– Будет твой китаец жив и здоров – во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, – сказала бабка и протянула к нему ладошку ковшиком.

– А повязку наложить? – спросил Загорский.

– Повязка – дело людское, – отвечала бабка. – А мы по божественной части. Дай, касатик, денежку, не скупись. Кабы не я, забрала бы твоего китайца лихоманка…

Никакой такой особенной лихоманки у Ганцзалина не было, а некоторое воспаление, естественное для его состояния, легко можно было снять настоями мать-и-мачехи и, скажем, брусникой. Но то ли местные ворожеи за время гражданской войны совершенно деградировали, то ли давно уже решили ограничиться заговорами и молитвами, но действенной помощи от них было не дождаться.

Загорский вздохнул и протянул ворожее самую мелкую керенку из числа тех, которые дал ему на дорогу Тухачевский. Ворожея закрестилась и поскорее убежала, видимо, боясь, что важный господин опомнится и деньги отберет. Ну, похоже, шину накладывать придется самому…

Насколько мог понять Загорский, перелом был сложный и требовал как минимум квалифицированного хирурга, не говоря уже о больничном лечении. Однако в сибирской глуши взять откуда-то хирурга было едва ли возможно. Воинские части Колчака, где могли дать настоящее лечение, остались далеко позади. Вокруг расстилалась тайга, а в редких охотничьих поселениях не то что врача, а просто грамотного человека найти было мудрено.

В одном из таких поселений и жили сейчас Нестор Васильевич и его помощник, после неудачного прыжка с аэроплана сломавший себе ногу. Разумеется, по-хорошему надо было бы двигаться дальше, но дальше двигаться было никак нельзя. Водитель грузовика, на который они спрыгнули, испугался и уехал прочь, даже не подумав подобрать пострадавших, до поселения пришлось добираться самому, с бессознательным Ганцзалином на закорках. К счастью, поселение располагалось недалеко, примерно в двадцати верстах, так что к вечеру они уже остановились на постой у деда Никиты.

Деду было за восемьдесят, жил он один, серьезной охотой не занимался: то есть на кабаргу, изюбря, росомаху, рысь и тому подобных лисиц ради денег не ходил, зверя промышлял только на прожитье. Два квартиранта с живыми деньгами оказались ему очень кстати, и по такому случаю он даже сменил извечную свою суровость на некоторую видимость гостеприимства. Именно он привел бабку-ведунью, сказавши, что лучшего лекаря за тысячу верст в округе не сыскать.

Загорскому еще предстояло привыкнуть к тому, что таежные жители мерили расстояния сотнями и тысячами верст. Верст пятьдесят, например, они и вовсе за дорогу не считали. Если зима – встал на лыжи да беги, часа в три легко отмахаешь. А если снега нет – тоже не велика трудность, можно и пешочком прогуляться – как раз день и уйдет.

Но, несмотря на то, что ведунья обладала такой удивительной славой, толку от нее при ближайшем рассмотрении оказалось, как от росомахи молока. Взяла свой рубль да усвистала черт его знает куда.

Положение осложнялось тем, что у Ганцзалина сломалась бедренная кость, а на ее срастание ушло бы два-три месяца. Впрочем, это время, за которое срастается нога у молодого человека, а Ганцзалину, да еще и без должного ухода, требовались, наверное, все четыре.

Неудивительно, что, когда мимо них пошли разбитые Тухачевским каппелевцы, Ганцзалин все еще не мог ходить нормально и прихрамывал, как говорил он сам, на все четыре ноги. По счастью, Загорскому удалось добиться приема у полкового врача, обслуживавшего в каппелевской армии больных и раненых.

– Кто шину накладывал? – сурово спросил военный лекарь в звании полковника, исследовав ногу китайца.

– Я, – честно отвечал Загорский.

– Никудышный из вас хирург, – сообщил ему врач. – Кость срослась криво. Можно, конечно, так оставить, но тогда китаец ваш до конца жизни будет с палочкой ходить. Есть и другой выход – сломать кость, потом выправить, чтобы срасталась заново.

Нестор Васильевич спросил, что же посоветует врач. Тот отвечал, что пациент уже немолод, неизвестно, как и сколько будут срастаться кости, и лучше всего оставить все как есть.

Однако Ганцзалин, узнав, что злосчастная его судьба на этот раз угрожает ему инвалидностью, потребовал, чтобы кость ломали, вправляли и сращивали заново. Доктор только плечами пожал: ломать так ломать. Загорский, разумеется, отговаривал Ганцзалина, но тот стоял на своем.

– Инвалидом я не буду, лучше умру.

– Ты не будешь инвалидом, ты просто будешь прихрамывать, – увещевал его Нестор Васильевич.

Тот молчал некоторое время, потом сказал угрюмо.

– Зачем вам хромой слуга?

Нестор Васильевич посмотрел ему прямо в глаза. Там, впервые, наверное, за все то время, что они были знакомы, плескался страх.

– Так вот в чем дело, – сказал Загорский задумчиво. – Ты полагаешь, что будешь мне в тягость?

– Ганцзалин никому и никогда не был в тягость, – отвечал китаец.

Загорский сел рядом с ним, положил руку на плечо, сжал.

– Послушай меня, – сказал он. – Послушай внимательно. Ты никакой не слуга мне. Ты мой помощник и друг. И я за тебя так же готов отдать жизнь, как и ты за меня. Ты не бросил меня, когда меня убили. Ты годами выхаживал меня без всякой надежды на спасение. Поверь, это был шаг куда более смелый, чем любой из твоих подвигов. Подвиг длится минуты, секунды, а ты готов был ухаживать за мной всю жизнь. Не за мной даже, за моим немощным телом. Так вот, я клянусь тебе: что бы ни случилось, ты всегда будешь для меня самым близким человеком на свете.

– Далай-лама сказал, что у вас есть человек ближе, просто вы не знаете, – ревниво пробурчал Ганцзалин.

Загорский поднял брови: Далай-лама так сказал? Не стоит буквально понимать слова лам, иногда это лишь образ, метафора, иносказание. Он, Загорский, сам отлично знает, кто ему ближе всех.

– Хорошо, – кивнул Ганцзалин, – хорошо. Насчет близкого человека – уговорили. Но ногу пусть все-таки сломают, и пусть срастется, как новая – не хочу я быть почтенным старцем, я еще молодой…

Спустя пару дней после операции, когда бледный Ганцзалин лежал в постели, пришли плохие новости: красные наступали с такой скоростью, что мобилизованные солдаты армии Каппеля стали разбегаться. Офицеры сохраняли боеспособность, но начались трудности со снабжением.

Можно было бы эвакуироваться поездами, но этому воспрепятствовал чехословацкий корпус, контролировавший железную дорогу. Вопрос теперь стоял ребром: оставаться на месте и быть уничтоженными или все же попробовать спастись любой ценой.

Генерал Каппель издал приказ, в котором разрешил всем колеблющимся покинуть армию: люди могли сдаться большевикам или расходиться по домам. Оставшихся в строю он решил вести дальше на восток через Щегловскую тайгу.

– Хуже всего, – хмуро сказал Загорскому полковой врач, – хуже всего то, что мы вынуждены бросить всех больных и раненых. А значит, и вашего Ганцзалина.

– Это вы вынуждены их бросить, а я никого бросать не собираюсь, – отвечал Нестор Васильевич.

Злая звезда Ганцзалина сыграла с ним еще одну жестокую шутку. Даже хромой, но с помощью Загорского он мог идти со всеми в строю. После того, как ногу ему сломали повторно, его нужно было буквально тащить на плечах. Учитывая глубокий снег и необжитость Щегловской тайги, это предприятие казалось совершенно самоубийственным.

Ганцзалин, впрочем, сохранял оптимизм и полагал, что бежать никуда не нужно.

– Чего нам бояться? – говорил он. – Мы можем дождаться Пятой армии прямо здесь. Даже если красные нас арестуют, они нас не убьют. Нас защитит Тухачевский.

Загорский только головой покачал. Оказалось, что Тухачевский уже не командует Пятой армией, на его место пришел Эйхе. Вряд ли бывший командарм рассказал про Загорского и Ганцзалина нынешнему: все же миссия их была чрезвычайно секретной. Это значит, что если они попадут в плен к красным, их, скорее всего, просто расстреляют. Да и не будет их никто брать в плен, красным сейчас не до этого – шлепнут мимоходом, да и все дела.

– Что же делать? – спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич некоторое время думал, опустив глаза в пол. Потом поднял голову и заявил, что они тоже будут отступать. Однако быстро отступать они не смогут. Поэтому им придется уйти с линии атаки, для чего они двинутся не на восток, а на юг.

– На юг? – удивился помощник. – Но нам ведь надо попасть в Читу, у нас письмо к атаману Семёнову.

– Мы попадем в Читу, не сомневайся. Но для начала нам надо выжить. И потому мы уйдем южнее.

Ганцзалин с сомнением покачал головой: южнее – киргизский край. Там степи, пустыни, там огромные пространства без людей. Там дикие ветры, там очень холодно, они погибнут там.

Загорский невесело засмеялся.

– Так далеко заходить я не планирую. Каппелевцы и идущие за ними красные движутся вдоль Транссибирской железной дороги. Нам достаточно не попасть прямо на линию фронта – и мы будем спасены. Поэтому выходить будем прямо сегодня.

Ганцзалин кивнул.

– Поедем на лошади? – спросил он.

– Увы, – отвечал Нестор Васильевич. – Всех местных лошадей реквизировал Каппель, каждая – на вес золота. За попытку украсть лошадь нас просто шлепнут без суда и следствия. Я пойду пешком, а ты поедешь на мне.

– А-а, – заскрипел зубами Ганцзалин, – зачем же я сломал эту чертову ногу, какой же я был идиот!

Загорский лишь улыбнулся: ничего, главное – сами живы, а ноги отрастут.

* * *

Молодой еще, но уже грузный пушистоусый человек глядел на Загорского чуть исподлобья. Трудно было поверить, что он – едва ли не самый лихой кавалерист Забайкалья, конника в нем выдавали только кривые ноги. Впрочем, внешность обманчива: еще три года назад никто не опознал бы в тогдашнем неподвижном Загорском самого ловкого человека в России, а шесть лет назад его и вовсе не отличить было от мертвеца. Так или иначе одно было бесспорно – на Загорского смотрел один из самых жестоких людей за всю историю XX века.

Прежде чем отправляться к Семёнову в гости, Загорский, разумеется, полюбопытствовал, с кем имеет дело. Фигура атамана оказалась не такой уж одномерной, да и не могла быть таковой.

– Ни один знаменитый злодей, тиран или военачальник не был с рождения исчадием ада, – объяснял Нестор Васильевич Ганцзалину. – В таких людях всегда есть некое природное обаяние, которое позволяет им выдвинуться среди других. Больше того, обаяние это обычно питается чем-то хорошим, что есть в человеке, или, по крайней мере, какой-то высокой идеей. Если в человеке есть только плохое, его, как говорил Конфуций, будут ненавидеть все люди. А смесь плохого и хорошего позволяет любому чудовищу до поры до времени успешно решать свои задачи.

Двойственность проявлялась и в характере Семёнова. Он бывал не только жесток, но и мягок, почти человечен, его вполне можно было убедить в чем-то, он не очень любил спорить, стараясь сохранить хорошие отношения с людьми, которые были ему важны. Впрочем, будь он действительно мягким человеком, он давно бы уже растерял всю свою власть.

Часто, особенно в часы попоек, проявлялась в нем широта русской души. Он не был по природе жаден и слишком подозрителен. Брал к себе в войско всех желающих, требовалось только поцеловать крест и поклясться, что ненавидишь большевиков. Однако с врагами или с теми, кого он полагал врагом, расправлялся совершенно бесчеловечно.

Многие считали его грубым и необразованным. Другие держались противоположного мнения, вспоминали, что Семёнов изучал буддизм, знает монгольский и английский языки, является членом харбинского Общества ориенталистов и даже издал два стихотворных сборника.

Любители экзотики также много говорили о бурятской крови, текущей в жилах атамана Семёнова. Но это было больше натуралистическим штрихом, призванным подчеркнуть его причудливость и героизм – такое очень любили экзальтированные барышни. Правда, как выяснилось, экзальтированных барышень полно и среди мужского сословия, просто они этого не осознают, искренне восхищаясь очередным «потомком Чингис-хана», у которых всего-то и есть общего с великим завоевателем, что хитрость и избыточное зверство.

Впрочем, нет, Нестор Васильевич, кажется, несправедлив был к атаману: с определенного ракурса видны становились и бурят-монгольские скулы, и косо прищуренный глаз. Сегодня глаз этот щурился на Загорского и как бы взвешивал его, измерял.

– Так вы говорите, письмо от Троцкого вам передал сам Тухачевский? А почему именно вам? – глаз атамана все щурился, взвешивал, отмерял что-то.

– Ему нужен был авторитетный и доверенный человек, который доставит письмо в целости и сохранности, – с достоинством отвечал Нестор Васильевич. – Кроме того, моя репутация должна служить вам гарантией солидности этого предложения.

Семёнов усмехнулся – репутация! Да знает ли его превосходительство, какова цена репутации в этих диких землях? Это место, где любые репутации рушатся в один миг, и потому не могут быть приняты в расчет. Достаточно, чтобы вам развалили голову шашкой или, напротив, вы сами выстрелили не в того человека – и вся репутация пошла насмарку. Единственная репутация, которая тут имеет вес, это репутация храброго воина. Все остальное – от лукавого.

Загорский прищурился. Откровенно говоря, он не ожидал встретить в лице атамана человека просвещенного и интеллигентного. И он искренне рад, что ошибся.

– Да, вы ошиблись, – отвечал атаман несколько самодовольно. – Не могу называть себя интеллигентом, но археология – мой конек. Я проводил некоторые раскопки и нашел… Впрочем, это не важно. Важно другое. Если письмо ваше – не подделка и не провокация, встает вопрос, насколько оно действительно сейчас. С тех пор, как вам его вручили, прошло больше года и положение на фронтах серьезно изменилось. Колчак расстрелян, Каппель погиб, Войцеховский уехал, его армия рассеялась. Остается ли в силе предложение большевиков?

– Как вы понимаете, я не Троцкий и не Ленин и говорить за них не могу, – начал Нестор Васильевич. – Однако я полагаю, что намерений своих они не изменили. Несмотря на последние победы на фронтах, советская республика обескровлена, воевать ей трудно. А ваше положение здесь, в Забайкалье, очень прочно. К вам по-прежнему стекаются местные добровольцы, а ваше финансовое состояние может вызвать зависть у некоторых европейских монархов.

Семёнов неожиданно засмеялся.

– Мое состояние, – повторил он саркастически. – Неужели вы тоже верите в эти сказки про золото Колчака, которого якобы я оказался наследником?

– Я ничего не принимаю на веру, но по самым скромным подсчетом у вас в Чите оказалось что-то около сорока тонн золота, – сухо сказал Загорский. – Учитывая, что содержание вашей армии требует ежемесячно десятков, если не сотен тысяч рублей, очевидно, что золото это не лежит просто так. Вы вынуждены в той или иной мере к нему обращаться. Если я не ошибаюсь, поправьте меня, пожалуйста.

Атаман, не глядя на Загорского, пожевал губами.

– Разговоры о золоте пошли в последнее время, – сказал он. – Но я ведь и до этого содержал армию.

– И кто вас финансировал? – полюбопытствовал Загорский.

Атаман смерил Нестора Васильевича внимательным взглядом с ног до головы.

– Любого другого я за такой вопрос просто расстрелял бы, – сказал он. – Но в вас есть нечто, вызывающее симпатию. Точнее было бы сказать, что вы обладаете совершенно нечеловеческим обаянием. До вас я знал только еще одного такого. Вы слышали о бароне Унгерне?

Загорский коротко кивнул.

– В вас с Унгерном есть что-то общее, – продолжал атаман. – Вы с ним, если можно так выразиться, зеркальное отражение. Или, говоря в терминах фотографии, он – ваш негатив. Вы добры – он жесток, вы человечны – он свиреп. Но результат, как ни странно, один – вы оба нравитесь людям. Правда, он завоевывает сердца страхом, а вас любят потому… просто потому, что любят. Но имейте в виду – страх более устойчив, чем любовь.

– К чему этот разговор? – Загорский, кажется, был несколько удивлен.

– Я пытался объяснить, почему я вас не расстрелял на месте, когда вы спросили, кто меня финансирует. Впрочем, вопрос этот не такой и опасный. Финансируют меня русские патриоты, которым не безразличны судьбы отечества.

– В числе этих патриотов – и японское правительство?

Атаман помолчал, глядя куда-то в сторону. Лицо его сделалось хмурым.

– У меня странное ощущение, что вы хотите от меня чего-то добиться, – сказал он наконец. – То ли чтобы я вас расстрелял, то ли, напротив, дал вам под командование сотню.

Загорский отвечал, что сотня бы ему не помешала, ему ведь нужно ехать дальше, а ехать одному по воюющей России – дело неблагодарное. Они с Ганцзалином еле-еле выбрались из тайги, пришлось даже зимовать там, поскольку снег вокруг был непролазный. Именно поэтому, кстати, они добирались так долго. Потому что аэроплан, на котором они летели, потерпел крушение, помощник сломал ногу, и пришлось его тащить буквально на себе.

– Это все очень интересно, – сухо сказал атаман, не глядя на Загорского. – Однако я вот что думаю. Я отвечу на письмо Троцкого и отправлю его с оказией советскому правительству. А вы пока побудете у меня.

– В каком качестве? – удивился Нестор Васильевич.

– В качестве заложника, разумеется. Так сказать, гарантируете серьезность намерений красных. И если они изменили свои планы – ну, что ж, не взыщите.

Загорский пожал плечами. Каким образом он может гарантировать успех переговоров? Он всего-навсего принес письмо, он, так сказать, почтовый голубь.

– Вот и прекрасно, – засмеялся атаман. – Если на письмо мое не ответят, или ответят не так, мы голубя-то этого поджарим на обед. А если сговоримся, ваше счастье: дам вам чин полковника и почетный караул в сто казаков, поедете в свою Америку или куда пожелаете. Я не очень верю в чистоту намерений красных, и полагаю, что они могли просто завербовать вас и направить сюда под видом переговорщика. Настоящая же ваша задача состоит в том, чтобы шпионить. Уж слишком неподходящий момент выбрали большевики для своих предложений.

– Я же говорил вам, мы с моим слугой застряли в дороге, – начал было Загорский, но атаман махнул рукой: довольно, хватит разговоров.

– Я, – сказал он благожелательно, – сажать вас под замок или ограничивать ни в чем не буду. Шпионьте, если сможете, но не пробуйте сбежать. Вдогонку за вами я пошлю ангелов смерти. Слышали что-нибудь про харачи́нов?

Загорский удивился. Харачи́ны? А разве их не разогнали после мятежа? Атаман неприятно улыбнулся: разогнали, но не всех. Кое-кого оставили для особых случаев. Так или иначе, эти дикари жалости не знают и изрубят любых беглецов в капусту. Надеюсь, они поняли друг друга?

И атаман засмеялся необыкновенно благодушно. В этот миг в дверь постучали, и в комнату, где проходил разговор, проскользнул секретарь Семёнова. Вытянулся перед дверью, отрапортовал:

– Господин атаман, к вам журналисты!

– Что за журналисты? – удивился атаман.

– Британская «Дéйли Тéлеграф», – и секретарь умолк, как-то странно ухмыльнувшись.

Атаман пожал плечами – ну, зови.

Однако вместо ожидаемого репортера в клетчатом кепи (причудливая смесь джентльмена и карточного шулера) в комнату вошла русоволосая барышня. Вместо кепи на ней был берет, одета барышня была в темно-зеленый кавалерийский костюм без знаков различия. На плече у нее висел фотоаппарат в кожухе. Возраст барышни определить было трудно – что-то около тридцати. Правильный овал лица, прямой нос, чуть поджатые губы – все было в ней очень соразмерно, и она выглядела бы почти сурово, если бы не глаза – один из них был как будто чуть прищурен, что придавало ее лицу очаровательную асимметрию. Несмотря на русые волосы, брови были у нее черные, и это делало лицо чуть более строгим, чем хотелось бы. Осанка у барышни была свободная, но исполненная изящества – такое бывает у женщин, профессионально занимающихся танцами.

При взгляде на девушку атаман плотоядно улыбнулся. В этом, впрочем, не было ничего удивительного. Гораздо удивительнее, что неожиданно заморгал глазами и Загорский.

– Мэри Китс, – представилась барышня с фотоаппаратом, – репортер «Дейли Телеграф». Я хотела бы взять у вас интервью и написать цикл репортажей о гражданской войне.

По-русски она говорила с забавным акцентом, но довольно правильно.

– Ах да, – сказал атаман. – Я вспоминаю, мисс Китс, мне приходила телеграмма от вашей газеты. Я к вашим услугам сразу, как только господин Загорский нас оставит.

Репортерша метнула на Загорского мгновенный взгляд. За какую-то секунду она осмотрела его с ног до головы и тут же отвела глаза. Какой вердикт она вынесла после осмотра, понять было нельзя – лицо англичанки не изменилось.

– Благодарю за беседу, – сказал Загорский атаману, слегка поклонился девушке, которая никак на этот поклон не ответила, и вышел вон.

– Харачины, ваше превосходительство, не забывайте о харачинах! – послышалось вслед ему, и дверь за его спиной захлопнулась как бы сама собой… Спустя секунду из-за двери донеслось вкрадчивое мурлыканье атамана.

Неизвестно, о чем Семёнов мурлыкал с английской барышней, однако вскоре после ее ухода явился к атаману его особо доверенный командир, полковник Афанасьев. Семёнов попросил его тайно подготовить письмо к большевикам со следующим предложением. Он, атаман, вместе с верными ему частями покинет Забайкалье и уйдет воевать в Монголию и Маньчжýрию. За это советское правительство должно финансировать всю его деятельность на Востоке…

– В каких объемах? – спросил Афанасьев.

– В достаточных, – сухо отвечал Семёнов, но, подумав, немного смягчился. – Ну, скажем, за первое полугодие – 100 миллионов иен. Кроме того, Кремль обязуется оказывать мне помощь до вооруженной силы включительно, если моя деятельность будет совпадать с интересами Советов.

Афанасьев только головой покачал: однако! А мы что обязуемся?

– А мы, – торжественно отвечал Семёнов, – обязуемся полностью вышибить с материка Японию и создать независимую Маньчжурию и Корею.

– Утопия, – сказал Афанасьев.

– Это мы с тобой знаем, – отвечал атаман, – а им невдомек. Не забывай, что я не хрен собачий, а верховный правитель России, меня этим титулом сам Колчак наградил. И вот еще что. Письмо это подготовь без секретаря и машинистки, чтобы ни одна сволочь не пронюхала.

Тут он на секунду задумался.

– Мы вот как сделаем. Ты письмо составишь, я перепишу его своей собственной рукой. Пусть будет на бланке моей канцелярии, но без номера и печати…

– Кому адресовать? – спросил полковник.

– Никому, – усмехнулся атаман. – Пусть будет без конкретного адресата.

– А кому тогда доставить?

Атаман снова задумался. Потом сказал, что надо устроить так, чтобы письмо попало в руки руководству просоветской Дальневосточной республики. Те уже поймут, куда его направить.

– И вот еще что, – Семёнов смотрел на Афанасьева, прищурясь. – Пометим письмо задним числом, скажем, седьмым августа сего года. С той поры много воды утекло, и так оно будет лучше, когда придет пора торговаться…

Глава одиннадцатая. Британская барышня и вопросы языкознания

Ганцзалин сидел перед кружкой пива, хмурясь и кусая ногти. Эта противная гигиене привычка появилась у него в последние годы, причем происхождение ее понять было совершенно невозможно. Нестор Васильевич полагал, что все дело в расшатанных нервах, Ганцзалин – что ногти его с некоторых пор стали расти слишком быстро. Они расположились в небольшом кафе, попивая пиво с гренками и наслаждаясь лучами холодного предзимнего солнца.

– Что за харачины такие? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Есть одно монгольское племя, – отвечал Нестор Васильевич. – Мужчины его славятся необыкновенной жестокостью, точнее, не жестокостью даже, а безразличием к чужим страданиям.

– Подумаешь, – пожал плечами Ганцзалин, – китайцам тоже наплевать на чужие страдания.

– Может быть, – согласился хозяин, – вот только китайцы обычно не скачут на лошадях по степи, вооруженные винтовками и саблями, не грабят всех, кто попадется у них на пути, и не убивают всех, кто окажет им сопротивление. Вероятно, не все племя харачинов таково, однако хватает нескольких банд башибузуков, чтобы держать в страхе всю степь.

Ганцзалин сидел задумчивый. Ему казалось, что после принятия буддизма монголы потеряли весь свой боевой дух и максимум воинственности, который они себе позволяют – это зарезать барана к приезду гостя.

– Как видишь, нет правил без исключений, – заметил Нестор Васильевич. – В нашем случае харачины и составляют такое исключение. Я кое-что про них узнавал и, скажу тебе честно, – не хотел бы я стать у них на пути.

– Значит, Семёнов обещал натравить их на нас?

– Да, если мы попытаемся сбежать…

Они умолкли. Непонятно было, сколько придется ждать результата переговоров между большевиками и атаманом. Однако, по мнению Загорского, они и так потеряли слишком много времени. Им нужно ехать искать Унгерна, точнее, алмаз «Слеза Будды», а сидение в ставке Семёнова никак не приближает их к цели.

– Я слышал, что Унгерн атакует Ургу, – сказал Ганцзалин.

– Да, и пока, кажется, безуспешно, – кивнул Нестор Васильевич. – В Урге стоит многотысячный китайский гарнизон, Азиатская дивизия барона гораздо меньше. Как известно, Унгерн ничего не боится и лично ходит в кавалерийские атаки. Монголы считают его божеством войны: якобы именно поэтому пули его не берут. Я же полагаю, что барон – обычный смертный, хотя и безусловно храбрый человек. Я опасаюсь, что в одном из боев его могут убить, и алмаз будет утрачен для нас навсегда. Поэтому, с одной стороны, ждать мы не можем, с другой – стать жертвой харачинов я тоже бы не спешил.

– Нужен план, – сказал Ганцзалин важно.

Загорский засмеялся.

– Твоими устами, дорогой друг, глаголет истина. План нужен всегда, а лучше – несколько, про запас. План придумать не так трудно, однако требуется, чтобы он был хорошим. Плохой план выдумать легко, но трудно воплотить его в жизнь. Хороший же план, напротив…

Тут он неожиданно умолк, глядя куда-то в сторону двери. Ганцзалин, сидевший к нему лицом, обернулся и увидел, что в кафе вошла незнакомая русоволосая барышня. Впрочем, слово «барышня», под которым принято понимать нечто воздушное и кисейное, к посетительнице мало подходило. По виду это была чрезвычайно решительная молодая женщина. Если бы помощник Нестора Васильевича присутствовал при разговоре хозяина и атамана Семёнова, он бы сразу узнал корреспондента «Дейли Телеграф» Мэри Китс. Сейчас, правда, она была одета не в кавалерийский костюм, а в изящную бордовую пелерину, под которой, после того как ее сняли, оказалась белая блузка и красная юбка.

– Кто это? – спросил Ганцзалин.

– Мэри Китс, британский репортер, – отвечал Загорский, не отрывая взгляд от девушки.

– Тогда репортерка, – сказал помощник, – она же женщина.

Нестор Васильевич поморщился: у Ганцзалина совершенно нет чувства языка. Женщина – такой же человек, как мужчина, и попытки переделывать профессии, исходя из пола их носителя, оскорбительны. Женщина, как и мужчина, вполне способна быть поэтом, пилотом, репортером, а вовсе не поэткой, пилоткой и репортеркой. Впрочем, в нынешней России правят пролетарии и большевики, то есть люди, глухие к языку. Но Ганцзалин-то не пролетарий, за что же так унижать прекрасных – да и любых других – дам?

Однако помощник Нестора Васильевича не согласился.

– Ничего я не придумывал, – сказал он сурово. – В русском языке есть слово «журналистка», почему не быть слову «репортерка»? А что, например, плохого в словах «студентка», «медичка», «товарка»? Или «товарищ женщина» звучит лучше?

Загорский неожиданно задумался и вынужден был признать, что в словах Ганцзалина есть здравый смысл. Однако ему кажется, что эта самая «ка» придает слову некоторую легковесность, какую-то несолидность, что ли. Впрочем, об этом стоит подумать, наверняка тут все не так просто, как может показаться. В любом случае, язык их богат, и в нем не может доминировать только одна форма словообразования, как бы это ни хотелось Ганцзалину.

Впрочем, китаец уже забыл о лингвистических упражнениях, его интересовало нечто иное.

– Вы заметили, нам снова встретилась британка? – сказал он. – Кругом одни британцы.

– Ничего удивительного, – отвечал Нестор Васильевич, – Британия – величайшая страна на свете, империя, над которой не заходит солнце.

– Вы должны были еще сказать: «Правь, Британия!» и «Боже, храни королеву!», – заметил его помощник, – тогда бы вас самого точно приняли за англичанина.

Загорский усмехнулся: Ганцзалин отстал от современности как минимум лет на двадцать. Британией с тысяча девятьсот первого года правят монархи мужского пола. Сейчас, например, это Георг Пятый.

– Не нравится мне эта новая мода – на королей, – сказал китаец. – Я родился при королеве Виктории, и умереть бы хотел при ней.

– Увы, теперь это совершенно невозможно, – отвечал Нестор Васильевич, – о своевременной смерти тебе надо было позаботиться лет двадцать назад…

Загорский внезапно умолк. К Мэри, севшей за столик и сделавшей уже заказ, неожиданно подошел какой-то немолодой господин. Весьма развязно опершись ладонями о столик, он навис над девушкой и что-то говорил, судя по всему, довольно вызывающее. Загорский повернул к ним левое ухо, которое у него слышало лучше, однако все равно ничего не разобрал – слишком далеко стоял столик. Ясно было только, что говорят они по-английски и говорят на повышенных тонах.

– Кажется, девушку пора спасать, – заметил Ганцзалин.

– Сиди, – велел Нестор Васильевич. – Во-первых, мы не пожарные, чтобы всех спасать, тут должен быть вышибала. Во-вторых, думается мне, что девушка способна сама за себя постоять.

И в самом деле, не прошло и минуты, как британка поднялась из-за стола и без всякой паузы дала нахалу звонкую оплеуху. Видимо, рука у нее была тяжелая, потому что обидчик от удара попятился.

– Если бы добавить еще коленом в пах и ребром ладони по сонной артерии, она вполне могла бы его убить, – сказал Ганцзалин.

– Не всех надо убивать, запомни наконец эту простую мысль, – сказал Нестор Васильевич, задумчиво глядя вслед немолодому джентльмену, после постигшего его конфуза быстро покинувшему поле боя.

– Бешеной собаке хвост рубят по самые уши, – возразил очень довольный собой Ганцзалин.

Несмотря на одержанную победу, журналистка, кажется, никак не могла успокоиться и, видимо, чувствовала себя неуверенно. Взгляд ее блуждал по залу и внезапно столкнулся со взглядом Нестора Васильевича. Тот почему-то покраснел и опустил глаза.

– О, – сказал Ганцзалин, – опять на барышень заглядываетесь. Все как в старые добрые времена.

– Ты ошибаешься, тут не то, – сердито прошипел ему Загорский.

– А что? – удивился помощник.

Нестор Васильевич не нашелся, что ответить, и лишь бросил на китайца свирепый взор. Однако дискуссии все равно не суждено было состояться – журналистка уже подошла к их столику.

– Добрый день, господа, – сказала она по-русски со своим смешным акцентом. – Могу ли я вас немного побеспокоить?

Загорский пригласил ее присесть и даже любезно подставил стул. Со стороны никто не заметил бы никаких странностей, но Ганцзалин слишком хорошо знал хозяина. Его мысли на русский можно было бы, вероятно, перевести следующим образом: «Вот так барышня! Не припомню, когда в последний раз женщины приводили господина в такое смущение!»

«Иди к чертовой матери!» – отвечал ему Загорский сердитым взглядом, заметив удивленное лицо помощника. Но тут же улыбнулся и произнес несколько церемонно.

– Дорогой Ганцзалин, позволь тебе представить – репортер «Дейли Телеграф» Мэри Китс. Мэри, это мой помощник Ганцзалин.

То, что хозяин перепутал порядок представления и сначала представил даму, а уж потом мужчину, тоже говорило не в его пользу. Тем временем Мэри приветливо протянула руку китайцу. Он любезно оскалился и пожал маленькую крепкую ладошку.

– Как вы находите нашего любезного хозяина, атамана Семёнова? – спросила журналистка, глядя прямо на Загорского из-под черных бровей.

Загорский замялся, потом махнул рукой:

– Наш любезный хозяин мог бы быть несколько полюбезнее, – сказал он.

Мэри слегка удивилась.

– Надо же! А со мной он был весьма галантен. Знаете, я у многих спрашивала впечатление от атамана – все говорят разное. Это, наверное, потому, что он очень гибок и похож на хамелеона.

Тут она на секундочку задумалась, прикусив нижнюю губу, потом воскликнула:

– Нет, не так. Он похож не на хамелеона. Он похож на артиста. В нем как будто прячется много разных людей. И когда надо, на первый план выходит не он сам, а та или иная персона. Я понятно говорю?

Загорский пожал плечами и заметил, что, на его взгляд, дело обстоит несколько иначе. Все, что происходит в ставке Семёнова, напоминает ему кукольный театр, при этом Семёнов себя считает кукловодом, а всех прочих – куклами.

– Я бы рекомендовал вам не слишком доверяться этому Ма́нджяфуóко[13], использованных кукол он бросает в огонь, – завершил свою мысль Загорский. – Несмотря на внешность увальня, он сердцеед. Недавно бросил предыдущую пассию, певичку Марию Глебову и женился на Елене Терсицкой, что совершенно не мешает ему заглядываться на всех более-менее интересных женщин вокруг него.

– Что ж, постараюсь не опалить свои крылышки, – неожиданно весело отвечала Мэри.

– Это не так просто, – почему-то угрюмо заметил Нестор Васильевич. – Женщин часто привлекает власть, слава, военный мундир, деньги.

– Женщин привлекает все, – улыбнулась журналистка, – а чтобы они не соблазнялись, их надо бы посадить в средневековый замок и надеть на них пояс верности. Но, увы для мужчин, те времена давно прошли. И женщины по-прежнему горят на огне любви, как мотыльки.

– Именно об этом я и говорил, – нахмурился Загорский.

Но Мэри не пожелала продолжать сомнительную тему, вместо этого она решила заказать шампанского.

– Вы пьете шампанское, – спросила она, – или, как настоящие русские медведи, только водку?

– Настоящие русские медведи живут в Арктике и пьют, все, что горит, – отвечал Загорский. – Впрочем, после того, как власть взяли большевики и прекратили поставку спиртного на крайний север, медведи стали абстинентами, и я бы к ним носа не совал. Что же касается нас с Ганцзалином, мы способны поддержать любую компанию.

– В таком случае, позвольте, я вас угощу!

Принесли шампанского и шоколадных пирожных.

– На здоровье! – воскликнула Мэри, поднимая бокал, исходящий светлой пузыристой пеной.

Загорский мягко поправил ее: русские так не говорят. Во всяком случае, тостов таких не произносят. Можно сказать: «Будем здоровы!», или, например, «Ваше здоровье!». Вообще же обычно пьют за что-то более понятное. Например, за русско-китайскую дружбу между Загорским и Ганцзалином, за процветание дома Романовых, благополучно рухнувшего почти три года назад или за что-нибудь столь же эфемерное.

– Тогда за знакомство! – нетерпеливо сказала барышня и залпом осушила бокал. Перехватив внимательный взгляд Нестора Васильевича, очаровательно улыбнулась и пробормотала: «Ужасно хотелось пить!»

Вскоре завязался милый светский разговор. Мэри пытала Ганцзалина, сколько у него жен и сколько лягушачьих лапок он может съесть за один присест. Ганцзалин любезно отвечал, что жен он своих не считает, поскольку они разбросаны почти по всему свету, то есть везде, где они побывали с господином. Что же касается лягушачьих лап, то съесть их можно сколько угодно, надо только, чтобы их правильно приготовили.

– Будете в Китае – ни за что не ешьте пекинских лягушек, – наставлял Ганцзалин, – северяне совсем не умеют их готовить. Лягушек есть надо только на юге, лучше всего где-нибудь в Ханчжóу и Нинбó. На севере никакого удовольствия не будет, кроме поноса.

– Ах, как это экзотично, – говорила Мэри, лукаво поглядывая в сторону Загорского, на лице которого застыла вежливая улыбка. – Вы согласны с вашим помощником, мистер Загорский?

– Я не так глубоко знаю Китай, – отвечал Нестор Васильевич, – а впрочем, в вопросах питания Ганцзалину вполне можно доверять. Единственное, чего я не приемлю, так это живой еды.

Мэри удивилась: что такое живая еда? Ганцзалин важно объяснил ей, что в Китае есть традиция есть некоторых животных живьем. Это относится к рыбам, креветкам, крабам и мышам, но, впрочем, иногда живьем едят и более крупных тварей – нужен лишь хороший повар-распорядитель.

– Ах, как это ужасно! – переменилась в лице Мэри. – Какие все-таки звери эти китайцы!

Ганцзалин при этих словах улыбнулся чрезвычайно приятно, как будто услышал необыкновенно лестный комплимент.

Загорский поспешил переменить тему, спросив у Мэри, каким образом она выучила русский язык. Журналистка отвечала, что у них в доме был старый дворецкий родом из России. Он подолгу болтал с ней на русском, еще когда она была совсем ребенком. Став постарше, девушка решила усовершенствовать свои знания в университете, и вот теперь они ей неожиданно пригодились.

– А как родители отнеслись к вашему увлечению? – осторожно полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Я росла с матерью, отец погиб еще до моего рожденья, – отвечала Мэри.

Услышав это, Загорский почему-то вздрогнул. Некоторое время он как будто боролся с собой, потом все-таки решился.

– Скажите, а ваша мать когда-нибудь была в России? – спросил он, не глядя на Мэри.

– Увы, нет, – отвечала та, – она ужасная домоседка и никуда дальше лондонских предместий никогда не выезжала.

Услышав это, Нестор Васильевич вздохнул, как показалось Ганцзалину, с явным облегчением. Они выпили еще.

– Как же здесь прекрасно, – сказала Мэри. – Кругом война, разруха, голод – а здесь как будто кусочек рая. Как атаману удалось сохранить тут все?

– Деньги – это большая сила, – отвечал Загорский, ставший почему-то рассеянным. Он все чаще поглядывал теперь в сторону двери, очевидно, собираясь уходить. Мэри перехватила его взгляд и сделалась серьезной.

– Я слышала, господин Загорский, что вы собираетесь в Америку, – внезапно сказала она.

Загорский кивнул как-то неопределенно и посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Раз так, вы наверняка поедете через Гуанчжоу, – продолжала миссис Китс. – Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Я понимаю, это не совсем удобно, мы ведь только познакомились. Однако мне некуда деваться и не к кому больше обратиться. Мне очень нужно передать кое-что одному человеку в Гуанчжоу. Местной почте я не доверяю, а сама окажусь там, видимо, еще нескоро. Так не могли бы вы отвезти от моего имени один пакет…

Загорский внимательно смотрел на нее и ничего не говорил. Она, видимо, истолковала этот взгляд по-своему и воскликнула:

– Честное слово, там нет никаких шпионских сведений, клянусь вам чем хотите!

– Не клянитесь, – улыбнулся Загорский, – мне это совершенно все равно. С тысяча девятьсот семнадцатого года Россия перестала быть моей родиной, меня держат здесь лишь некоторые личные обязательства.

– Вот и прекрасно, – глаза Мэри горели из-под темных бровей.

Какие же у нее глаза, думал Загорский, они какого-то неуловимого цвета. Снаружи как будто зеленые, а к зрачку превращаются в карие…

С трудом оторвавшись от ее лица, он с сожалением заметил, что выполнить ее просьбу он не может – атаман запретил ему выезжать из Читы. Мэри удивилась: как это – запретил? Всякий человек обладает свободой воли, которая дарована ему Богом и конституцией, и никакой атаман не может ничего ему запретить.

– Еще как может, – усмехнулся Загорский. – Более того, если мы только попытаемся покинуть город, харачины атамана догонят нас и изрубят в капусту. Теперь вы понимаете, почему я советовал вам держаться от атамана подальше? Что вам, собственно, от него нужно? Интервью и несколько репортажей о боевых действиях? Британия, вероятно, хочет понять, насколько хороши перспективы большевиков на Дальнем Востоке. Могу сказать совершенно определенно: большевики захватят и Дальний Восток, как до этого они захватили всю остальную страну. Может быть, это случится не завтра и даже не через год, но это обязательно случится. Большевики подобны болезненным клеткам, которые без конца размножаются и заражают все вокруг себя. Если Британия не хочет большой войны с Россией, ей придется смириться и вести дела с Советами – так, как если бы во главе страны до сих пор стоял Николай Второй.

– В чем же, по-вашему, сила большевиков? – спросила Мэри несколько боязливо.

– Их сила – в их низости, – отвечал Загорский. – Вам как британке должно быть известно выражение «не крикéт».

– Да, оно означает отсутствие благородства, попрание договоренностей, несоблюдение правил… – Мэри смотрела на него с каким-то странным напряжением.

– Именно. Так вот, все, что делают большевики – это не крикет. Нет правил, представлений, табу, которые нельзя было бы нарушить. Говоря совсем просто, над большевиками нет Бога. Нет ограничивающей их силы – и потому они побеждают. Впрочем, как видим, атаман Семёнов недалеко от них ушел.

– Куда ни кинь – всюду хрен, – вставил Ганцзалин, не изменивший своей любви к пословицам и своей привычке пословицы эти коверкать самым безбожным образом.

Мэри молчала, о чем-то думала. Потом взгляд ее посветлел, и она поглядела на Загорского с каким-то, как ему показалось, торжеством.

– Харачины, конечно, могут вас изрубить, – сказала она, – но только в том случае, если они вас догонят.

– О, в этом даже не сомневайтесь, ездят они быстро… – начал было Загорский, но она только досадливо махнула рукой: дайте досказать. Нестор Васильевич волей-неволей вынужден был умолкнуть.

Итак, харачины ездят, конечно, быстро, но они не могут ехать одновременно в две разные стороны. Так вот, Мэри совершенно случайно услышала – тут она слегка зарделась – разговор нескольких офицеров, которые служат Семёнову. Судя по всему, они последние из числа каппелевцев, оставшихся у атамана.

– Насколько я знаю, каппелевцы все ушли от Семёнова, – заметил Нестор Васильевич. – Они считали его вояк сбродом негодяев, а его самого – садистом.

– Может быть, – отвечала Мэри, – но, как видите, ушли не все. Что их держало до сего дня, я не знаю, однако нынче решили уйти и эти последние. А поскольку они присягали атаману, это будет не просто уход, а дезертирство. Семёнов же, насколько я понимаю, дезертиров не любит. Когда он узнает об их бегстве, пошлет следом харачинов. Как раз в этот момент вы и сможете сбежать. У вас хватит времени, чтобы ускакать достаточно далеко.

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами.

– И куда поскачут каппелевцы? – спросил Нестор Васильевич.

– Насколько я поняла – на северо-восток, к Амуру. Вы же двинетесь на юго-восток, в Китай.

Некоторое время Нестор Васильевич молча размышлял, потом спросил, не смущает ли мадемуазель Китс тот факт, что за собственное спасение они заплатят жизнями нескольких молодых людей, с которыми, вероятно, даже незнакомы? Мэри отвечала, что ведь это не Загорский с Ганцзалином организуют побег офицеров, те решились на это сами. Они лишь воспользуются случаем.

– И тем не менее, тяжело думать, что их ждет верная смерть, – проговорил Загорский.

Мэри пожала плечами. Почему же сразу смерть? Они опытные офицеры, они вооружены, они могут дать бой кому угодно.

– Вы не знаете харачинов, – заметил Загорский.

– Но они-то знают, – возразила Мэри.

На это Нестор Васильевич не нашелся, что сказать. Он спросил, когда именно каппелевцы планируют дать деру. Выяснилось, что бегство назначено на сегодняшнюю ночь, где-то около двенадцати. Значит, им останется подождать немного, пока поднимется шум и харачины отправятся в погоню. После этого они с Ганцзалином оседлают коней и поскачут в сторону Гуанчжоу.

– Мне кажется, отличный план, – Мэри с трудом удерживалась, чтобы не захлопать в ладоши. – Вы оставите с носом атамана и доставите мое послание.

– Ах да, послание, – сказал Загорский, и лицо его омрачилось. – С посланием могут возникнуть трудности…

Однако в этот миг сидевший рядом с ним Ганцзалин наступил ему на ногу.

– Мы доставим послание госпожи, – кивнул китаец. – Давайте его сюда.

Но Мэри сказала, что письмо, разумеется, не при ней. Чуть позже она сходит за ним домой и принесет его Загорскому. Пусть только скажет, где они живут.

– Нас поселили в гостинице «Селект», – отвечал Нестор Васильевич.

– В резиденции Семёнова? – удивилась журналистка.

– Я же говорю, атаман желает держать нас под присмотром. Но не волнуйтесь: когда будет надо, мы сумеем покинуть ее незаметно.

Мэри кивнула: значит, договорились.

Глава двенадцатая. Монгольский бог

Все вышло примерно так, как они и планировали. Еще с вечера Загорский отправил Ганцзалина к казармам, где жили харачины.

– Мы двинемся в путь не тогда, когда уедут офицеры, а когда за ними погонятся харачины, – объяснил он помощнику. – В противном случае харачинов могут послать не за ними, а за нами: мы теперь более важные персоны, чем горстка дезертиров.

И действительно, хотя бывшие каппелевцы уехали ночью, харачинов вдогонку им пустили только утром, когда офицеров не обнаружили на утренней поверке.

– А вот теперь пора, – сказал Загорский.

Коней и поклажу они подготовили еще с вечера, однако ночевали в гостинице, чтобы не вызвать подозрений. Нестор Васильевич понимал, конечно, что за ними могут следить, однако полагал, что атаман не давал такого приказа. Семенов, скорее всего, думал, что Загорский даже не будет пытаться сбежать – слишком велик был страх, который внушали всем харачины.

Мэри со своим посланием почему-то так и не появилась.

– Это и к лучшему, – сказал Загорский, – мы ведь едем в сторону, противоположную Гуанчжоу. Наша цель – Урга.

Они спрятали дорожные сумки под попоны и выехали из Читы не торопясь: все выглядело так, будто они отправились просто прогуляться за городом.

– С какого момента считается, что мы в бегах? – спросил Ганцзалин.

Загорский пожал плечами: вероятно, с того, как атаман пошлет за ними харачинов. Но харачины пока заняты. Значит, у них есть некоторая фора.

Ехать решили вдоль реки Ингоды́, которая вела их как раз в нужную сторону. Она величественно несла свои волны мимо поросших лесом берегов. Близилась зима, и деревья уже засыпали землю, словно золотом, опавшими листьями. Река проложила среди невысоких горных хребтов самый надежный и удобный путь, и они им воспользовались.

– В реке рыба, в лесах – зверь, так что с голоду не умрем, – сказал Ганцзалин. – Тем более и ехать не так далеко – чуть больше тысячи верст.

– Я бы попостился на худой конец, лишь бы нас не догнали харачины, – отвечал Загорский.

– Пришпорим лошадей? – спросил помощник.

В этот миг кони их забеспокоились. Ганцзалин глянул на хозяина: погоня? Тот прижал палец к губам, и они направили лошадей в ближний лесок. Едва они успели скрыться за деревьями, как послышался топот копыт, и на опушку выехал одинокий всадник. При ближайшем рассмотрении он оказался всадницей, а именно – репортером «Дейли Телеграф» Мэри Китс.

– Не было печали, черти наворчали, – сказал Ганцзалин чуть слышно.

Мэри остановилась на месте, свесилась с коня, стала рассматривать следы на дороге. Потом выпрямилась и пустила лошадь как раз в сторону их леска.

– Примерно так нас найдут и харачины, – сказал Загорский помощнику. – Можешь считать, что песенка наша спета.

Мэри, вглядываясь сквозь деревья в глубь леса, закричала:

– Эй, господа! Не примете в компанию одинокую девушку?

Китаец глянул на хозяина: будем прятаться?

– Господин Загорский, – продолжала британка. – Ганцзалин! У меня есть для вас важные сведения.

– Надо выйти, – решил Загорский, – она не отстанет. Раз она нас догнала, значит, следила за нами с самого начала.

Он тронул поводья, и низкорослая бурятская лошадка его шагом вышла на опушку. Следом из зарослей появился и Ганцзалин. Мэри замахала им рукой.

– Слава Богу! – закричала она. – А то я уж подумала, что упустила вас.

Загорский заметил, что из нее вышел бы отличный следопыт из племени гуронов. Она отвечала, что если верить Фенимору Куперу, гуроны – подлые предатели, так что она предпочитает быть последней из могиканок. В крайнем случае – Натаниэлем Бампо в юбке.

– Вы шпионили за нами? – укоризненно спросил Нестор Васильевич. – Нехорошо, мисс Китс, совсем нехорошо.

Она отвечала, что всякий репортер обязан быть немного шпионом, иначе он просто не сможет выполнять свою работу. Да и вообще, шпионаж – главное искусство двадцатого века. Кто как не Загорский должен это понимать. Она уверена, что будущее – за книгами про шпионов, а вовсе не про добродетельных девушек, берегущих свою невинность для загадочного мужа, который еще неизвестно, появится ли на горизонте.

Затем Мэри сообщила, что Семёнов, обнаружив бегство офицеров, пришел в неистовство. И дело было даже не в дезертирстве, а в том, что они забрали с собой полковую кассу.