Стивен знал, что Элли его боится. Чувствовал в воздухе запах ее страха. Этот страх был написан кровью на столе в кухне и заставлял ее прятаться от него наверху. Быть может, Элли и сейчас лелеет мстительные планы, но Стивен был уверен, что с наступлением утра она поймет всю безнадежность своего положения.

Да, с рассветом все изменится. Как только взойдет солнце, он снова выйдет из дома и пройдет по подъездной дороге до конца, чего бы это ни стоило. Он доберется до шоссе и остановит машину, а может, там уже будет принимать телефон. Только бы вернуться назад, к цивилизации! Тогда он расскажет всем о своей подружке, которая спятила на почве ревности. Он упомянет, что Элли и раньше вела себя не совсем адекватно, подозревая его в многочисленных изменах, но он не обращал на это особого внимания, пока она не заманила его в какой-то дом в глуши и не привязала к креслу, предварительно подмешав ему в пищу сильнодействующие наркотики. Одно это должно показать всем, что Элли спятила на почве своей навязчивой идеи. В тюрьму ее, конечно, не посадят, хотя он и мог бы обвинить ее в похищении, но в том, что впредь ни одно ее заявление не будет приниматься всерьез, Стивен не сомневался.

Чтобы бежать из этого жуткого места, бежать от его спятившей обитательницы, ему нужно только одно – дневной свет. Похоже, утро будет ясным, быть может, он даже увидит солнце. И тогда…

Стивен отсалютовал сам себе бутылкой с бурбоном и сделал из горла еще один глоток. Алкоголь не только притуплял боль, но и поднимал настроение: с каждой минутой Стивен смотрел в будущее все оптимистичнее. «Кошмар не может продолжаться вечно, – думал он. – Пусть только взойдет солнце, и тьма рассеется». Стивен был в этом уверен и даже вспомнил, как он, когда был совсем маленьким, кричал и плакал, потому что, когда его укладывали спать, ему часто казалось, будто в окно, скрежеща по стеклу острыми когтями, лезет какое-то чудовище, которое хочет похитить его из комнаты. Обычно на его крики прибегала мать. Она садилась к нему на кровать, плотнее прижимая своим весом одеяло, в которое он закутывался до самых глаз, зажигала на столике ночник и говорила, что многие вещи оказываются совсем нестрашными, когда глядишь на них при свете дня. И действительно, довольно скоро Стивен убедился в том, что по стеклу окна стучали и скребли вовсе не когти чудовища, а ветки дуба, которые раскачивал сильный ветер. «Вот видишь, – сказала ему мать, гладя его по волосам и изгоняя последние остатки страха, – теперь ты своими глазами видел, что никакого чудовища нет, и не будешь его бояться, даже если я погашу лампу». В те времена руки у нее были сухими и теплыми, и от них всегда пахло лавандой, а когда она улыбалась, ее глаза улыбались тоже. Увы, так было лишь до тех пор, пока отцовское безразличие и бесконечные измены не отучили ее улыбаться. Как видно, при свете исчезают не все чудовища.

Алкоголь, тепло и уютное потрескивание дров в камине убаюкали его, но не до конца: Стивен словно пребывал в месте, где смешались сон и бодрствование. Он знал, что ослаблять бдительность нельзя ни в коем случае. Ему нужно оставаться настороже, чтобы отразить возможную атаку: ведь и крыса, если загнать ее в угол, способна броситься на врага.

И, вскочив с дивана, он зашагал из стороны в сторону по ковру перед камином. Измученное тело требовало отдыха, но стоит только сдаться, прилечь на диван и подсунуть под голову одну из этих мягких подушек… нет, придется потерпеть еще немного. А чтобы терпеть было легче, нужно выпить кофе. Крепкий кофе – вот то, что ему сейчас нужно! Кофе обострит чувства и поможет дождаться рассвета, а заодно нейтрализует действие выпитого виски. От чего-чего, а от алкоголя ему сейчас лучше воздержаться.

Предвкушая чашку крепкого и ароматного кофе, который он себе приготовит, Стивен повернулся, чтобы идти в кухню, но внезапно распространившийся в воздухе запах ванили и жасмина заставил его замереть на месте. О кофе было забыто. Мгновенно напрягшись, Стивен внимательно оглядывал гостиную. «Как она это делает? – подумал он. – Как ей удается разбрызгивать эти духи совершенно бесшумно?»

Он еще раз окинул взглядом комнату, надеясь увидеть включенный освежитель воздуха, но все розетки были либо пусты, либо к ним были подключены светильники или бра. «Может быть, здесь?» – подумал Стивен, заглядывая в кадку с фикусом в поисках электронного ароматизатора или чего-то подобного. Пусто.

Выпрямившись, Стивен шагнул к камину, когда какое-то движение за окном заставило его резко остановиться. Нет, не за окном, а в окне. Отражение. Руки у него похолодели, а сердце сжалось и затрепетало. Там, в стекле, отражался он сам, но он был не один. Позади него стоял еще кто-то, и это была женщина с копной курчавых рыжих волос. Стройная, совсем молодая, одетая в легкую блузку – точь-в-точь такую, в какой она была в тот день на утесе.

– Что тебе от меня надо?! – заорал Стивен. – Уходи! Прочь! Пошла прочь!

Ее губы дрогнули, произнося какие-то слова, но звук их затих где-то между тройных рам, где она жила.

– Ну извини меня. Извини. Это ты хочешь от меня услышать? Я же тебе сказал, что между нами все кончено, так зачем тебе понадобилось меня хватать? Ты сама виновата. Я… я не хотел. Я не собирался тебя толкать, но какого черта ты вцепилась мне в рукав?!

Ее рука медленно приподнялась, протянулась к нему – совсем как тогда, восемь лет назад, за несколько секунд до того, как он со всех ног бросился к своей машине. Стивен вздрогнул всем телом и вдруг ощутил сзади на шее какое-то слабое дуновение, легкое движение воздуха. Он резко обернулся, но позади никого не было. Никто не стоял за его спиной, никто не собирался на него нападать. Когда же Стивен снова повернулся к окну, ее отражение уже исчезло. Она ушла.

Стивен порывисто шагнул вперед, вздымая руки над головой.

– Я не виноват! – выкрикнул он и, сжав руки в кулаки, обрушил их на оконные стекла. – Не виноват! Это была случайность. Я не хочу из-за этого умирать, понятно? И да, я сожалею. Сожалею! Это ты хочешь от меня услышать?!

Ответа не было, и Стивен повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. В гостиной по-прежнему никого не было, но поселившаяся в груди тревога не улеглась, напротив, она стала сильнее, и он снова вздрогнул. Его мечущийся взгляд перебегал с предмета на предмет, не в силах ни на чем остановиться. Что́ еще он может увидеть, если будет смотреть слишком пристально? Ответ на этот вопрос Стивен даже не пытался отыскать. Запустив обе руки в волосы, он боролся с подкатившей к горлу паникой. В других обстоятельствах он давно бы обратился в бегство, но сейчас бежать ему было некуда.

65

Стивен

Элли, несомненно, хотела свести его с ума, и она почти добилась своего. В том, что это именно она, Стивен был совершенно уверен, потому что для его сугубо практического ума альтернатива означала бы крушение всего, во что он до сих пор верил и на что опирался.

Виски!

Он схватил почти пустую бутылку за горлышко и уставился на нее в безмолвном ужасе. Что, если Элли снова его отравила, подсыпав что-то в бурбон? Или даже во все бутылки? Поднеся горлышко к самому носу, Стивен принюхался, но не обнаружил ничего подозрительного. Виски как виски… На стекле тоже не было никаких следов порошка, а на дне не плавали в янтарной жидкости ошметки не до конца растворившейся таблетки.

Это, однако, его не успокоило, и, бросившись на кухню, Стивен склонился над раковиной и засунул себе в рот два пальца. Он раздражал корень языка до тех пор, пока содержимое его желудка не хлынуло наружу, смешиваясь с оставшейся в раковине кровью. Смыв рвоту струей воды из крана, Стивен перевел дух. Он привык во всем полагаться на себя, привык доверять собственным суждениям и выводам, но Элли каким-то образом сумела лишить его даже этого.

Эта мысль пробудила в нем утихший было гнев, который быстро превращался в неконтролируемую ярость. Волна жестокой энергии прокатилась по его телу, руки непроизвольно сжались в кулаки, так что побелели костяшки. Взгляд его упал на стоявшую возле раковины бутылку с джином. Бутылка была испачкана ее кровью, словно деревянный идол в племени дикарей, которому перед походом принесли в жертву животное или человека. Она была слишком похожа на символ, на знак объявленной войны, и хотя умом Стивен понимал, что Элли ничего такого не имела в виду – скорее всего, не имела, – он уже почти не контролировал себя. Его ярость вырвалась наружу, и одним быстрым и точным движением он схватил бутылку за горлышко и с размаху разбил о край раковины. Засохшая на осколках кровь, растворенная в джине, тонкими ручейками поползла к отверстию слива, а Стивен смотрел на них сквозь застилавшую глаза багровую пелену ненависти и представлял, как он столкнет Элли с лестницы и как она, ломая кости и ребра, будет катиться по ступенькам вниз, пока не свернет себе шею.

Потом он бросил взгляд на свое отражение в окне кухни. Собственный вид – волосы растрепаны, одежда в беспорядке, лицо перекошено, глаза блуждают – подействовал на него отрезвляюще. «Надо взять себя в руки, – подумал Стивен. – Ведь я же не Элли, которая действует под влиянием беспорядочных чувств, эмоций, настроений, капризов. Я – мужчина и, следовательно, должен действовать рассудительно и хладнокровно».

Но чтобы действовать хладнокровно, ему прежде всего нужно успокоиться. А чтобы успокоиться, он должен отвлечься, занять чем-нибудь свой ум.

И он направился в гостиную, где в нише был устроен книжный шкаф. Остановившись перед ним, он пробежал глазами названия книг на полках. «Хладнокровное убийство» Капоте он отверг, хотя всегда любил ласкающую ухо прозу этого писателя. «Поминки по Финнегану»? Нет, тоже не то. А это что?..

Каждое название успокаивало его, замедляло пульс, так что в конце концов владевшие им убийственная ярость и стремление действовать улеглись, задремали до поры – до того момента, когда они ему понадобятся. Пальцы Стивена уже почти не дрожали, когда он взял в руки переплетенный в кожу том. «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью и другие рассказы». Вот то что нужно, решил он. Нет ничего лучше, чем проверенная временем американская классика, когда нужно вернуть себе контроль над разумом и чувствами и подняться над примитивными инстинктами, которые разбудила в нем Элли.

А может, и не Элли, подумалось ему. Быть может, во всем виновато это странное место или – скорее – буйство почти первобытной природы, от которой он отвык.

Как бы там ни было, ему все равно нужно было чем-то заняться, чтобы скоротать время до утра.

Зажав книгу под мышкой, он повернулся к двери и вдруг заметил под диваном какой-то предмет. Присмотревшись, он понял, что это – дамская сумочка Элли. За всем, что с ним случилось, он как-то упустил из вида, что у нее была и сумочка, а между тем именно в ней, несомненно, находилось самое интересное и важное. Отшвырнув книгу в сторону, Стивен опустился на колени и потянул сумочку на себя. Что-то звякнуло, блеснуло, отражая горящий в камине огонь, и он увидел, что вместе с сумочкой тащит ключи от машины.

Так вот где они были! Когда ни в кармане, ни в других местах их не оказалось, он решил, что Элли их украла и спрятала. Да она и сама этого не отрицала, когда он схватил ее на лестнице (хотя если бы она и сказала, что никаких ключей у нее нет, он вряд ли бы ей поверил). И вот теперь оказалось, что он сам загнал себя в ловушку. Когда она танцевала перед ним, он был слишком возбужден и слишком поспешно срывал с себя одежду. Когда он швырнул на диван брюки, тогда, должно быть, ключи и выпали, и нашлись только теперь, когда он своими руками привел «Лексус» в негодность. Что ж, тут уж ничего не попишешь, но кое-что он все же еще может сделать.

Прижимая сумочку к груди, Стивен бросился к камину и вытряхнул ее содержимое в огонь. Следом полетела и сама сумка. Корчились в огне листы бумаги, исчезали начертанные на них слова, чернели и сворачивались трубочкой фотографии. Обвинения, которые Элли бросила ему в лицо, на глазах обращались в пепел, становились прахом улики, которые она больше не сможет использовать против него. Стивен смотрел в огонь, и на его губах играла улыбка.

Постепенно с улик, которые он уничтожил, мысли его переключились на другое. Теперь он думал о том, что пройдет совсем немного времени, и он воссоединится с цивилизацией, где принимают мобильники и действует система наказаний за преступления против личности. От него потребуется минимум усилий, чтобы запустить машину официального расследования, и тогда Элли не поздоровится. Да и сам он наконец-то будет в безопасности.

А может, сигнал уже принимается, подумалось ему, и он сунул руку в карман, где лежал мобильник, но телефона там не было.

– Опять забыл его в куртке, да?

Звук ее голоса заставил его дернуться, словно он во время еды случайно прикусил зубами вилку. Элли стояла на пороге гостиной и, глядя на него с самодовольной усмешкой, вертела в руках его телефон. Стивену бросилась в глаза повязка на ее левом предплечье – полотенце, примотанное несколькими витками скотча, а чуть ниже… Он неподвижно уставился на тонкое, бледное запястье, на котором была вытатуирована маленькая лежачая восьмерка. Только сейчас он заметил, что вверху петли восьмерки не замкнуты, так что татуировка скорее походила на растянутое «в».

Это был ключ. Ключ, который он видел десятки раз, но не придавал ему значения. Только теперь до него дошло, что означает эта буква. Верити. Или вендетта.

Элли стояла перед ним, гордо выпрямившись, но синяки под глазами свидетельствовали о крайней усталости или о сильной кровопотере. Ее изможденное лицо, однако, не вызвало в нем ни капли сочувствия. Наоборот, одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы перед его глазами снова встала багровая пелена.

Она отняла у него так много, а теперь наложила руки и на его телефон. Ну уж нет!..

– Отдай, – проговорил он и крепко стиснул зубы. – Лучше отдай!..

– А то что? – насмешливо отозвалась она.

– Ничего. – Стивен немного помолчал. – Я сжег твой драгоценный дневник и все остальное, что лежало в сумке.

Лицо Элли даже не дрогнуло.

– Неужели ты думаешь, что я привезла с собой оригиналы?

Похоже, у нее на все был ответ. Каждый раз, когда Стивену казалось, что он наконец-то одержал победу, она говорила или делала что-то такое, что превращало успех в поражение. Или, по крайней мере, сводило на нет. Это был настоящий кошмар, который длился и длился… и который будет продолжаться до тех пор, пока он от нее не отделается. Ну уж телефон-то ей не достанется. Сейчас для Стивена телефон был частью его существа, и он не мог допустить, чтобы Элли им завладела.

– Отдай телефон! – загремел он.

– Если он тебе нужен, приди и возьми.

Эти слова Стивена буквально взбесили. Да как она смеет так с ним разговаривать?! Но прежде чем он сумел придумать ответ, она неожиданно бросилась бежать. Как ни странно, направлялась она не к лестнице, а в противоположную сторону. Стивен услышал, как стукнула, открываясь, парадная дверь, и, не раздумывая, бросился в погоню.

66

Стивен

Элли летела к лесу по оставленным ими раньше следам. Она намного его опередила, и вскоре ее фигура исчезла в темноте, колышущейся между черными стволами. Потеряв ее из виду, Стивен удвоил усилия и помчался еще быстрее, с яростью попирая ногами предательски проваливающийся под ногами снег.

Но, оказавшись в лесу, он невольно замедлил шаг. Куда она побежала? Скрип снега под ее ногами доносился, казалось, со всех сторон.

– Ну что, сдаешься?

Он улыбнулся. Элли выдала себя, и он почти готов был простить ей этот дерзкий выкрик. Злость придавала ему силы, и Стивен ринулся на звук. Он ее догонит. Обязательно догонит, и она пожалеет… Вот впереди мелькнул в темноте знакомый силуэт. Стивен наддал и успел сократить дистанцию до десятка шагов, когда из темноты навстречу ему вылетел какой-то предмет. Он хотел увернуться, но не успел. Предмет ударил его по ногам, и он, потеряв равновесие, полетел головой вперед в глубокий снег.

– Проклятье!.. – Стивен забарахтался в сугробе. Руки проваливались, и он никак не мог нащупать опору. Наконец он сел, сплюнув набившийся в рот снег. Снег оказался окрашен кровью – кажется, он рассадил губу, но обо что? Чем она в него запустила? Присмотревшись, он увидел завязший в снегу старый, продавленный стул. Как, черт возьми, он здесь оказался?.. Поднявшись на ноги, Стивен пнул стул ногой, и прогнившая, перекошенная рама треснула, а сиденье отлетело далеко в сторону. Выместив на старой рухляди свою досаду, Стивен двинулся дальше, но довольно скоро споткнулся и снова плюхнулся задом в снег.

– Ну что, старичок, хватит с тебя? – Элли стояла, небрежно опираясь плечом о ствол ближайшего дерева. До нее было совсем близко – один хороший бросок. На губах ее играла улыбка, которую Стивену захотелось стереть кулаками.

Он вскочил так быстро, как мог, но она отпрянула за дерево, и погоня продолжилась. Элли то мчалась между деревьями напрямик, то вдруг сворачивала влево или вправо. Стивен старался не отставать. Мороз пощипывал щеки, глаза наполнялись слезами, но он смахивал их нетерпеливым движением руки и мчался дальше. Эта гонка вселяла в него энергию, и он чувствовал себя молодым и полным сил.

Он так и не понял, как это получилось, но несколько минут спустя они вырвались из темного леса и оказались на берегу. Элли мчалась впереди, и ее волосы развевались на ветру. Здесь было значительно светлее; ночная тьма над океаном сначала посерела, потом начала окрашиваться синевой. До восхода оставались считаные минуты, и мысль об этом ободрила Стивена. Собрав все силы, он побежал быстрее, чтобы схватить ее за волосы и свалить на землю. Чтобы победить. У него даже пальцы закололо в предвкушении, но Элли неожиданно прибавила скорость и за несколько секунд оставила его далеко позади. Стивен еще бежал, но ему не хватало воздуха. Легкие пылали, перед глазами то и дело темнело, ноги налились свинцом.

– Тебе еще нужен твой телефон? – Элли развернулась на бегу и потруси́ла спиной вперед. Прежде чем он успел набрать в грудь воздуха, чтобы ответить, она широко размахнулась и швырнула телефон высоко в воздух. Стивен резко остановился, провожая его взглядом. Описав крутую дугу, телефон с громким плеском упал в воду.

Этот звук надломил в нем что-то. Словно лопнула последняя нить, связывавшая его с такими понятиями, как цивилизованность, человечность, порядочность. Только что Элли отняла у него последнюю надежду, в буквальном смысле отправила ее на дно. Сколько еще это будет продолжаться? До каких пор она будет отнимать у него все, чем он дорожит? Нет, это нужно прекратить. Прекратить раз и навсегда.

– Не переживай. Все фотографии и эсэмэски я сохранила.

Ненависть захлестнула его с головой, из горла вырвалось низкое рычание. Стивен рванулся к ней, стремительно набирая скорость. Но Элли оказалась проворнее. Она развернулась и бросилась прочь, и все же он успел заметить тень страха на ее лице.

Да, у нее были основания бояться. «Когда» и «если» исчезли из его словаря, теперь Стивен был уверен, что ей не уйти. Она за все заплатит. Он нацелился на ее узкую спину и уже представлял, как он голыми руками переломает ей все ребра, сломает позвоночник, свернет шею. Все, что ей известно, должно умереть вместе с ней.

Теперь они бежали по пляжу к дому, который был едва различим на фоне той части неба, которая все еще принадлежала ночи. Когда они приблизились к нему, первый луч солнца ударил в высокие окна гостиной, и они засверкали ослепительно и ярко. За этим сиянием совершенно не было видно, что происходит внутри, и Стивен мимолетно подумал, что дом умеет хранить секреты лучше, чем люди. Штукатурка и кирпич не выдадут, не проговорятся. Чтобы ни происходило за этими стенами, никто никогда об этом не узнает, словно ничего и не было.

Итак, решено. Он покончит с этой историей там, где она начиналась.

В доме.

67

Стивен

Стивен нагонял. До него отчетливо доносился звук ее тяжелого дыхания – Элли тоже напрягала все силы, пытаясь оторваться. На крыльце он ее едва не настиг. Он прыгнул, и его пальцы скользнули по кончикам ее волос, но она юркнула внутрь и попыталась ударить его дверью. Но Стивен был быстрее. Не снижая скорости, он ворвался в прихожую, а дверь захлопнулась за его спиной с грохотом, похожим на предупредительный выстрел.

Где Элли? Ага, вот она!..

Он увидел, как она, прыгая через ступеньки, мчится вверх по лестнице. Отлично. Сама лезет в капкан.

Нетерпение и ярость гнали его вперед, и как только Элли ступила на верхнюю площадку, он прыгнул, схватил ее за ноги и повалил на пол. Тяжело упав на ковер, она жалобно вскрикнула, но он, подтянувшись, навалился на нее сверху. Ее горячее дыхание обожгло ему щеку, и он, слегка приподнявшись, запустил пятерню ей в волосы, накрутил на пальцы и резко дернул. Элли снова вскрикнула, подсохшая корочка на ее рассеченной губе лопнула, и по подбородку потекла кровь. Подстегиваемая болью и страхом, она боролась отчаянно, но не могла сбросить Стивена с себя. Он лежал на ней, совсем как раньше, когда их тела двигались в одном ритме, и она выгибалась ему навстречу, – и хотя сейчас Элли стремилась высвободиться, выскользнуть из-под его тяжести, Стивен почувствовал, как наполняется кровью и твердеет его прижатый к ее дергающемуся бедру о́рган. Элли тоже почувствовала его эрекцию, и ее глаза расширились от ужаса. На мгновение заглянув в эти глаза, Стивен увидел в них все, что́ она о нем знает – все свои эсэмэски, фотографии, все свои поступки и мысли. Казалось, проломи он ей сейчас голову, и эта информация вытечет наружу и впитается в ковер.

– Слезь с меня, подонок! – выкрикнула она и уперлась кулаком ему в грудь. От усилий глаза у нее вылезли из орбит, а рот перекосился. Перед ним было лицо безумной.

– Ты проиграла! Сдавайся!

Вместо ответа она принялась лупить его кулаками по плечам, стараясь попасть в больное место. Ее ногти впились ему в щеку, процарапав в коже три или четыре глубокие борозды. Ошалев от боли, Стивен с силой ударил ее по лицу, отчего на щеке Элли остался красный отпечаток его ладони. Прежде чем она успела ответить, он схватил ее за запястья и прижал к ковру. Глубоко вдохнув, он ощутил слабый железистый запах, пробивавшийся сквозь пары́ джина, которым была пропитана ее импровизированная повязка. Это был запах разлагающейся крови, запах смерти, исходивший от пореза на ее руке.

– Чтоб ты сдох, козел! – Грубое ругательство, сорвавшееся с ее губ, отдавало никотином, лицо перекосилось от ненависти, превратившись в уродливую маску. Стивена даже замутило – как ему только могла нравиться эта грубая, вульгарная, лживая баба? Ничего в ней не было, кроме животной хитрости и способности притворяться, обманывать на каждом шагу – теперь он видел это ясно. Ничего, он вобьет ей эти слова обратно в глотку вместе с зубами.

Рана на губе Элли вновь открылась, кровь собралась в уголке губ и потекла по щеке. Приподняв голову, она прошипела:

– Отпусти меня немедленно!.. Ты – насильник!..

– Прекрати, Элли. Это даже не смешно.

– Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я расскажу о тебе все, что знаю. Как ты совращал своих несовершеннолетних учениц…

– Ты что, не слышишь? – Усевшись на нее верхом, он сжал бедра, словно проверяя крепость ее ребер. Она ответила издевательской ухмылкой.

– … Я расскажу, как ты их обхаживал, чтобы с гарантией заполучить к себе в постель. Так ты поступал со многи…

Выпустив запястье Элли, Стивен зажал ей рот ладонью, чтобы прекратить этот поток лжи. Он успел почувствовать на коже ее влажное дыхание, и тут же ее зубы впились ему в руку. Боль была такой сильной и резкой, что он буквально взвился на дыбы.

– Ах ты сука!!!

И чтобы показать ей, кто здесь главный, Стивен ударил Элли кулаком по раненой руке. От боли она взвизгнула, словно смертельно раненное животное. Теперь, однако, он не зажимал ей рот, и она поспешила воспользоваться этим, чтобы продолжить свою мысль.

– Они шли за тобой как за гамельнским крысоловом, который наигрывал им на дудочке сладкие песни… Наигрывал, пока не заманил на утес…

– Заткнись, я сказал!

– Признайся, ведь ты же столкнул Венди с обрыва. Столкнул, правда?

– Это получилось случайно!

Эти слова вырвались у него словно сами собой. Говорить их ни в коем случае не следовало, и Стивен почувствовал, как у него болезненно сжалось сердце.

– Я так и знала! Ты там был… И ты ее столкнул, а потом удрал. Убежал, как последний трус. Ты убил мою лучшую подругу, Стивен, а ведь она была еще совсем ребенком… Нет, не надейся, я не буду об этом молчать. Я всем расскажу.

– Она оступилась. Это произошло случайно, – повторил Стивен, но его голосу недоставало убедительности, и он сам это почувствовал. Какая она все-таки змея! Ехидна! Она вынудила его…

– А знаешь, что я сделаю? Арендую рекламное место на долбаном «Мэдисон-сквер-гарден» [39] и повешу там большущий плакат – пусть все знают! Только представь, как стыдно будет твоему папочке, что у него такой сын!..

– Заткнись, Элли. Лучше заткнись!

Но она продолжала его дразнить, хотя не могла не понимать, что ее положение – безвыходное. На что она надеялась?.. Стивен поглядел ей в глаза. В них он по-прежнему видел все свои секреты и тайны. Что ж, она заберет их с собой туда, куда очень скоро отправится. Элли должна замолчать. Замолчать навсегда и как можно скорее, пока он не сошел с ума, потому что даже когда она молчит, он слышит ее голос, который лезет в уши как шипение целой армии змей, которое мешает ему думать и будит в душе только ненависть. Еще немного, и у него останется только одно желание – заткнуть ей глотку навсегда.

По-прежнему сжимая ее бока коленями, Стивен выпрямился и оскалил зубы. По спине ручьями стекал пот, кожа на щеках и на лбу горела словно в огне. Выпустив запястья Элли, он обхватил руками ее мягкое горло. Его пальцы начали медленно сжиматься. Он смотрел на них, и ему казалось, что его руки действуют сами по себе, словно они принадлежат кому-то другому. Что ж, да будет так… В своей смерти Элли должна винить только себя – это она его довела… Она спровоцировала его, иначе бы он не решился на столь жесткие меры. Да, это она во всем виновата. Она его заставила.

Мысленно он уже представлял себе, как все будет. Оттащить мертвое тело на берег, наложить камней в карманы куртки – и в воду. Первые поселенцы бросали ведьм за борт, чтобы прекратился шторм… Конечно, она пойдет ко дну и навсегда успокоится на дне Атлантики, и только ее волосы будут колыхаться в воде вместе с приливом, словно морские водоросли. Ее бледное лицо в последний раз мелькнет перед ним и растворится в глубине. Она будет лежать в придонном иле, и рыбы станут глодать ее разбухшее тело, а крабы полакомятся губами и глазами. Элли Мастертон навсегда исчезнет с лица земли и из его жизни, и только ее имя прибавится к спискам из сотен имен в статистике без вести пропавших – тех, кто отправился прогуляться, да так и не вернулся.

И он сильнее сжал пальцы. Элли захрипела, задергалась и, схватив его за руки, попыталась оторвать от своего горла, но он держал крепко. Ее рот широко открылся, и в нем, как в котле, кипели мольбы и молитвы вперемешку с оскорблениями, но Стивен не слушал. Только одно слово привлекло его внимание, и от неожиданности он слегка ослабил хватку.

– П-полиция… – прохрипела Элли и закашлялась. – Они скоро будут здесь!

– Чушь собачья! – отмахнулся он. – Ты сама знаешь, мобильник здесь не принимает.

Она попыталась сказать что-то еще, но новый приступ кашля помешал ему расслышать ее слова.

– Что? – переспросил он, наклонившись ниже.

– Глушилка. У меня была глушилка…

Эти слова словно землетрясение опрокинули, разметали все его планы и надежды. А он-то рассчитывал, что этот нелепый фарс вот-вот закончится! Глупец!

Сам того не заметив, он выпустил ее горло и запустил обе руки себе в волосы.

– Когда ты?..

– Я позвонила по 911 перед тем, как выбежать из дома… – Элли снова закашлялась, потом несколько раз с жадностью втянула воздух. – Время. Мне нужно было выиграть…

– Врешь! – выкрикнул Стивен, вновь хватая ее за горло, но решимость его была поколеблена, и он не посмел сдавить ее шею так, чтобы довести дело до конца.

– Н-нет!.. Если ты убьешь меня сейчас, у тебя не будет времени спрятать тело… Тебя обвинят в убийстве… – с трудом проговорила она, но для него эти слова прозвучали как вынесенный судьей смертный приговор.

«Она лжет, – лихорадочно думал он. – Она в отчаянии, вот и хватается за любую возможность. Ну конечно – лжет! Хочет напугать меня, чтобы я ее отпустил. Нельзя позволить ей обвести себя вокруг пальца. Я верну себе свою жизнь, вырву ее из холодеющих пальцев этой… этой… ведьмы с налитыми кровью глазами, которые всегда были голубыми, а теперь вдруг стали зелеными. Ведьма, как есть ведьма! Дьяволица!»

– Время идет, профессор. Тик-так, часики… Ну, что ты решишь?

По ее лицу ничего нельзя было прочесть.

– Я готова умереть, лишь бы ты получил свое! – С этими словами Элли вытянула руки вдоль тела и откинула голову назад, подставляя ему горло. Похоже, ради своей мести она действительно готова была пожертвовать жизнью.

Верил ли он ей? От этого зависели и его репутация, и вся его дальнейшая жизнь. А это еще что за звук? Действительно ли он услышал далекий вой сирен или ему показалось? Стивен наклонился вперед. Шейные хрящи под его пальцами были такими мягкими, такими хрупкими. Одно движение, и…

По дому разнесся протяжный вой ветра в трубе. Когда он затих, Стивен снова услышал далекий, но отчетливый звук полицейских сирен. Звук приближался.

Он посмотрел на Элли, на ее подбородок, по которому сбегала кровь из рассеченной губы.

На мгновение перед его мысленным взором возникло лицо отца.

Потом он увидел Венди, которая, раскачиваясь на краю утеса, протягивала к нему руки.

Стивен понял, что́ он должен сделать.

68

Элли

Эти стены знают, что произошло. Они расскажут. Каждая вещь в доме станет уликой. Говорят, правда делает человека свободным.

Как бы не так.

Все начинается со вспышек синего света, который беззвучно пульсирует за стеклами окон. Потом внешний мир вторгается в дом топотом и стуком. Холод врывается в распахнутую дверь и устремляется вверх по лестнице второго этажа. Дом вздрагивает и просыпается.

Голоса заполняют пространство комнат, прогоняя тишину. В нарастающем шуме все отчетливее звучат слова: жертва, не реагирует, Господи Иисусе. Их произносит полицейский с усами как у Берта Рейнольдса. На его груди блестит значок помощника шерифа с именем черными буквами – Д. Х. Уилкокс. Буква «о» процарапана и похожа на второе «с». Уилкскс. Уилл-Кыс-кыс. В его глазах стоит вопрос – он очень хочет поскорей разобраться, что здесь произошло. От него пахнет кофе, да и на усах поблескивает кофейная пенка, между потрескавшимися губами видны желтоватые зубы, которым не помешало бы отбеливание.

Я концентрируюсь на пустяках. На деталях. Только так я могу выжить.

Взявшись рукой за подбородок, Уилкокс разглядывает открывшуюся ему картину, которую, несомненно, редко встретишь в этих спокойных краях. Автомобильная авария, несчастный случай на лесопилке – вот, наверное, и все, с чем ему до сих пор приходилось сталкиваться. Но такое… Подобное могут делать друг с другом дикие звери, да и то где-нибудь в мрачной чащобе, а не в комнатах модернового особняка. То, что здесь произошло, испятнало ковер и стены кровью, насытило воздух тошнотворными запахами.

«В больницу. Срочно». Новые слова прибавляются к тем, что звучали раньше, но они не складываются в предложения и не проясняют ситуацию.

Я чувствую на плечах тяжесть казенного одеяла. Грубая шерсть кусается, царапает кожу, но это даже приятно. Было бы приятно, если бы не запах, поднимающийся от раны на руке. Кровь… От этого запаха меня начинает мутить.

Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле словно обрывки колючей проволоки. Но слова не нужны. Дом сам все расскажет.

Я уже стою, и Уилкокс помогает мне спуститься по лестнице. Смотрите под ноги, говорит он.

На третьей снизу ступеньке валяется брелок в виде сердца. Серебряная цепочка порвана. Это подарок девушке, которой больше нет. Один из коллег Уилкокса поднимает брелок и опускает в прозрачный пластиковый пакетик, где он превращается в улику, в еще один ключ к мрачным событиям, которые развернулись здесь несколько часов назад. Запечатанный пакет отправляется к другим, побольше, которые до упора набиты обрывками одежды. Еще в одном пакете лежат осколки белой фаянсовой кружки – еще одно доказательство агрессивного поведения Стивена по отношению ко мне.

На первом этаже работают сразу несколько полицейских. Здесь еще больше вопросительных взглядов, взволнованных восклицаний, больше хаоса и суеты. Сверкает фотовспышка, шипят полицейские рации, щелкают натягиваемые перчатки. Воняет здесь еще сильнее, и шериф Уилкокс старается дышать через рот. Густой запах смерти и физиологических жидкостей висит в воздухе. От этого запаха меня перегибает пополам, но желудок пуст, и я только мучительно кашляю, сплевывая на пол несколько капель желчи. Стены и дверные косяки покрыты брызгами крови, кровь размазана и по разделочному столику в кухне; ее капли и потеки на дереве и штукатурке похожи на шифр, который еще предстоит разгадать.

Каждая деталь, каждая вещь рассказывает свою историю.

В гостиной валяется на боку инвалидное кресло на колесах. Именно к нему Стивен привязал меня, когда я рассказала ему о том, что мне стало известно. В камине дотлевают остатки женской сумочки.

Шериф Уилкокс ведет меня к распахнутой как рот входной двери. За моей спиной остается лестничный пролет и свисающая с перил петля, куда Стивен, убедившись, что я знаю слишком много, хотел засунуть меня, инсценировав самоубийство.

Холодный воздух снаружи обжигает кожу, и я плотнее кутаюсь в одеяло. Солнце окрашивает горизонт в оранжевый и бледно-желтый цвета – наступает новый день, который я могла бы никогда не увидеть. Облака разошлись еще ночью, ясное голубое небо кажется бездонным, и в нем кувыркаются серебристые чайки, сердито покрикивая на незваных гостей, оскверняющих безмятежную тишину побережья.

На снегу перед крыльцом чернеет кровавый след. Один из полицейских проходит по нему и рукой в перчатке извлекает из снежной могилы длинный кухонный нож. Чуть дальше зияют распахнутые ворота гаража. Полицейский заходит внутрь и, присев на корточки, внимательно разглядывает глубокие порезы на спущенных передних колесах. Это Стивен проколол шины, чтобы помешать мне бежать.

Да, каждая деталь может многое рассказать. Нужно только задать правильный вопрос.

Среди стоящих вкривь и вкось полицейских машин выделяется фургон «Скорой помощи». Позади его высокого кузова с работающей мигалкой наверху виден лес, но это уже не та мрачная чащоба, что была здесь раньше. Освободившись от объятий тьмы, деревья утратили свой зловещий вид, да и все остальное с наступлением дня стало другим. Дует свежий ветер. Снежный покров сверкает под лучами солнца, но замерзшая земля под ним все еще мертва.

Два санитара выпрыгивают из задних дверей «Скорой» и помогают мне забраться в кузов. Кто-то снимает с моих плеч тяжелое одеяло и накрывает невесомым термопокрывалом из блестящей полимерной фольги. В кузове сильно пахнет нашатырем и дезинфицирующими средствами, с помощью которых с блестящих поверхностей удаляют следы болезней и смертей. Меня укладывают на носилки. Тонкий матрас поскрипывает при каждом движении.

– Куда повезете? – спрашивает Уилкокс.

– В Центральную, на авеню Милосердия, – отвечает один из санитаров. У него длинные светлые волосы, стянутые резинкой в конский хвост. Выглядит он совсем юным. Даже странно, как такому молодому парню можно доверять чужие жизни.

Дверцы захлопываются, «Скорая» отъезжает, и только одно слово остается висеть в воздухе словно едкий дымок от зажженной спички. Единственное слово, которое кажется здесь абсолютно неуместным.

Это слово – милосердие…

69

Элли

Мой мозг реагирует на негромкое урчание мотора. Ничего более приятного я никогда в жизни не слышала. От облегчения мне хочется заплакать, но я сдерживаюсь. А по правде, даже чтобы заплакать, мне не хватает сил.

Наконец мы прибываем. Со всех сторон меня окружают больничный шум и характерный для подобных мест резкий запах дезинфицирующих химикатов. Едва лишь вдохнув его, я окончательно прихожу в себя, и мой разум заполняется сначала мыслями, а затем – впечатлениями от плохо срежиссированных танцев, которые исполняет вокруг меня персонал. Да, всего два дня – и я забыла, как много шумят и суетятся обычные люди.

Меня раздевают две медсестры. Одежду они аккуратно укладывают в пластиковые пакеты. За процессом внимательно наблюдает шериф Уилкокс: моя нагота, прикрытая лишь нижним бельем, его нисколько не смущает. Несколько раз он фотографирует мое тело с разных ракурсов, подробно останавливаясь на каждом синяке, на каждой ссадине. Мою рассеченную губу и рану на руке он берет крупным планом. Его брови слегка приподнимаются, а маска отстраненности и холодного профессионализма сползает с его лица, только когда он замечает выглядывающий из чашечки лифчика уголок сложенной пополам фотографии. Я достаю согретое теплом моего тела фото и разворачиваю снимок. Линия сгиба проходит точно посередине, словно граница, которая навсегда разделила меня и Венди.

Потом я протягиваю фото шерифу. Уилкокс внимательно разглядывает двух девчонок-подростков, их улыбки и объятия, зафиксированные фотохимикатами на светочувствительной бумаге.

– Можно я оставлю это у себя?

По выражению моего лица он, кажется, понимает, что это не просто памятный снимок, а якорь, который удерживает меня, не давая соскользнуть в бездну безумия, и кивает. Фотография возвращается на прежнее место, и я перевожу дух, а Уилкокс продолжает составлять фотоопись моих ран и увечий. Под конец он просит меня запрокинуть голову и убрать волосы, а сам нацеливает фотоаппарат на мою шею. Выражение его лица снова меняется. Он видит багровые следы пальцев на моей коже, и его мозг – мозг полицейского – начинает работать в правильном направлении, восстанавливая на основе улик последовательность событий. Во всяком случае, мне хочется думать, что он занят именно этим. Интересно, я для него все еще человек, личность, или просто коллекция синяков и ссадин?

Наконец он берет пробы у меня из-под ногтей, убирает их в небольшие пакетики для вещественных доказательств, и одна из медсестер – та, что постарше – надевает на меня больничную рубашку. Ее волосы тщательно подколоты и убраны под шапочку, на груди болтается потертый бейджик с именем и фотографией. Медсестру зовут Ш. Чендлерс. На фото волосы у нее короче, а лицо напряженное. Должно быть, снимок был сделан в ее первый рабочий день в этой больнице.

Шериф Уилкокс сложил улики в небольшой чемоданчик и выпрямился.

– Кого из ваших родных мы могли бы известить? – спрашивает он, и я сразу думаю о Конноре. Я вспоминаю, как терпеливо он слушал мою болтовню, угощая меня в кафе жареной картошкой и молочным коктейлем, когда в семнадцать лет я навещала его в городе (то же самое повторялось и позже, когда я поступила в университет и стала жить в Нью-Йорке постоянно). Я думаю о Конноре, которому так и не перезвонила после того, как три дня назад он оставил мне голосовое сообщение. «Привет, сестренка! На выходные мы с Джо поедем в Вермонт к друзьям. Не хочешь присоединиться? Можешь даже захватить с собой твоего таинственного незнакомца, о котором я ничего не знаю. В общем, перезвони в любом случае, пока!» Ах, Коннор!.. Веселый и беспечный Коннор, который живет в Бруклине со своим бойфрендом и делит свое время между работой в издательстве, велопрогулками в парке и вечеринками на крышах, украшенных волшебными фонариками. Когда я прилетела в Нью-Йорк в первый раз, он встречал меня в аэропорту «Ла Гуардиа», хотя я его об этом не просила. «Велкам Вагон»[40] бдит!» – сказал он на это, вручая мне сдобный крендель, и я, не выдержав, рассмеялась.

Да, одного воспоминания о Конноре оказалось достаточно, чтобы растопить лед, который, казалось, скопился у меня в самих костях. Этот лед действовал как наркоз, он заморозил боль, не давая мне развалиться на куски. Если я ему позвоню, он бросит все и примчится… Коннор сделает для меня все, в этом я не сомневалась, но… но он не знал, что сейчас я – Элли. А оставаться ею было для меня на данную минуту важнее всего.

– Никого, – сказала я. – Мне некому звонить.



Мой взгляд отрывается от ободранного линолеума и устремляется на потолок, отделанный серыми пластиковыми квадратами в мелкую серую крапинку. Уилкокс давно ушел. В палате его нет, быть может, он вовсе уехал из больницы. Холодный вагинальный расширитель проникает в меня все глубже, он ищет следы. Его следы. Назвать его по имени я не могу – оно застревает у меня в горле. Я не в силах воспроизвести это имя даже мысленно, потому что боюсь – оно просто раздавит меня своей тяжестью. Расширитель что-то задевает, я чувствую боль, но не обращаю на нее внимания, потому что думаю о другой боли – о той, которую причинил мне врезавшийся в ребра край деревянной столешницы, когда он задрал мне подол.

Мои пальцы впиваются в матрас, рвут тонкую бумажную простыню, и я жалею, что не попросила медсестру Чендлерс остаться со мной, когда она предлагала.

– Прошу прощения. Потерпите, осталось недолго, – произносит надо мной бестелесный голос. Я в очередной раз напрягаюсь, и голос реагирует на это подобно павловской собаке. Интересно, сколько раз больничный врач говорила это лежащим здесь женщинам, сколько глаз таращились на серый потолок, на отклеившийся уголок одной из плиток, сколько раз влажные от пота руки мяли и рвали тонкую одноразовую простыню, когда картечь воспоминаний в клочья разносила души и сердца тех, кто из последних сил старался не обращать внимания на холодный кусок металла глубоко внутри – еще одно непрошеное, но необходимое вторжение. Пройти через боль, чтобы восторжествовала справедливость. Какая возвышенная цель! И мы терпим, терпим снова и снова, но справедливость по-прежнему торжествует очень редко. Почти никогда.

Расширитель погружается еще немного, и слеза, выкатившись из уголка глаза, сбегает по виску и исчезает в волосах.

В искусственном свете блестит шприц. Игла вонзается в кожу, и я ощущаю укол.

– Что это? Зачем? – Каждое слово обжигает и царапает горло, словно я глотаю щепотку ржавых рыболовных крючков.

– У вас холодный ожог. Это для профилактики гангрены.

Я сажусь на смотровом столе и сосредотачиваю внимание на развешанных по стенам таблицах и плакатах, посвященных прививкам от гриппа и симптомам опоясывающего лишая. Годится все что угодно, лишь бы удержаться в настоящем, лишь бы не сорваться в прошлое – кошмарное и мучительное прошлое.

Я вздрагиваю, как от холода, и мои руки покрываются гусиной кожей.

– Бедная детка, – с южной растяжечкой произносит сестра Чендлерс. Она возвращается в кабинет, но я не вижу ее за бледно-голубой ширмой, которая отгораживает мой уголок, создавая иллюзию уединения. Должно быть, сестре Чендлерс уже много лет, если в ее глазах я похожа на ребенка.

Сквозь складки тонкой бледно-голубой материи я слежу за движением теней и прислушиваюсь к шепчущим голосам. Пора снова привыкать к обыденной жизни.

Чендлерс появляется из-за ширмы. Перед собой она толкает больничное кресло на колесах, на сиденье которого лежат аккуратно сложенные халат и шерстяные носки. При виде кресла у меня так сильно перехватывает горло, что я начинаю испытывать самое настоящее удушье.

– Нет! Не надо кресла! Я могу ходить!

– Ты что-то побледнела, детка. Замерзла? Сейчас, сейчас все будет хорошо… – приговаривает Чендлерс, натягивая на меня носки и просовывая мои руки в рукава халата, а я неотрывно смотрю на кресло на колесах. Оно подавляет меня своим присутствием, растет на глазах, заполняя все свободное пространство комнаты, и мне снова становится нечем дышать. Кресло безмолвно обвиняет меня в том, о чем знаем только оно и я, хотя я точно знаю: это кресло никогда не бывало в доме на побережье.

Чендлерс завязывает пояс на моем халате и подкатывает кресло поближе.

– Сестра… – Я останавливаюсь, чтобы глотнуть воздуха. – Я не…

– Зовите меня просто Шелли. – От нее пахнет каджунскими[41] приправами и веет теплом. Вся она большая и теплая, как солнечный день на Бурбон-стрит, и само ее присутствие согревает меня, помогает снова ощутить себя человеком, а не ходячим манекеном.

– Можно я сама дойду?

– Извини, детка, не положено. Такой уж у нас в больнице порядок. Пациентам с подозрением на сотрясение мозга ходить не разрешается… Садись, я тебя отвезу. Считай, что ты обзавелась личным шофером. – Она улыбается, и я пытаюсь ответить тем же, но моей улыбке чего-то не хватает.

В общем, мы едем.

Первую остановку мы делаем в крошечном кабинете, где молоденький доктор с кремово-желтыми волосами промывает мне рану на руке и накладывает швы. У него приятное лицо, и я прибавляю его к своей коллекции новых лиц, которые отдаляют меня от пережитого.

Мне накладывают двенадцать швов, и Шелли везет меня в гинекологию. Я кладу ноги на подколенники, и когда в меня снова погружается расширитель, мысленно уношусь в свою Никогданию.

После осмотра мы отправляемся на рентген, где врачи выясняют, нет ли у меня какой-то штуки, которую они называют пульмонарным отеком. Потом мне делают еще один рентген – на этот раз фотографируют шею, чтобы исключить повреждение мягких тканей. Врач-рентгенолог демонстрирует мне мое запечатленное на пленку призрачное изображение. На снимке отчетливо видно, что темнота и мрак последних дней раскрасили меня изнутри черным и серым. На мои кости и хрящи она глядит словно человек, который пытается расшифровать слова чужого языка, переводя иероглифы линий и кривых на другое, понятное, наречие. Интересно, какие события из моей недавней истории она сможет там прочесть?

– Кажется, все в порядке. – Рентгенолог улыбается так широко, словно я только что выиграла в лотерею. – Никаких трещин в позвонках, подъязычная кость цела.

Я молчу, но на самом деле я не испытываю и десятой доли ее уверенности. Есть переломы и трещины, которые не обнаружишь даже с помощью самого современного медицинского оборудования.

Я снова в кресле, и меня везут дальше – к другим врачам, осмотрам, анализам. Я сижу очень прямо и чувствую, как ползает по спине холодный липкий страх. Я не смею обернуться, потому что боюсь, что сзади толкает кресло вовсе не сестра Шелли, а он. В одном из коридоров я с удивлением замечаю шерифа Уилкокса, который держит в руках чашку с кофе, над которой поднимается пар. Оказывается, он никуда не уехал! Я-то думала, что он давно вернулся в участок или пошел домой.

– Куда вы ее теперь? – спрашивает он у Шелли.

– На МРТ. – Сестра ненадолго останавливается напротив пластмассового стула, на котором устроился шериф. Стул выглядит крайне неудобным, но все равно я готова с ним поменяться.

– Моя голова в порядке, – говорю я хрипло. Голова у меня действительно не болит, а вот горло саднит, словно его изнутри ножами режут.

Стоп! Не надо о ножах.

– Ты ударилась головой о пол, детка. Нужно убедиться, что у тебя нет ни сотрясения, ни ТСМ. – Когда Шелли произносила два последних слова, ее южный говор почти не чувствовался.

– ТСМ? – повторяю я. – Это что еще за зверь?

– Травматическое сдавливание головного мозга. – Она улыбается. – Но ты не беспокойся, это обычная проверка. Тебе не о чем беспокоиться.

– Сколько времени это займет? Я имею в виду все проверки, – уточняет шериф и делает глоток из своей пенополистироловой чашки. Я и не знала, что их до сих пор производят – в городе кофе продают только в картонных стаканчиках. Считается, что они меньше загрязняют окружающую среду.

– Ты в своем уме, Джо? – решительно отвечает Шелли. – Только взгляни на нее – она вымоталась, устала и плохо себя чувствует. Ей необходим отдых. Вот когда она выспится как следует, тогда и будешь задавать ей свои вопросы!

Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но Шелли еще не закончила.

– Я тебе позвоню, как только она проснется, – говорит она. – Тогда и возьмешь у нее показания.

Аппарат МРТ похож на узкий пластиковый гроб, к тому же я должна лежать в нем совершенно неподвижно, словно я действительно умерла. Просторная пустая комната и мерное гудение аппарата заставляют мои мысли блуждать, и я думаю о других тесных и темных местах, о других людях, которые умерли или умрут… Новая мысль поражает меня как молния: что, если он тоже здесь, лежит в узком и тесном холодильнике где-нибудь в подвале? Хотелось бы мне знать, сколько бетонных перекрытий нас разделяет, и могла ли я оказаться на его месте в подвальном морге.

– Не шевелитесь, пожалуйста, – говорит мне врач. В его голосе нет упрека – это просто напоминание, хотя мне и чудятся в нем суровые нотки.

Ну как, как им объяснить, что неподвижность напоминает мне о том, насколько близка я была к тому, чтобы стать действительно неподвижной, окоченелой, холодной? И что бурное дыхание, пылающие легкие и саднящее горло необходимы мне как напоминание о том, что мое существование не закончилось.

Наконец мой пластиковый гроб открывается. Меня пересаживают обратно в кресло, и я смиренно жду, пока очередной специалист расшифрует томограмму.

– Все в порядке, – говорит он то, что я и без него знаю, и улыбается словно тренер, чья воспитанница показала хорошее время на финише медицинского марафона. – Сотрясения нет, но на всякий случай ее следует понаблюдать хотя бы до завтрашнего утра, – добавляет он, обращаясь к Шелли, и та кивает.

На этот раз я не задаю вопросов. Я молча соглашаюсь с их решением, хотя и не представляю, как именно они собираются меня наблюдать и какие процедуры это подразумевает. Я на все согласна заранее.

Тем временем власть снова переходит к Шелли. Она с решительным видом берется за рукоятки моего кресла и катит к дверям. Неужели все? Нет, меня ждет еще одно исследование. В очередном кабинете меня обмазывают холодным гелем, приклеивают к коже электроды и подключают к какой-то медицинской машине. В отдельной кабинке за стеклом двое врачей разглядывают зубчатые линии на лентах и экранах и интерпретируют все, что происходит внутри меня, в соответствии со своей медицинской специализацией, превращая меня в написанные кошмарным врачебным почерком строчки в истории болезни.

– Что это было? Приемный покой? – спрашиваю я у Шелли, когда она привозит меня в самую обыкновенную на вид больничную палату.

– Конечно, детка. Там работают разные специалисты, которые по очереди осматривают поступающих больных и определяют методику лечения. – Она улыбается. – Или ты думала, что тебя положат на стол посреди палаты и запустят внутрь кучу студентов-медиков? – И Шелли весело смеется, помогая мне выбраться из кресла и лечь на кровать. Я молчу – мне не хочется признаваться, что мой истощенный мозг создал сценарий куда более абсурдный, чем та картина, которую она нарисовала.

Как только я ложусь, Шелли накрывает меня одеялом.

– Ну вот и все, детка. Теперь отдыхай. Если тебе что-то понадобится – нажми вот эту кнопку. Впрочем, я и без этого буду навещать тебя через каждые два часа.

Прежде чем уйти, она протягивает мне две овальные таблетки и полчашки воды.

– Что это? – спрашиваю я из чистой вежливости. На самом деле мне все равно, что это – пусть даже стрихнин. Собственно говоря, этот последний вариант меня бы вполне устроил, если бы не…

– Обезболивающее, – говорит она. – Ну, смелее!

Лекарство, способное подарить мне любое подобие забытья, – это как раз то, в чем я нуждаюсь. Я послушно принимаю таблетки, но путь к химической нирване оказывается довольно тернист – попытка проглотить воду вызывает у меня приступ мучительного кашля, во время которого я хватаюсь обеими руками за свое раненое горло.

– Может, все-таки позвонить каким-нибудь твоим родственникам или друзьям? – спрашивает Шелли, задержавшись в дверях.

В ответ я только улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

– Нет, спасибо, сес… спасибо, Шелли.

– Ну хорошо. Отдыхай, дорогая.

– Шелли?..

– Что?

– Не гасите свет, ладно?

Она не спрашивает почему, просто убирает пальцы от выключателя.

– Если я тебе понадоблюсь, нажми кнопку вызова, – еще раз напоминает Шелли и тихо закрывает за собой дверь, а я зарываюсь в простыни, так что снаружи остаются только глаза. Под одеялом тепло и уютно, от белья чуть слышно пахнет прачечной. Таблетки начинают действовать. Я думаю о доме на побережье, и мне приходит странная мысль побывать там еще раз, когда все закончится, когда все будет позади. Там я пережила два самых страшных дня моей жизни, и между нами образовалась странная связь. В его трубах течет моя кровь, ее частицы впитались в ковры и деревянные ступеньки, чешуйки кожи и волосы застряли в щелях паркета. Да, мы с ним связаны навсегда, и не просто связаны. Я стала неотъемлемой частью дома на берегу, и пусть никто из тех, кто будет жить в нем, не увидит даже моего призрака, витающего в комнатах или на чердаке, отрицать это бессмысленно.

Я и не пытаюсь ничего отрицать. Вместо этого я играю с пришедшей мне на ум идеей, рассматриваю ее с разных точек зрения и не замечаю, как меня охватывает вожделенный покой.

Я засыпаю.

70

Верити

Опираясь на подушки, я полулежу на больничной койке. Помощник шерифа Уилкокс сидит передо мной в больничном кресле, которое выглядит до крайности неудобным. Я вижу, как он ерзает на самом краю. Можно подумать, шериф боится, что если он сядет поглубже, то утонет в продавленном мягком сиденье словно в зыбучих песках. За его спиной переминается с ноги на ногу молоденький полицейский в форме. Оба смотрят на мои пальцы, которые складывают, разворачивают и снова складывают листок бумаги, создавая то одну, то другую причудливую фигурку. Признаться честно, я и сама удивилась, что у меня что-то получается – я не занималась оригами уж несколько лет, но у моих пальцев, как видно, есть своя память.

Итак, оба смотрят на меня, и по выражению их глаз я догадываюсь, что они видят перед собой жертву, которую нужно жалеть и с которой нужно обращаться поделикатнее. Но я вижу и кое-что другое… Я вижу пока невысказанный вопрос, который легкими морщинами написан на их лбах – вопрос, который они не должны себе задавать, но справиться с собой они не в силах. «Что такого она могла сделать, чтобы его спровоцировать?»

– Вынужден заранее извиниться, – говорит Уилкокс, – но в данный момент у нас нет женщин-полицейских.

Я киваю. В палате пахнет сосной, лекарствами и средством для дезинфекции. Хлоркой, короче говоря. Так пахнут больницы и старики.

– Как вы себя чувствуете? – задает Уилкокс следующий вопрос.

Что это, проявление формальной вежливости, начало допроса или просто моя новая прическа вызвала у него беспокойство? Дело в том, что, проснувшись после продолжительного, но беспокойного сна, я отправилась в ванную комнату. Там при тускло-желтом свете единственной лампочки я увидела в зеркале себя – страшно исхудавшую женщину с заострившимися скулами, с синяками под глазами, с рассеченной, опухшей губой и черными следами от пальцев на шее. Все это обрамляли длинные, сальные волосы, падавшие мне на грудь.

Жалкое зрелище! Душераздирающее. С этим нужно было что-то делать, и я попросила Шелли принести мне ножницы. Она долго не соглашалась, а я не сразу поняла почему. Наконец до меня дошло, в чем дело, и я сказала, что, если ей так будет спокойнее, она может остаться и смотреть. Шелли так и поступила.

– Хочешь, я сама тебя постригу, детка? – спросила она, когда увидела, что́ я затеяла, но я покачала головой. Одну за другой я зажимала пряди волос между средним и указательным пальцами и отстригала их на уровне плеча. Волосы падали на пол и собирались кучей возле моих ног, а голове с каждой минутой становилось все легче, хотя несколько прядок – не бог весть какая тяжесть. Видимо, дело было в чем-то другом.

Дольше всего я провозилась с челкой. Мне хотелось сделать себе такую же челку, какая была у меня много лет назад – прямую, до самых бровей. Это тоже был своего рода символический акт: я как будто продолжала свою жизнь с того момента, когда я поставила ее на паузу, решив отомстить за Венди. Но вот наконец последние состриженные волоски спорхнули на пол, я несколько раз взмахнула расческой и долго смотрела на обновленную себя в зеркало, пока не убедилась, что она – это я. Да, я чувствовала, что Ви, которая спала во мне столько времени, пробудилась и, наново знакомясь со своим телом, потянулась, прищелкнула пальцами и полной грудью вдохнула воздух. А потом она – я – вышла из ванной, оставив Элли в зеркале.

Мне пришлось быть ею очень долго, но теперь я в ней больше не нуждалась.

Так я думала, но ошиблась.

Прежде чем Уилкокс задает очередной вопрос, в дверь стучат. Это Шелли. Она входит в палату с двумя чашками кофе в руках. Одну она ставит на тумбочку рядом со мной, другую протягивает шерифу.

– Спасибо, Шелли. Ты – лучшая из медсестер! – Он широко ухмыляется. Шелли закатывает глаза и улыбается в ответ, а я смущенно опускаю глаза, чувствуя, что ненароком вторглась на частную территорию.

Но вот Шелли удаляется, и в палату возвращается тишина. Я ощущаю ее присутствие буквально всем телом. Вот тишина садится у меня в ногах, словно для того, чтобы друг друга понять, нам с Уилкоксом необходим переводчик. Отложив оригами, я обеими руками беру с тумбочки чашку. Горячий фаянс обжигает мне кончики пальцев, но я этого почти не замечаю. Мне нужно набраться мужества, чтобы отвечать на вопросы полиции, а это будет непросто. Мысленно я возвращаюсь в те страшные дни, стараясь еще раз освежить в памяти все детали, из которых, как из кирпичиков, сложена моя версия событий.

– Ну, как вам спалось в незнакомом-то месте? – Уилкокс явно пытается разрядить обстановку, но получается у него не очень хорошо. Он сам это понимает и улыбается в знак того, что я не должна волноваться, что он поддержит меня, если я споткнусь на какой-то особенно болезненной или травмирующей подробности, что он будет рядом, если мои воспоминания слишком сильно на меня подействуют, и даст мне столько времени, сколько понадобится, чтобы я сумела взять себя в руки и продолжить. Все это я читаю в его глазах. Для него я – хрупкая молодая женщина, пережившая настоящий кошмар наяву – кошмар, который ранил ее физически и оставил глубокий след в душе. Что ж, да будет так.

– Хорошо спалось, – говорю я, но это ложь. Несмотря на таблетки, спала я скверно. Каждый раз, когда я начинала погружаться в ватную тишину сна, меня выдергивал оттуда один и тот же звук, и это не был предсмертный хрип или щелчок рывком натянувшейся веревки, на которой повисло тяжелое тело. Услышать эти звуки я была готова. Но вместо них в мою память врезался хруст ломающихся позвонков. Это был точь-в-точь такой же (хотя и значительно более громкий) звук, который я слышала днем раньше, когда на берегу мы наткнулись на вмерзшую в лед чайку. Резкий щелчок сломанной шеи заглушил даже удар о каменный пол тяжелого тела, пролетевшего добрых двадцать футов – примерно на такой высоте над полом находилась верхняя площадка лестницы. Да, он поступил по-своему, даже зная, что конец все равно будет один. Он отверг петлю, которую я для него приготовила, и сам выбрал, какой ему смертью умереть. И вот теперь каждый раз, когда я закрываю глаза, хруст, с которым сломалась его шея, начинает звучать у меня в ушах так же отчетливо и громко, как и тогда, когда я услышала его в первый раз.

Тогда, в доме, я могла думать только об одном. Наконец-то все закончилось. Все позади. Я зажмурилась и глубоко вдохнула, а когда выдохнула – воздух вырвался из легких как живой огонь, и я поняла, что не дышала много лет, наверное с тех пор, как впервые затаила дыхание в день, когда в нью-йоркской публичной библиотеке его пальцы скользнули под складки школьной юбочки. Но теперь я выдохнула из себя и это, и многое другое. Все, что скопилось во мне за годы. Все напряжение, которое нарастало во мне в последние несколько дней. Оно слезами стекало по моему лицу и капало на воротник свитера. Я прижалась к стене, стараясь сделаться маленькой и незаметной, я обхватила себя руками так крепко, что мои пальцы едва не встретились за спиной. Я растворилась в своих собственных объятиях, хотя и мечтала о том, чтобы меня обнимали другие руки. Все, что я чувствовала и переживала, все мои скорби и боль изливались в глухих, судорожных рыданиях, которые очищали меня изнутри, выталкивали вовне и уносили прочь тьму и горечь. Когда шериф Уилкокс нашел меня в моем убежище, он дождался, пока мой плач утихнет, а плечи перестанут вздрагивать, и только потом сказал, что со мной все в порядке и что теперь все будет о\'кей. Я хотела ответить, что я это знаю, но не смогла.

– Мисс… мисс Мастертон?.. Что с вами? – Нотки смятения в голосе Уилкокса заставляют меня прийти в себя и вернуться к настоящему. Я бросаю на него взгляд и вижу, что он слегка приподнялся, зависнув над креслом, а его спутник глядит на меня глазами испуганного животного.

Мне хочется рассказать им обоим, что вчера меня навещал Стивен, что он стоял рядом с креслом, на котором сейчас сидит шериф. Пока я дремала, кто-то выключил свет, но я видела его совершенно отчетливо, потому что сквозь щели жалюзи в палату сочилось низкое зимнее солнце, и его лучи выглядели как воздушный мост, соединявший меня и его. Я смотрела ему прямо в лицо, но мое сердце продолжало биться в обычном ритме, словно ничего особенного не происходило. Каждый из нас носит с собой своих демонов, так что рано или поздно Стивен все равно должен был появиться. Скрестив руки на груди, он смотрел на меня глубоко запавшими глазами. Голова его была сильно наклонена набок, но до меня лишь с большим опозданием дошло, что это – результат перелома позвоночника, который выпирал сквозь туго натянутую кожу.

Но я его не испугалась. Как и Элли, он был просто призраком из моего прошлого, с которым я попрощалась навсегда. И еще он был виновен. И не имело никакого значения, столкнул ли он Венди с утеса в буквальном смысле, физически, или броситься с обрыва ее принудили какие-то сказанные им слова. Стивен был виновен в любом случае.

Я махнула шерифу рукой в знак того, что все в порядке и он может сесть обратно. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я изобразила улыбку – мол, не волнуйтесь, все это пустяки, и сделала глоток кофе из своей кружки.

– Так вот, мисс Мастертон, я хотел бы спросить…

– Пожалуйста, называйте меня Элли.

Да, она все еще была мне нужна. Я поняла это вчера, когда, оставив ее в зеркале в ванной комнате, легла в постель и поднесла к губам стакан с водой. Я по-прежнему была в своей палате, но мысленно я унеслась далеко за больничные стены, в город, где у меня было еще много дел. Мне нужно было собрать вещи, которые оставались в моей съемной квартире. Мне нужно было позвонить в университет, объяснить ситуацию и договориться насчет академического отпуска, который якобы был необходим мне для лечения и реабилитации. Интересно было бы знать, сколько газет напишут о смерти сына знаменитого профессора Стюарта Хардинга и о том, как на протяжении почти всей своей преподавательской карьеры он совращал и насиловал своих несовершеннолетних студенток. Я была уверена: когда правда о Стивене будет напечатана в газетах, появятся и свидетельницы. В моем воображении у всех них было лицо Венди и все они носили ее имя: целая армия Потерянных Девочек. Им посчастливилось уцелеть, но их жизни были исковерканы, а сердца разбиты. Но если каждая из них расскажет свою историю, думала я, это не только поможет им жить дальше. Каждое сказанное ими слово будет словно камень, брошенный на могилу Стивена, и в конце концов он окажется погребен так глубоко под землей, что ни он сам, ни даже его призрак уже никогда не смогут встать из могилы.

От этой мысли мне стало теплее на сердце. Я уже собиралась сказать шерифу, что он может задавать мне свои вопросы, когда сквозь приоткрытую дверь в коридор до меня донесся обрывок разговора, который в одно мгновение развеял мои грезы:

– …Это ужасно, по-настоящему ужасно! Ей нет еще и пятнадцати! Если бы вы только видели…

– Но что с ней случилось?

– Она ничего не помнит, и неудивительно. Острое алкогольное отравление плюс, возможно, какие-то наркотики. Картина прояснится, когда анализ крови будет готов. Ее использовали и бросили прямо на улице. Ужасно!..

– Господи помилуй!.. – Я была уверена, что сестра Шелли перекрестилась.

Вот так, подумала я с горечью. Стивена не стало, но ничего не изменилось. Они по-прежнему рядом и только и ждут подходящего момента, чтобы вонзить свои кривые когти в девичьи тела, вырвать их из детства и бросить как ненужную вещь после того, как они с ними позабавятся. И в большинстве случаев отвечать за содеянное им не придется.

Нет, Элли еще рано сдавать в архив.

– Я готова, – проговорила я хриплым шепотом. Мой голос звучит грубо и как-то непривычно из-за травмированного горла.

– Может быть, лучше взять у нее письменные показания? Как думаешь, Джо? – спрашивает Уилкокса второй полицейский. Это его первые слова, и я удивляюсь, какой у него грубый и низкий голос и насколько он не соответствует его субтильной фигуре. Можно подумать, в его теле живет призрак человека, который курил как паровоз лет сорок подряд.

От его предложения меня передергивает. Не обращая внимания на стреляющую боль в шее, я отрицательно качаю головой еще до того, как Уилкокс успевает ответить. Для письменных показаний время еще не пришло. Мне нужно – необходимо – облечь все происшедшее в слова и исторгнуть их из себя, освободиться от них. Только после этого их можно доверить бумаге.

Шериф Уилкокс наконец-то откидывается на спинку кресла и устремляет на меня внимательный взгляд, словно прикидывая, хватит ли у меня сил выдержать полноценный допрос. Я и второй полицейский ждем его решения. Наконец он чуть заметно кивает в такт своим мыслям.

– Хорошо, мисс Ма… Хорошо, Элли. Расскажите нам своими словами, что с вами произошло. Не спешите, время у нас есть, – добавляет он, но я не прочь отделаться от всего этого поскорее. Вспоминать о том, что случилось, да еще во всех отвратительных подробностях, – весьма сомнительное удовольствие.

Прикрыв глаза, я набираю в грудь побольше воздуха. На несколько мгновений я возвращаюсь туда, в дом. Я лежу на полу на лестничной площадке и с трудом втягиваю в себя воздух, который словно огонь обжигает мое искалеченное горло.

«Ты обещаешь?» – спрашивает Стивен.

Это его последние слова.

Горло болит просто адски, каждое слово вонзается в него изнутри словно острый скальпель, поэтому я просто киваю в знак согласия. Этого достаточно, договор заключен. Он знает, что я сдержу слово.

Ты обещаешь?..

Он делает шаг к краю площадки и переваливается через перила.

Ты обещаешь?..

Эти слова я буду помнить всю жизнь. Они станут моей мантрой, моей молитвой.

Как и другие – те, что я слышала от нее…

Только ты и я… навсегда.