночью. Мы думали, она вернется.

Надо ли говорить, что сердце бедной Луизы полнилось ужасной тревогой, ведь она жила лишь одним Сальвато и ради Сальвато, а он только чудом оставался жив среди вражеских кинжалов, которых уже однажды столь счастливо избежал; но на все страхи возлюбленной у него был один ответ:

— Вы не видели, как она уходила? — обратился Эдвард к старой леди.

— Нет, — ответила Элис с вызовом. — Я сидела здесь всю ночь.

— Успокойся, дорогая, в Неаполе осмотрительнее всего — быть храбрым. Хотя Луиза уже давно никуда не выходила, в день чуда она на рассвете была в церкви святой Клары и молилась перед оградой алтаря. Образованность не убила в ней неаполитанских суеверий: она истово веровала в святого Януария и в его чудо.

— И она не проходила мимо вас? Вы уверены, что ни разу не ушли отсюда?

Но, молясь о свершении чуда, она, в сущности, молилась за Сальвато. Святой Януарий внял ее мольбе. Едва лишь члены Директории,

— Ни разу. И не спала. Я не сплю ночами, когда эти твари скребутся на крыше.

Законодательного корпуса и выборные чиновники, одетые в форменное платье, вошли в церковь, едва кавалерия и пехота национальной гвардии тесными рядами встали у дверей, как чудо свершилось. Святой Януарий положительно оставался верен своим убеждениям, он по-прежнему был якобинцем.

— Вы впускали кого-нибудь в комнату?

Луиза вернулась домой, благословляя святого Януария и более чем когда-либо веруя в его могущество.

— Разумеется, нет! — с негодованием ответила тетя Элис. — Только члены семьи и постоянные прихожане могут входить в церковь. Нам здесь посторонние не нужны.

«Разумеется, нет, — подумал Эдвард. — Какой смысл в организованной религии, если вы не можете изгнать неверующих?»

CXXXV. ИЗ КОГО СОСТОЯЛА КАТОЛИЧЕСКАЯ АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

— И никто, кроме Джиллиан, не заходил в эту комнату, — добавил Дэймон. — Вот в чем дело. Вот почему мы попросили вас приехать.

Как помнит читатель, мы оставили кардинала Руффо в Альтамуре. 24 мая, после двухнедельной передышки, он двинулся дальше, прошел через Гравину, Поджорсини, Спинаццолу, миновал Венозу, родину Горация, затем Мель-фи, Асколи и Бовине

Эдвард изучающим взглядом смотрел на обоих братьев. Ему казалось, что он лучше понимает Дэймона, такого безупречно чистого, одетого в аккуратный блейзер и выглаженную белую рубашку, — все это создавало вокруг него ауру веры, видимую невооруженным глазом. Но Мэттью, похоже, находился в состоянии непрестанного гнева, эдакий воин Церкви, безжалостный к необращенным. Он оставался загадкой.

Да будет дозволено пишущему эти строки задержаться на одном эпизоде, который связывает с историей Неаполя историю его собственной семьи.

— Почему я? — спросил Эдвард. — Что заставило вас позвонить мне?

Братья, словно в замешательстве, неловко переглянулись.

Во время пребывания в Альтамуре кардинал получил письмо, помеченное городом Бриндизи, от ученого До-ломьё. Ученый находился под арестом в крепости этого города вместе с двумя генералами: Манкуром и Александром Дюма, моим отцом.

— Ну… вы спали с ней.

Вот как обстояло дело.

Похоже, они считают, что из-за этого он должен понимать Джилл лучше.

Генерал Дюма, вследствие ссоры с Бонапартом, испросил позволение вернуться во Францию и получил его.

— Я знал ее до тех пор, пока не умер наш сын, но потом… когда кто-то так сильно меняется, уже невозможно понять, как человек мыслит. — Эдвард надеялся, что они поймут его точку зрения. Он больше не хотел разговаривать с ними. — Позвольте мне осмотреться и понять, что я могу сделать.

И вот 9 марта 1799 года он отплыл из Александрии на зафрахтованном им небольшом судне, на котором предложил места на борту двум своим друзьям, генералу Манкуру и ученому Доломьё.

Братья отошли назад. Они не смотрели Эдварду в глаза; их руки неуклюже болтались вдоль тел. Открылась дверь церкви, и внутрь начали медленно заходить прихожане. Мужчины и женщины с посеревшими, измученными лицами рассаживались в дальнем конце церкви. Все, что у них осталось, — это вера.

Судно называлось «Прекрасная мальтийка», поскольку капитан был мальтиец, и ходило под нейтральным флагом.

— Извините, нам пора начинать вечернюю службу, — объяснил Дэймон.

Имя капитана было Феликс.

— Делайте, что вам нужно. — Эдвард взял красный пластмассовый фонарик, который протянул ему Мэттью. — Я позову, если что-нибудь найду.

Судно требовало ремонта. Договорились, что он будет произведен за счет нанимателей. Оценщики определили расходы в шестьдесят луидоров; капитан Феликс получил сто, заявил, что все починки произведены, и, приняв его слова на веру, путешественники вышли в море.

От церкви расходились в разные стороны узкие переулки. Если Джилл умудрилась проскользнуть мимо старой леди, она должна была углубиться в них. Эдвард посмотрел на темнеющую голубую полоску вечернего неба. Вдоль водостока располагались большие гнезда, сделанные из веток и мусорных пакетов. Черный пластик был разодран на узкие удобные полосы. Пока Эдвард смотрел, один пакет вздулся и исторгнул из себя семейство крыс с угольно-черными глазами. Они замерли у водостока, глядя на луч света от фонарика, и вдруг резко бросились вниз, к Эдварду. Он отскочил в сторону, а крысы пробежали по его ботинкам и дальше — по коридору из покрытого грязью кирпича.

Но никакого ремонта сделано не было.

В сорока льё от Александрии «Прекрасная мальтийка» дала течь. К несчастью, возвратиться в порт было невозможно из-за противного ветра. Решили продолжить плавание под всеми парусами, однако, чем быстрее двигалось суденышко, тем больше оно оседало.

Переулок закончился небольшой, усыпанной мусором площадью. Эдвард не очень понимал, откуда начинать поиски. Если семья не сумела отыскать Джилл, как может справиться он? На крыльце заколоченного досками дома сидел старик в грязном зеленом спальном мешке. Он диким взглядом уставился на Эдварда, словно только что пробудился от кошмара.

На третий день положение стало почти безнадежным.

— Все в порядке? — спросил Эдвард, вежливо кивнув.

Сбросили в море десять пушек, составлявших вооружение корабля, потом девять арабских коней, которых генерал Дюма вез с собой во Францию, отправили за борт груз кофе и наконец туда же кинули принадлежавшие пассажирам сундуки с вещами.

Старик поманил его. Эдвард старался не приближаться к облаку резкой вони, но старик настойчиво махал ему рукой.

Но, несмотря на это, корабль все больше погружался в воду. Определили широту, и выяснилось, что судно находится у самого входа в Адриатическое море. Тогда решено было зайти в ближайший порт — им оказался Таранто.

— Ну, что? — спросил Эдвард, не понимая, как человек решается спать на улице в эти времена.

Брандо навсегда изменил имидж американского киноактера, снизив возрастную планку и повысив градус мужественности на экране. В роли Терри Маллоя он оказал огромное влияние на Джека и целое поколение юных кинопоклонников, которые хотели стать следующими Брандо.

Земля показалась на горизонте на десятый день. И весьма кстати — еще сутки, и корабль пошел бы ко дну.

Старик откинул верх спальника и дал Эдварду взглянуть на сотню или около того лысых крысят, розовых и слепых, копошившихся на его голом животе, как личинки.

С самого отплытия из Египта лишенные связи с внешним миром, пассажиры не знали, что Неаполь находится в состоянии войны с Францией.



Отвращение пронзило Эдварда, словно холод. Возможно, теперь это единственный способ выжить на улицах: принять сторону крыс. Наверное, приютив потомство, старик стал почетным членом их семьи, и его оставили невредимым. Хотя вероятно, что истина куда менее привлекательна: крысы ощущают, насколько безопасен окружающий мир, через движение собственных тел. Их чувство пространства приспособлено к ширине водостоков, трещинам в стенах, полным страха людям, спешно убегающим прочь. Должно быть, Джилл, охваченная паникой, бежала, но потом ослабела и дальше бежать не могла. Она должна была где-то остановиться, чтобы перевести дыхание, но где?

Пристали к островку, приблизительно в одном льё от Таранто, и генерал Дюма послал капитана к коменданту города, велев объяснить ему, в каком бедственном положении находятся пассажиры, и просить у него помощи.

Пускай Джеку было тесно в крошечной квартирке Джун, пускай ему не нравилось, что она постоянно поправляла его прическу и спрашивала, сыт ли он и надел ли чистое белье – совсем как мать, а не сестра, – он не особенно возражал против такой жизни.

Эдвард осмотрел темную площадь. Поднялся ветер; он ерошил верхушки платанов, заменяя вечный басовый звук движения городского транспорта природным шорохом и шелестом. Над магазином на углу горел свет. Облокотившись о подоконник, на площадь смотрели двое детей-индийцев с глазами, наполовину закрытыми из-за крысиных укусов.

«В наших отношениях были особые нюансы… – вспоминал он много лет спустя. – Язык тела и все такое. Когда сестра со мной возилась, я спрашивал себя: чего она так волнуется?»

Капитан привез устный ответ тарантского коменданта: тот приглашал французов без всяких опасений высадиться на сушу.

Как бы Мася ни настаивала, чтобы осенью он приехал домой и поступил в колледж, Джек решил не возвращаться. Вот закончилось лето, и он рискнул возможностью получить образование ради шанса усвоить несколько жизненных уроков. В итоге парень оказался в маленькой недорогой квартирке в Калвер-Сити, в окрестностях Голливуда, где спал до вечера, если хотел, без постоянного надзора Джун, а потом вставал и отправлялся на работу – расставлять игрушки в магазине на Голливудском бульваре. Это давало возможность платить за жилье.

Эдвард вернулся в церковь, проскользнул в нее позади измученных прихожан и стал смотреть на Мэттью, стоявшего за тускло освещенной кафедрой.

После этого «Прекрасная мальтийка» снова вышла в море и через каких-нибудь полчаса уже входила в порт Таранто.

После работы он перекусывал в кафе «Ромеро», которое посещали многие молодые бунтари, мечтавшие стать актерами. Открытый характер позволил Джеку с легкостью вписаться в их круг. Ему так нравилось сидеть в кафе и болтать о кино своим ровным голосом с джерсийским акцентом, а слушателям нравились его мысли о сцене из фильма «В порту», где Брандо (Терри) поднимает перчатку, которую Эди роняет во время разговора. Терри пытается натянуть ее на собственную руку, в надежде задеть Эди за живое. Эта сцена казалась Джеку тем более оригинальной, что была чистой импровизацией. Ева Мари Сэйнт на самом деле случайно уронила перчатку во время съемки, и Брандо попросту подыграл. Подобное вживание в роль вызывало экстаз у Джека и прочих юных критиков.

Пассажиры один за другим спустились на берег; их обыскали, собрали всех в одно помещение и тут, наконец, объявили им, что их задерживают как военнопленных.

— Ибо это не конец, а начало, — произнес Мэттью, явно читая затасканную проповедь об огне и искуплении. — Те, кого господь избрал, чтобы сохранить им доброе здравие, будут свободны и переделают эту землю по Его желанию. — Проповедь напоминала те, что Эдвард выслушивал еще ребенком, — помпезные, расплывчатые в обещаниях и приправленные смутными угрозами. — Люоой и каждый из нас должен принести жертву, без которой не может быть разрешения на вход в Царствие Небесное, и тот, кто не отдал сердца своего Пресвятой Деве, останется снаружи и не получит права на преображение.

При везении он даже мог бы подцепить какую-нибудь красотку в облегающем свитере и черных джинсах, которая сидела за соседним столиком, уткнув подбородок в ладонь, и с жадным вниманием ловила каждое его слово. Джек, может быть, даже хотел этого, но недоставало смелости. Если надоедала одна кофейня, он переходил в другую или в какой-нибудь бар, где собиралась молодежь, мечтавшая о славе: в «Единорог», «У Полетт», «Барни», «Дождевой талон» (отличное место для неспешной партии в дартс), в «Мак» или «Луан». Джеку нравилось общаться с «чистюлями», так он называл лос-анджелесских молодых актеров: там царила прекрасная атмосфера.

Эдвард был уверен, что любое религиозное братство нуждается во множестве правил ради вечного спасения. Безнадежные времена заставляли людей думать, что именно фанатичные братья смогут установить эти правила. Эдвард заметил, что деревянный короб его жены больше никто не охраняет, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

«Я принадлежал к поколению, которое выросло на джазе и Джеке Керуаке. Мы ходили в вельветовых брюках и водолазках и разговаривали о Камю, Сартре, экзистенциализме… засиживались всю ночь и спали до трех часов дня. Мы были в числе тех немногих, кто видел европейское кино. Лос-анджелесские «чистюли» стали прямым воплощением лос-анджелесских привычек… огромные гамбургеры, восемнадцать тысяч сортов мороженого, сумасшедшие голливудские тусовки».

На третий день главным узникам, то есть генералам Манкуру и Дюма вместе с Доломьё, выделили особую камеру.

Ну или если он оказывался на мели, можно было заглянуть на бульвар Сансет, в одну из многочисленных бильярдных где-нибудь между тату-салоном и борделем, и разжиться деньгами на оплату жилья.

Ощущение клаустрофобии возникло мгновенно. Запертая комната, охраняемая снаружи. Куда, черт возьми, делась Джилл? Эдвард сел на белый футон, лениво пнул коврик и прислушался к приглушенному пению прихожан. В комнате тянуло сквозняком, но не из двери. Эдвард опустил руку в темноту и почувствовал, как прохладный ветерок щекочет пальцы. Сначала он не увидел уголка люка, но, правильно сфокусировав фонарик, понял, на что смотрит: кусок настила размером приблизительно три на два фута, выпиленный в деревянном полу подле постели. Он был из клееной фанеры и легко поднимался. Люк закрывал винтовую лестницу, ведущую в подземелье. У Эдварда под ногами, закругляясь, уходили вниз выкрашенные черной краской викторианские железные перила. Снаружи Мэттью читал строки катехизиса, в его исполнении походившие на призыв к мятежу.

И тут Доломьё от своего имени и от имени товарищей написал кардиналу Руффо: он выразил протест против подобного попрания международного права и заявил, что они стали жертвами предательства.

Но в 1955 году, когда Джек провел год, наскребая крохи и ощущая свое одиночество среди разнообразных компаний в кофейнях, Лос-Анджелес начал утрачивать привлекательность в его глазах. Тусить, конечно, весело, но Николсон мечтал о чем-то большем. Он не мог ни с кем сблизиться – ни с парнями, ни с девушками – и не желал следующие двадцать лет пить кофе, курить сигареты и засыпать от звука собственного голоса. Ему хотелось оказаться в гуще событий, любой ценой попасть в киноиндустрию, и неважно, какое положение он бы там занял. Все лучше, чем спать до вечера, а всю ночь бездельничать. Он скорее предпочел бы вернуться домой и поступить в колледж, как требовала мать.

«У меня не появилось настоящих друзей. Я жил сам по себе… и работал рассыльным. Мне даже нравилось. Я жил тогда в Калвер-Сити, ходил пешком и был мрачным, как Винсент Ван Гог…»