А кому сейчас легко?

Сипани, весна 592 года



Она ненавидела Сипани.

Гнусные туманы, застилающие глаза, и гнусную хлюпающую воду, и гнусный вездесущий запах гнили. Гнусные вечеринки, и маски, и попойки. Забавы: все беспрестанно забавляются или, по меньшей мере, делают вид, будто забавляются. А гнусные людишки гнуснее всего. Сплошные подонки, все до одного – что мужчины, что женщины, что дети. Лжецы и глупцы все до одного.

Каркольф ненавидела Сипани. И все же снова оказалась здесь. И кто же – невольно подумала она – в итоге глупец-то?

Впереди, в тумане, раскатился взрыв визгливого смеха, и она, стиснув ладонью рукоять меча, скользнула во тьму ближайшего парадного. Хороший курьер не доверяет никому, а Каркольф была лучшей из лучших, но в Сипани она доверяла… менее чем никому.

Из мглы показалась очередная кучка искателей развлечений. Мужчина в маске, изображавшей луну, указывал пальцем на женщину, пьяную настолько, что она не могла толком удерживать равновесие на своих высоких каблуках и то и дело падала. Все хохотали, один хлопал в ладоши, так что развевались кружевные манжеты, как будто напиться до такой степени, что не способен устоять на ногах, очень смешно. Каркольф закатила глаза и попыталась утешиться мыслью, что эти люди на самом деле ненавидят все это точно так же, как ненавидела она, в тех случаях, когда пыталась позабавиться.

Каркольф, одиноко стоявшая в непроглядной темноте парадного, поморщилась. Проклятие, ей остро требовался отпуск. Слово «забава» как-никак было ее вторым именем. И что же? Она превращается в тухлую воблу. Вернее говоря, уже превратилась, а сейчас делается еще хуже. Становится одной из тех людей, которые презирают весь мир. Неужто из нее получается подобие ее папаши, чтоб ему ни дна, ни покрышки?

– Что угодно, только не это, – чуть слышно поворчала она себе под нос.

Как только гуляки скрылись в ночи, она выскочила из своего кратковременного убежища и двинулась дальше – не слишком быстро, но и не слишком медленно, беззвучно ступая мягкими подметками по сырой брусчатке и надвинув ничем не примечательный капюшон так, чтобы не вызывать в нем подозрений и чтобы казалось, будто человеку в общем-то есть что скрывать, но, кроме него, эти тайны никому не интересны. Таких в Сипани было более чем достаточно.

Где-то западнее должна мчаться по широким проспектам ее бронированная карета, высекая ободьями колес искры из мостовой на мостах; шарахаются в стороны испуганные прохожие, кучер хлещет лошадей по взмыленным бокам, следом, сверкая влажными от тумана доспехами в свете уличных фонарей, скачет дюжина наемных охранников. Если, конечно, люди Старателя еще не подсуетились: град стрел, визг лошадей и людей, грохот экипажа, падающего с дороги, лязг стали, и в завершение всего замо́к дорожного сейфа срывается зарядом взрывчатого порошка, алчные руки, отмахиваясь от едкого дыма, откидывают тяжелую крышку… а там пусто.

Каркольф позволила себе чуть заметно улыбнуться, погладить чуть заметную выпуклость на боку – кое-что, пришитое для сохранности к подкладке куртки.

Она велела себе собраться, сделала еще несколько шагов и спрыгнула с набережной канала, пролетела над маслянистой водой три шага, разделявшие набережную и полусгнившую баржу, палуба которой заскрипела, но выдержала, когда Каркольф, перекатившись, легко поднялась на ноги. Идти в обход, через мост Финтин, было далеко, к тому же этот путь был весьма людным и отлично просматривался, а вот эта лодка всегда была привязана здесь, в тихом темном месте, позволяя срезать изрядный крюк. Каркольф позаботилась о том, чтобы суденышко тут стояло. Она вообще старалась оставлять на волю случая как можно меньше. По своему собственному опыту она хорошо знала, что случай может оказаться настоящим подонком.

Из полумрака каюты выглянуло изрезанное морщинами лицо, окруженное клубами пара из кипящего котелка.

– Кого нелегкая носит?

– Никого. – Каркольф приветственно махнула рукой. – Так, мимоходом! – Она перепрыгнула с качающейся палубы на противоположный берег канала и скрылась в воняющем плесенью тумане. Так, мимоходом. Прямо в порт, чтобы успеть к началу отлива и отбыть в своем веселом стиле. Или хотя бы в тухлом. Где бы Каркольф ни побывала, везде она была никем. Везде и всегда: так, мимоходом.

А восточнее должен ехать в компании четверых наемников этот идиот Помбрин. Вряд ли его легко спутать с нею – усы, там, и все прочее, – однако когда он завернется в точно такой же броский плащ с капюшоном, то со спины сойдет за двойника. Этот жалкий сутенер свято уверился пустой башкой своей, что сможет выдать себя за нее и поможет ей, достойной даме, не желающей делать свою связь достоянием широкой публики, встретиться с любовником. Каркольф вздохнула. О, если бы так… Она утешилась, представив себе, как Помбрин растеряется, когда эти балбесы – Глубокий и Мелкий – выстрелом собьют его с седла, как они удивятся, увидев усы, как будут с нарастающим бешенством ощупывать и рвать его одежду и, в конце концов, несомненно, вспорют ему живот, чтобы… не найти ничего.

Каркольф снова пощупала бугорок на боку и прибавила шагу. Все это там, а она здесь, идет средним из трех маршрутов, одна, пешком, по тщательно подготовленному пути, проходящему по задворкам, узким проходам, всеми забытым проходным дворам и лестницам, через обветшавшие дворцы и многоквартирные дома, через ворота, оставленные открытыми в соответствии с тайными договоренностями, а в конце короткий переход по сточной трубе, и она окажется возле самого порта, имея еще час-другой в запасе.

И вот, покончив с этой работой, она непременно устроит себе отпуск. Она потрогала языком маленькую, но весьма болезненную язвочку, которая недавно появилась у нее во рту, на губе. Она ведь только и знает, что работу. Может быть, съездить в Адую? Навестить брата, увидеть племянников… Сколько им лет-то? М-м-м? Нет! Невестка такая лицемерная мизантропка. Из тех людей, которые обо всем на свете говорят с этакой ехидной ухмылочкой. Глядя на нее, Каркольф сразу вспоминала папашу. Может быть, братец потому и женился на этой гадкой тетке…

В сводчатую подворотню она нырнула под звуки музыки. Скрипач либо настраивал инструмент, либо совершенно не владел им. Ни то ни другое не удивило бы ее. На замшелой стене болтались, хлопая на ветру, клочья бумаги – дурно отпечатанные листовки, призывавшие сознательных граждан восстать против тирании Змеи Талинса. Каркольф усмехнулась. Граждане Талинса в большинстве предпочитали думать о том, как бы прилечь, а не восстать, а оставшихся можно было назвать как угодно, только не сознательными.

Она извернулась, чтобы немного оттянуть чересчур туго облегавшие зад брюки, но тут ничего нельзя было поделать. Интересно, сколько нужно заплатить за новую одежду, чтобы у нее не было таких грубых швов, натирающих в самых неудобных местах? Она трусила по узкой набережной давно неиспользуемого отрезка канала с застоявшейся водой, мутной от тины и разнообразного мусора, то так, то этак поддергивая брюки, но все без толку. Будь проклята дурацкая мода на облегающие брюки! Может быть, это какая-нибудь космическая кара ей за то, что она расплатилась с портным фальшивыми монетами. Но тут уж Каркольф всегда придавала гораздо больше внимания непосредственной личной выгоде, нежели вселенским карам, и потому старалась, при малейшей возможности, никому не платить. Это был для нее практически жизненный принцип, а ее отец всегда говорил, что человек должен соблюдать свои принципы…

Проклятие, похоже, она действительно превращается в собственного отца.

– Ха!

Из очередной подворотни выскочил какой-то оборванец; в полутьме тускло блеснула сталь. Инстинктивно взвизгнув, Каркольф отскочила назад, сорвала и отбросила в сторону плащ и обнажила клинок, уверенная в том, что на сей раз пришла ее смерть. Неужели Старатель сумел все же перехитрить ее? Или Глубокий и Мелкий, или наемники Куррикана… Но никто больше не появлялся на виду. Один-единственный человек, кутающийся в потрепанный грязный плащ, с непокрытыми волосами, прилипшими от сырости к бледной коже, прикрывший нижнюю часть лица потасканным шарфом, над которым виднелись налитые кровью круглые испуганные глаза.

– Кошелек или жизнь! – провозгласил он приглушенным – из-за шарфа – голосом.

Каркольф вскинула брови.

– И кому же все это так понадобилось?

Краткая пауза, во время которой тишину нарушал лишь плеск воды о камни внизу.

– Вы женщина? – В тоне грабителя прорезались чуть ли не извиняющиеся нотки.

– Если да, вы не станете меня грабить?

– Ну… э-э… – Грабитель как-то сник, но тут же вновь приободрился. – Все равно: кошелек или жизнь!

– Зачем? – поинтересовалась Каркольф.

Острие меча грабителя дрогнуло, как бы от неуверенности.

– Затем, что у меня имеется существенный долг перед… но это вас не касается!

– Нет, я имела в виду: зачем вам понадобилось предупреждать меня, вместо того чтобы тихонько пырнуть ножом, а потом обыскать труп?

Снова пауза.

– Пожалуй… я рассчитывал обойтись без насилия? Но предупреждаю, что готов на все!

Он был совершенным штафиркой. Грабитель этот, который попался у нее на пути. Случайная встреча. Вот и сомневайся после этого в том, что случай – подонок. По отношению к этому типу – наверняка.

– Да, сэр, – сказала она, – вы дерьмовый грабитель.

– Я джентльмен, мадам.

– Вы, сэр, уже мертвый джентльмен. – Каркольф шагнула вперед, подняв собственный клинок; лезвие из бритвенной стали, длиной в обычный шаг, устрашающе сверкнуло в свете лампы, падавшем из окна где-то сверху. Она никогда не давала себе труда упражняться, однако же, несмотря на это, более чем сносно владела мечом. И, конечно, с этим пентюхом ей не придется напрягаться. – Я нашинкую тебя…

Незнакомец метнулся вперед с немыслимой скоростью, лязгнула сталь, и не успела Каркольф подумать о том, что ей надо бы что-то сделать, меч вылетел из ее руки, звякнул о грязную брусчатку и, булькнув, упал в канал.

– Ах, – сказала она. Такой поворот событий менял все дело. Выходит, этот грабитель оказался не таким уж пентюхом, во всяком случае, когда дело коснулось фехтования. Это следовало учесть заранее. В Сипани ведь все не то, чем кажется.

– Давайте деньги, – потребовал он.

– Потрясающе. – Каркольф вынула кошелек и бросила его в стену, надеясь, что грабитель отвлечется и она сможет проскочить мимо. Увы, он с поразительной ловкостью поймал кошелек на лету, и острие меча вернулось на прежнее место, не позволяя Каркольф удрать. Вернулось и осторожно прикоснулось к бугорку на боку куртки.

– А что у вас… здесь?

Это и называется из огня да в полымя.

– Ничего, совершенно ничего. – Каркольф попыталась отвлечь грабителя фальшивым смешком, но этот корабль уже уплыл, и она, к великому сожалению, не находилась на его борту, точно так же, как не находилась на борту того треклятого корабля, который покачивался у причала, готовясь отплыть в Тонд. Она попыталась пальчиком отвести лезвие от груди. – А теперь, знаете ли, у меня имеется очень важное дело, так что…

Ее слова прервал негромкий треск распарываемой куртки.

Каркольф заморгала.

– О-о… – И режущая боль в ребрах. Меч, оказывается, не только куртку распорол, но и ее самое. – О-о! – Расстроенная до глубины души, она опустилась на колени; кровь сочилась между прижатыми к боку пальцами.

– О… о нет! Простите. Я, вправду… вправду не хотел повредить вам. Я хотел, всего лишь… понимаете ли…

– О! – Из разрезанного кармана выпало его содержимое, уже немного испачканное в крови Каркольф; выпало и покатилось по мостовой. Тонкий сверток около фута длиной, замотанный в крашеную кожу.

– Мне нужен врач, – произнесла Каркольф самым выразительным голосом «ах-я-совершенно-беспомощная-слабая-женщина». Великая герцогиня часто упрекала ее в том, что она переигрывает, но если не вложить драматизма в такую вот ситуацию, то когда же его вкладывать-то? Как-никак ей, кажется, на самом деле требовался врач, а кроме того, оставался шанс, что грабитель наклонится, чтобы помочь ей, и она сможет пырнуть гада ножом в харю. – Умоляю вас, помогите!

Он явно заколебался, круглые глаза раскрылись еще шире. Вся история определенно зашла куда дальше, чем он рассчитывал. Но приблизился он лишь для того, чтобы поднять добычу, не отводя от Каркольф блестящего острия своего меча.

В таком случае остается иная, пожалуй, еще более безнадежная попытка. Она собралась с силами, чтобы в ее голосе не прорывалась паника.

– Послушайте, заберите деньги, желаю, чтобы они принесли вам удачу. – На самом деле Каркольф никакой удачи ему не желала, а желала ему поскорее оказаться в могиле и сгнить там. – Но для нас обоих будет куда лучше, если вы оставите этот пакет!

Его рука остановилась в воздухе.

– Почему же? И что в нем такого?

– Не знаю. Мне приказано не открывать его!

– И кто же вам приказал?

Каркольф поморщилась.

– Этого я тоже не знаю, но…



Куртис взял пакет. Естественно, взял. Пусть он идиот, но ведь не настолько. Он схватил пакет и дал деру. Естественно, дал деру. А как иначе-то?

Ощущая, как сердце трепыхается где-то возле самого горла, он промчался по переулку, перескочил через подвернувшуюся на пути бочку, споткнулся, рухнул, чуть не напоровшись на собственный обнаженный меч, растянулся ничком, угодив лицом в кучу мусора и набрав полный рот чего-то сладковатого, поднялся на ноги, отплевываясь и ругаясь, испуганно оглянулся…

Никто за ним не гнался. Только туман, извечный туман, извивавшийся и переползавший с места на место, как живое существо.

Он сунул пакет, ставший теперь на ощупь липким, под рваный плащ и захромал дальше, потирая ушибленную задницу и продолжая отплевываться от гнилостно-сладковатого вкуса во рту. Не сказать чтобы это было хуже, чем его сегодняшний завтрак. Пожалуй, даже лучше. Учитель фехтования когда-то говорил, что по завтраку можно определить, что представляет собой человек.

Он набросил на лицо волглый капюшон, пропахший луком и отчаянием, отцепил кошелек от меча, убрал оружие в ножны и, выскользнув из переулка, смешался с толпой. Негромкий звук столкнувшихся гард пробудил в нем множество воспоминаний. Об обучении и турнирах, о блестящем будущем и лести толпы. Фехтование – это верный путь наверх, мой мальчик! В Стирии обитают истинные ценители, они любят своих фехтовальщиков, там ты сколотишь состояние! Прекрасные времена, когда он одевался не в лохмотья, не радовался, если ему перепадали от мясника жалкие обрезки, не грабил людей, чтобы жить. Он скорчил рожу. Ограбить женщину! Разве это жизнь? Он снова украдкой оглянулся. Неужели он убил ее? По его спине пробежали мурашки от ужаса. Это всего лишь царапина. Что, и вправду всего лишь царапина? Но он же видел кровь. Ради всего святого, пусть это будет всего лишь царапина! Он потер лицо, как будто рассчитывал стереть и это воспоминание, но оно прилипло накрепко. То, чего он сначала и представить себе не мог, а потом уверял себя, что такое с ним никогда не случится, а еще позже – что это был единственный раз, и больше никогда… – все это мало-помалу превратилось в его повседневное бытие.

Он в очередной раз посмотрел, не следит ли за ним кто-нибудь, украдкой свернул с улицы и пересек загаженный дворик, где со стен, с расклеенных газет-листовок смотрели уже выцветшие лица героев вчерашнего дня. Поднялся по вонявшей мочой лестнице, привычно обогнул засохшее растение. Вынул ключ и вступил в борьбу с заедающим замком.

– Будь ты… чтоб тебя… мать твою… Ха! – Дверь внезапно распахнулась, и он ввалился в комнату, чуть снова не упав при этом, повернулся, захлопнул дверь и некоторое время стоял в смрадной темноте, тяжело дыша.

Кто теперь поверит, что ему некогда довелось состязаться в фехтовании с самим королем? Он пропащий. Именно так, и никак иначе. Он проиграл и потерял все, разве нет? Пропустил два касания, сам не нанес ни одного и получил вдобавок личное оскорбление, когда лежал в пыли, но все же он скрестил клинки с Его Августейшим Величеством. Этот самый клинок – сообразил он, приставляя оружие к стене возле двери. Иззубренный, потускневший и даже слегка погнутый возле острия. Последние двадцать лет были неласковы к его клинку почти так же, как и к нему самому. Но, может быть, сегодняшний вечер окажется переломным в его судьбе.

Он сбросил с плеч плащ, швырнул его в угол и достал из кармана пакет: нужно ведь развернуть его и посмотреть, что же ему досталось. Немного повозившись во тьме с лампой, он все же добыл свет – совсем слабенький, но и этого хватило, чтобы заставить его зажмуриться, когда его глазам предстала жалкая комнатушка. Потрескавшиеся стекла, вздувшаяся, вся в пятнах от сырости, штукатурка, матрас, из прорех которого лезла прелая солома – его ложе, несколько калечных предметов мебели…

На единственном стуле за единственным столом сидел человек. Крупный мужчина в просторном пальто, с бритым черепом, из которого торчала седоватая щетина. Он медленно выдохнул приплюснутым носом и выронил из кулака на покрытую разнообразными пятнами столешницу две кости.

– Шесть и два, – сказал он. – Восемь.

– Кто ты такой, чтоб тебе?.. – спросил Куртис писклявым от неожиданности голосом.

– Меня прислал Старатель. – Он снова бросил кости. – Шесть и пять.

– Это значит, что я проиграл? – безуспешно попытавшись придать лицу непринужденное выражение, Куртис искоса оглянулся на свой меч: насколько быстро он сможет дотянуться до оружия, вынуть его из ножен, ударить…

– Ты так или иначе проиграл, – сказал громила, аккуратно собирая кости ребром ладони. Он наконец-то поднял взгляд. Его глаза были плоскими, как у снулой рыбы. Как у рыб на рыночных прилавках. Мертвые, темные и печально поблескивающие. – Хочешь узнать, что будет, если ты потянешься за мечом?

Куртис не был храбрецом. Никогда. Вся его смелость ушла на то, чтобы напасть врасплох на кого-то, а когда его самого застигли врасплох, он и вовсе лишился остатков боевого духа.

– Нет, – полушепотом отозвался он, печально ссутулившись.

– Брось мне этот пакет, – приказал громила, и Куртис повиновался. – И кошель.

Из Куртиса как будто вытекла без остатка вся воля к сопротивлению. У него не осталось сил ни на какие трюки. Их с трудом хватало на то, чтобы держаться на ногах. Он бросил отобранный кошелек на стол, и громила, открыв его кончиками пальцев, заглянул внутрь.

Куртис слабо, безнадежно развел руками.

– У меня больше нечего взять.

– Я знаю, – ответил громила, поднимаясь со стула. – Я проверил. – Он обошел вокруг стола, и Куртис попятился с его пути, пока не уперся спиной в шкаф. В этом шкафу давно уже не было ничего, кроме паутины.

– Мой долг погашен? – слабым голоском осведомился он.

– А ты считаешь, что твой долг погашен?

Они застыли, глядя один на другого. Куртис сглотнул.

– И когда же мой долг будет погашен?

Верзила пожал плечами, прямо из которых, безо всякой шеи, торчала голова.

– Когда, по твоему мнению, твой долг будет погашен?

Куртис снова сглотнул и заметил, что его губы трясутся.

– Когда это скажет Старатель?

Верзила чуть заметно приподнял бровь, прорезанную безволосой серебристой полоской старого шрама.

– Интересно, у тебя есть хоть один вопрос… на который ты сам не знал бы ответа?

Куртис рухнул на колени, всплеснул руками перед грудью; лицо верзилы вдруг расплылось из-за слез, навернувшихся на глаза, которые жгло, будто в них сыпанули песком. Он совершенно не стыдился своего поступка. Старатель лишил его остатков гордости уже много подобных визитов тому назад.

– Оставьте мне что-нибудь, – прошептал он. – Хоть… хоть что-нибудь.

Пришелец приостановился и посмотрел на него своими глазами дохлой рыбы.

– Зачем?



Балагур забрал и меч, но больше ничего сколько-нибудь ценного действительно не имелось.

– Я зайду на следующей неделе, – предупредил он.

Эти слова не должны были означать собой угрозу – простое утверждение, причем совершенно очевидное, поскольку так и обговаривалось с самого начала, но Куртис дан Бройя медленно повесил голову и затрясся в рыданиях.

Балагур подумал было подойти и попробовать успокоить парня, но решил не делать этого. Его частенько понимали неправильно.

– Может быть, не следовало тебе деньги занимать. – И он удалился.

Его всегда изумляло то, что люди, занимая деньги, не стараются подсчитать свои возможности. Размер и срок займа, движение процентов и тому подобное совсем не трудно оценить хотя бы приблизительно. Но, судя по всему, они всегда были склонны к преувеличению своих доходов и потому охотно отравляли собственные мозги, рассматривая будущее только с лучшей стороны. Они ведь не такие, как все, и потому произойдет какая-нибудь счастливая случайность, и все наладится, и дела обернутся к лучшему. Балагур не имел никаких иллюзий. Он знал, что является всего лишь одним совершенно неприметным зубчиком в сложном механизме жизни. Для него факты были фактами, и ничем иным.

Он шел пешком, считая шаги, отделявшие его от заведения Старателя. Сто пять, сто четыре, сто три…

Удивительно, насколько маленьким оказывается город, когда измеришь его. Все эти люди и все их желания, и счета, и долги стиснуты на небольшом участке осушенного болота. По подсчетам Балагура, выходило, что болото вот-вот отберет обратно значительную часть своих былых владений. И он пытался понять, станет ли мир лучше после этого.

…семьдесят шесть, семьдесят пять, семьдесят четыре…

У Балагура появилась дополнительная тень. Возможно, карманник присматривался. Он как бы ненароком повернулся к лавке, мимо которой проходил, и зацепил эту тень краешком глаза. Девушка, собравшая темные волосы под кепку, в слишком большой для нее кофте. Да какая девушка, скорее девочка, ребенок. Балагур свернул, сделал несколько шагов по узкому проулку, развернулся, перегородив проход, и распахнул пальто, демонстрируя рукоятки четырех из шести своих вооружений. Его «тень» повернула за угол следом за ним, и он взглянул на нее. Просто взглянул. Сначала она застыла на месте, потом сглотнула, потом дернулась в одну сторону, в другую, попятилась и исчезла в толпе. Вот и вся история.

…тридцать один, тридцать, двадцать девять…

В Сипани, и особенно в его туманном и благоуханном Старом городе, было полным-полно воров. Они были назойливы, как летняя мошкара. А еще грабители, разбойники, налетчики, стопорщики, подрезальщики кошельков, головорезы, бандиты, убийцы, мордовороты, жулики, шулера, барыги, ростовщики, распутники, попрошайки, обманщики, сутенеры, содержатели ломбардов, прохиндеи-торговцы, не говоря уже о счетоводах и стряпчих. Стряпчие, по убеждению Балагура, были хуже всех. Иногда ему казалось, что в Сипани никто ничего не делал. Все были заняты исключительно тем, как бы урвать что-нибудь у других.

Но, с другой стороны, сам Балагур был ничем не лучше.

…четыре, три, два, один, спуститься по двенадцати ступенькам, миновать троих охранников и через двустворчатую дверь в заведение Старателя.

Внутри было темно от дыма, клубившегося в свете цветных ламп, жарко от дыхания и испарений растертой кожи, воздух дрожал от приглушенных разговоров, разбалтываемых секретов, разрушаемых репутаций, преданного доверия. В подобных местах всегда так бывает.

Двое северян устроились за столиком в углу. Один, с острыми зубами и длинными-длинными волосами, отодвинул кресло, насколько было возможно, и покуривал, развалившись в нем. Второй держал в одной руке бутылку, а в другой – крошечную книжку, в которую и уставился, старательно морща брови.

Большинство посетителей Балагур знал в лицо. Завсегдатаев. Некоторые приходили выпить. Некоторые – поесть. Большинство же привлекали азартные игры. Громыхание костей, шорох и шлепанье игральных карт, блеск глаз отчаявшихся, прикованных к вертящемуся колесу фортуны.

Вообще-то Старатель не специализировался по азартным играм, но игра порождала долги, а вот долги как раз и были его специальностью. По двадцати трем ступенькам в верхний этаж; охранник с татуированным лицом жестом предлагает Балагуру войти.

Там сидели за бутылкой трое остальных коллекторов. Самый мелкий ухмыльнулся ему и кивнул, возможно, пытаясь посеять семена будущего союза. Самый крупный надулся и угрожающе привстал, чуя конкурента. Балагур словно не заметил их, он давно отказался от попыток разобраться в неразрешимой математике человеческих взаимоотношений, тем более участвовать в них. Если бы этот тип не ограничился вызывающим движением, за Балагура ответил бы его тесак, голос которого успешно пресекал самую занудную аргументацию.

Мистресс Борферо была полной женщиной с темными кудрявыми волосами, ниспадавшими из-под пурпурной шапочки; она носила маленькие очочки, благодаря которым ее глаза казались большими, и рядом с нею всегда пахло ламповым маслом. Она обреталась в приемной перед кабинетом Старателя, за низким столом, загроможденным конторскими книгами. Когда Балагур впервые попал сюда, она указала на украшенную резьбой дверь в глубине комнаты. «Я – правая рука Старателя. Его нельзя беспокоить. Никогда! Разговаривать ты будешь со мною».

Конечно же, едва Балагур увидел, как ловко она разбирается в цифрах, которыми были заполнены книги, он сразу понял, что в конторе больше никого нет и что Борферо и есть Старатель, но ей, похоже, так нравился этот обман, что Балагур решил подыграть ей. Он всегда старался не раскачивать лодку, если в этом не было необходимости. Ведь потому-то люди и тонут. Помимо всего прочего, иллюзия того, что приказы приходят откуда-то с недосягаемых высот и являются непререкаемыми, как-то помогала жить. Было приятно иметь некие верхи, на которые можно перекладывать ответственность. Балагур взглянул на дверь кабинета Старателя и подумал, есть ли за нею вообще какое-то помещение, или если ее открыть, то упрешься в кирпичную стену.

– Каков нынче доход? – спросила она, шумно распахнув одну из книг и обмакнув перо в чернильницу. Прямо к делу, безо всяких «как дела?» Ему это очень импонировало в ней, хотя, конечно, он не стал бы говорить об этом. Его комплименты чаще всего воспринимались как оскорбления.

Балагур выкладывал монеты столбиками, по должникам и достоинству монет, а потом толкал их, и они, с негромким бряканьем, вытягивались в ровные рядочки. По большей части неблагородные металлы, лишь изредка разбавленные проблесками серебра.

Борферо подалась вперед, наморщила нос и подняла очки на лоб, отчего ее глаза сразу сделались очень маленькими.

– И еще меч, – сказал Балагур, выкладывая оружие на край стола.

– Неважный урожай, – пробормотала она.

– Очень уж почва неплодородная.

– Тоже верно. – Она вернула очки на место и принялась аккуратно выводить цифры в гроссбухе. – А кому сейчас легко? Всем тяжко. – Она часто повторяла эти слова. Как будто они всегда и все объясняли и оправдывали.

– Куртис дан Бройя спросил меня, когда долг будет считаться погашенным.

Она подняла голову, изумившись этому вопросу.

– Когда Старатель скажет, что он погашен.

– Именно это я и сказал ему.

– Правильно.

– Вы просили меня поискать также… э-э… пакет. – Балагур выложил сверток на стол перед нею. – Он оказался у Бройи.

Пакет совершенно не казался чем-то важным. Менее фута длиной, завернутый в клочок очень старой облысевшей звериной шкуры, на которой раскаленным клеймом была выжжена буква, а может быть, цифра. Но не из тех цифр, которые были знакомы Балагуру.



Мистресс Борферо схватила пакет и тут же мысленно обругала себя за то, что слишком явно демонстрирует нетерпение. Она знала, что в этом деле доверять нельзя никому. И у нее сразу же возникла масса вопросов. Подозрений. Каким образом вообще такая вещь могла попасть к этому никчемному Бройе? Не ловушка ли это какая-нибудь? Не подослан ли Балагур от гурков? Или, может быть, от Каркольф? Двойной обман? В сетях, которые плетет эта смазливая сучка, никаких концов не сыщешь. Тройной обман? Но в чем ее интерес? В чем выигрыш? Четверной обман?

На лице Балагура не было видно никаких признаков алчности, никаких признаков амбициозности, никаких признаков чего-либо вообще. Он, безо всякого сомнения, был странным типом, но явился с более чем почтенными рекомендациями. В высшей степени дельный, и ей нравилось это в людях, хотя она никогда не стала бы говорить об этом. Управляющий должен держаться в известном отдалении от своего персонала.

Порой вещи оказываются именно тем, чем кажутся. За свою жизнь Борферо повидала вдосталь всяких странных случайностей.

– Может быть, это и оно, – задумчиво произнесла она, хотя была в этом абсолютно уверена. Она была не из тех женщин, что тратят время на «вероятно» и «может быть».

Балагур кивнул.

– Ты хорошо поработал, – сказала она.

Он опять кивнул.

– Старатель наверняка захочет наградить тебя. – Будь щедра со своими людьми, всегда говорила она, или с ними будет щедрым кто-то другой.

Но обещание щедрости не произвело впечатления на Балагура.

– Может быть, женщин?

Это предложение, похоже, слегка оскорбило его.

– Нет.

– Мужчину?

И это тоже.

– Нет.

– Хаск? Бутылку…

– Нет.

– Но ведь должно быть хоть что-нибудь.

Он пожал плечами.

Мистресс Борферо надула щеки. Все, чем она обладала, было получено благодаря умелому потаканию человеческим желаниям. И она плохо понимала, что делать с человеком, у которого таковых не имеется.

– Что ж, тогда подумай, чего же ты хочешь.

Балагур медленно кивнул.

– Я подумаю.

– Ты видел в кабаке двоих пьяных северян?

– Двоих северян я видел. Один из них читал книгу.

– Книгу? Неужели?

Балагур пожал плечами.

– Читателей можно повсюду встретить.

Она прошагала через кабак, недовольно отметив отсутствие богатых посетителей и прикинув на ходу, что выручка этим вечером будет удручающе мала. Если один из северян читал, то тем самым он выдал себя. Глубокий пил прямо из горлышка какое-то из ее лучших вин. Еще три бутылки, уже пустых, валялись под столом. Мелкий курил из трубки чаггу, наполняя воздух характерной вонью. Как правило, Борферо не позволяла такого, но для этих двоих была вынуждена сделать исключение. Она не имела ни малейшего понятия о причинах, подвигнувших банк взять себе на службу столь отталкивающих субъектов. Но полагала, что богатые не нуждаются в объяснении своих поступков.

– Джентльмены… – сказала она, с известной деликатностью опускаясь в кресло.

– Где? – Мелкий хрипло расхохотался. Глубокий медленно наклонил бутылку и поверх горлышка взглянул на брата с брезгливым неудовольствием.

Борферо без остановки, самым деловым – мягким и убедительным – тоном продолжала:

– Вы сказали, что ваши… наниматели были бы очень признательны, если бы мне вдруг подвернулся… некий предмет, о котором вы упоминали.

Оба северянина разом вскинулись, будто их дернули за одну нитку, башмак Мелкого задел пустую бутылку, и она по широкой дуге покатилась в сторону.

– Чрезвычайно признательны, – подтвердил Глубокий.

– И на какую часть моего долга распространится их благодарность?

– На весь долг.

По коже Борферо пробежали мурашки. Свобода. Неужели? Прямо сейчас, в ее кармане? Но она не могла позволить себе забыть об осторожности даже при столь высоких ставках. Наоборот, чем больше на кону, тем осторожнее нужно себя вести.

– Мой долг будет погашен?

Мелкий подался ближе и провел мундштуком трубки по покрытому давней щетиной горлу.

– Убит.

– Зарезан, – рыкнул его брат, вдруг тоже наклонившийся через стол вплотную к ней.

Созерцание исполосованных шрамами физиономий этих убийц-люмпенов в непосредственной близи не доставляло ей никакого удовольствия. А если она хоть несколько мгновений понюхает их дыхание, ей и вовсе конец.

– Отлично, – пискнула она и щелчком отправила сверток через стол. – В таком случае я прекращаю долговые выплаты. Не сочтите за труд передать мои наилучшие пожелания вашим… нанимателям.

– Непременно. – Мелкий не столько улыбнулся, сколько показал острые зубы. – Но не думаю, что они шибко нуждаются в твоих пожеланиях.

– Ты только лично на себя не принимай. – Глубокий не улыбался. – Нашим нанимателям плевать на всякие там пожелания.

Борферо резко, коротко вздохнула.

– А кому сейчас легко?

– Тоже верно… – Глубокий поднялся и стиснул сверток широкой ладонью.



Стоило им выйти на вечернюю улицу, как прохладный воздух словно пощечину отвесил Глубокому. Сипани, не слишком-то доброжелательный в спокойном состоянии, нынче злонамеренно кружился волчком.

– Должен признаться, – сказал он, старательно прокашлявшись и смачно харкнув, – что я малость пьянее вина.

– Угу, – отозвался Мелкий и, рыгнув, всмотрелся в туман. По крайней мере, немного развиднелось. Настолько, насколько вообще возможно в этом мутном аду. – Знаешь ли, не лучшая новость, когда находишься на деле.

– Ты прав. – Глубокий поднял их добычу к свету. – Так уж вышло. Но кто ж мог ожидать-то, что эта штука возьмет и свалится прямо нам в руки?

– Скажем, только не я. – Мелкий нахмурился. – Или… не скажем?

– Я же хотел только глоток – горло промочить, – сообщил Глубокий.

– Один глоток имеет обыкновение вести за собою друзей. – Мелкий насадил покрепче свою дурацкую, чтоб ее, шляпу. – Значит, теперь небольшая прогулка на берег, да?

– В этой шляпе ты выглядишь болван болваном.

– Ты, братишка, придаешь слишком большое значение внешнему виду.

На это Глубокий лишь прошипел сквозь зубы:

– И как, по-твоему, за эту штуку тетке действительно спишут ее долги?

– На сегодня может быть. Но ты ведь знаешь, как это бывает. Раз задолжал – должен всю жизнь. – Глубокий снова харкнул и, поскольку переулок под ногами шатался уже не столь размашисто, побрел вперед, крепко стискивая свою ношу в кулаке. Нет уж, не будет он класть эту штуку в карман, откуда ее сможет щипнуть любой малолетний поганец. В Сипани полно поганого ворья. Когда он был здесь в прошлый раз, у него сперли отличные носки, и он на обратном пути натер пару жутко болезненных мозолей. Кто носки-то спер? Поганые стирийцы. Нет уж, он не выпустит эту штуку из рук. И пусть эти мелкие засранцы попробуют до нее добраться!

– Ну, и кто из нас болван? – окликнул его шедший сзади Мелкий. – На берег – в другую сторону.

– Только на берег-то мы не идем, болван, – рявкнул Глубокий через плечо. – Мы должны бросить ее в колодец на старом дворе за углом совсем рядом отсюда.

Мелкий поспешил догнать брата.

– Должны?

– Нет, идиот, наверно, я это для смеха сочинил!

– Зачем в колодец?

– Затем, что он велел сделать именно так.

– Кто велел?

– Хозяин.

– Маленький хозяин или большой хозяин?

Глубокий, хоть и в дымину пьяный, почувствовал, что лучше понизить голос.

– Лысый хозяин.

– М-мать твою… – выдохнул Мелкий. – Самолично?

– Самолично.

Короткая пауза.

– И как обошлось?

– Еще страшнее было, чем обычно. Спасибо, что напомнил.

Продолжительная пауза, во время которой был слышен только стук их башмаков по влажной брусчатке. Молчание нарушил Мелкий.

– Нам надо постараться, чтобы не завалить, на х… это дело.

– Сердечно благодарен, – ответил Глубокий, – за столь неожиданное озарение. Но тебе не кажется, что хорошо бы не заваливать, на х… вообще все, что нам поручают?

– Я всегда стараюсь изо всех сил, и ты, конечно, тоже, но ведь иногда случается какая-нибудь подлянка. Я всего-то имел в виду, что нужно быть внимательными и не напороться на что-нибудь такое. – Мелкий понизил голос до шепота. – Ты ведь помнишь, что лысый хозяин сказал в прошлый раз.

– Можешь не шептать. Ведь его здесь нету. Или есть?

Мелкий с диким видом оглядывался по сторонам.

– Не знаю. А вдруг есть?

– Не-а, нет его тут. – Глубокий потер виски. Когда-нибудь он убьет своего братца, никуда от этого не деться. – Можешь мне поверить.

– А вдруг окажется? По мне, так лучше всегда вести себя так, будто он где-то рядом.

– Ты можешь закрыть пасть хотя бы на одно, мать его, мгновение?! – Глубокий схватил Мелкого за руку и ткнул свертком ему в лицо. – Это же все равно что говорить с каким-то…

Он чрезвычайно удивился, когда между ними мелькнула темная фигура и вдруг оказалось, что у него в руке ничего нет.

Киам бежала так, будто спасалась от смерти. Что было истинной правдой.

– Держи его, чтоб тебя!

И она услышала, как двое северян, громко топая и бранясь на ходу, устремились за нею по переулку и отставали они гораздо меньше, чем ей хотелось бы.

– Это девка, идиот!

Громоздкие, неуклюжие, но бежали быстро, и руки загребущие, и если они до нее дотянутся…

– Кого колышет? Надо штуку отобрать!

И она неслась, шумно дыша, так что сердце отчаянно колотилось и все мышцы горели.

Она юркнула за угол; обмотанные тряпьем ноги не скользили на мокрой мостовой. Здесь улица была гораздо шире, от ламп и факелов расходились грязноватые туманные ореолы, и повсюду кишел народ. Она ныряла и проскакивала вокруг людей и между людей, лица мелькали и исчезали. Ночной рынок на Черной стороне – прилавки, колоды, крики торговцев, шум, запахи и суета. Киам хорьком метнулась под передком телеги, проскочила между продавцом и покупателем, подняв фонтан фруктов, затем перескочила через прилавок, заваленный скользкими рыбинами (торговец заорал и попытался схватить ее, но поймал только воздух), попала одной ногой в корзину и понеслась дальше, разбросав ракушки по всей улице. Но крики и рычание северян все не отставали; преследователи мчались за нею, расшвыривая людей и с грохотом опрокидывая тележки, словно ее преследовал, раздирая рынок пополам, бессмысленный и беспощадный шторм. Она проскочила между ног здорового дядьки, свернула еще за один угол, взлетела по грязной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, промчалась по узкой дорожке вдоль стоячей воды, где среди отбросов возились, попискивая, мыши, а северяне все громче топали и ругали ее и друг друга, а ее дыхание делалось все надрывнее, и в боку кололо, и вода плескалась и разлеталась брызгами при каждом ее шаге, таком звучном в этом проулке.

– Она попалась! – крик раздался прямо у нее за спиной. – Беги сюда!

Она нырнула в узкую щель в ржавой решетке, острые зубы металла оставили на ее руке вспыхнувший огнем порез, а она в кои-то веки порадовалась, что Старуха Зеленая никогда не кормила ее досыта. Пригибаясь, она протолкнулась подальше, в темноту, и упала наземь, стискивая добычу и пытаясь отдышаться. А тут и преследователи подоспели; один из северян с ходу вцепился в решетку пальцами с побелевшими от усилия костяшками, прутья понемногу гнулись, с них сыпалась ржавчина, а Киам смотрела и думала, что сделали бы с нею эти руки с грязными ногтями, попадись она в них.

Второй просунул в дыру бородатое лицо; в руке он держал весьма опасный на вид нож; не у каждого из обворованных такой клевый ножичек попадается. Выпучив глаза на воровку и растянув в злобном оскале покрытые струпьями губы, он прорычал:

– Брось мне пакет, и будем считать, что ничего не было. Брось сейчас же.

Киам лишь отмахнулась, а решетка скрипнула, подавшись еще немного.

– Считай себя покойницей, сикуха малолетняя! Мы тебя отыщем, можешь не сомневаться!

Она поплелась прочь через пыль и гниль и протиснулась в трещину осыпающейся стены.

– Мы еще вернемся, и тогда ты попомнишь! – гулко разнеслось у нее за спиной.

И такое возможно, вот только вор не может тратить много времени на тревоги о завтрашнем дне. И сегодня-то более чем погано. Она вывернула пальтецо и надела его шиворот-навыворот, выцветшей зеленой подкладкой наружу, сунула кепку в карман и распустила волосы на всю длину, а потом выскочила на галерею, проходившую вдоль Пятого канала, и, опустив голову, быстро зашагала своей дорогой.

Мимо проплыла прогулочная барка, там переговаривались, смеялись, звенели бокалами, прохаживались какие-то рослые праздные люди, казавшиеся сквозь туман странными, как привидения, и Киам невольно подумала о том, чем же они смогли заслужить такую жизнь и что нужно делать ей, чтобы заслужить такую же, но на этот вопрос у нее не было простого ответа. Когда розовые огни лодки ушли в туман, она услышала звук скрипки Хова. Немного постояла в тени, послушала, думая о том, как же красиво звучит музыка. Посмотрела на свою добычу. Непохоже на вещь, из-за которой может быть столько суеты. Даже не весит почти ничего. Но Старухе Зеленой взбрело в голову назначить награду за эту штуку, а с какой стати – ее не касалось. Она вытерла нос ребром ладони и пошла дальше, держась у самой стены, музыка звучала все громче, а потом она увидела спину Хова и пляшущий смычок, и проскользнула рядом с ним, и позволила свертку упасть в его оттопыренный карман.



Хов не почувствовал, как ему в карман что-то положили, но почувствовал три легких прикосновения к спине и почувствовал, двигая рукой, что его пальто сделалось тяжелее. Он не видел, кто подложил посылку, и не стал смотреть. Он лишь продолжил играть тот самый марш Союза, которым открывал каждое представление, когда блистал на сценах Адуи или хотя бы за сценой, разогревая толпу к предстоящему торжественному выходу Лестека. Так продолжалось до тех пор, пока не умерла его жена, и все пошло прахом. Эта лихая мелодия напомнила ему о безвозвратно ушедших временах, он почувствовал, что на воспаленные глаза наворачиваются слезы, и перешел на меланхолический менуэт, куда больше подходивший к его настроению, хотя вряд ли хоть кто-нибудь из окружавшего его люда мог уловить разницу. Сипани любил притворяться средоточием культуры, но большинство здесь составляли пьяницы, и мошенники, и тупые громилы, а также люди, сочетавшие в себе все эти свойства в различных пропорциях.

Как он докатился до жизни такой, а? Обычный рефрен. Он неторопливо двигался по улице, рассыпая ноты в сырой сумрак, будто в мыслях у него не было ничего, кроме как заработать своей музыкой несколько монеток. Напротив ларька с пирогами на него нахлынул запах дешевого мяса, в животе заурчало, и он, прекратив играть, протянул картуз к стоявшим в очереди. Доброхотов, желающих подать, не нашлось, в этом не было ничего удивительного, так что он направился дальше по улице к заведению Версцетти, где танцевали посреди зала и между столиками на улице; там он запилил осприйский вальс, скаля зубы посетителям, развалившимся за столами кто с трубкой, кто с бутылкой, крутящими между пальцами, затянутыми в перчатки, тонкие ножки бокалов и источающими презрение сквозь глазные прорези покрытых зеркальной глазурью масок. Джерви, как всегда, сидел у стены, а напротив в кресле расположилась женщина с высокой пышной прической.

– Немного музыки, красавица? – прохрипел Хов, наклонившись к ней и чуть не задев полой пальто колени Джерви.

Джерви незаметно выхватил что-то из кармана Хова, сморщил нос, всем своим видом выражая отвращение к вони, которую источал старый пьяница, и брезгливо бросил:

– Проваливай отсюда, и поскорее.

Хов побрел дальше и, слава Судьбе, унес с собой свою кошмарную музыку.

– Что там происходит? – Рисельда на мгновение приподняла маску, показав мягкое, округлое, в меру напудренное и исполненное должной скуки лицо.

На улице действительно происходил какой-то беспорядок. Удары, треск, громкие крики на северном языке.

– Ох уж эти северяне, – брюзгливо заметила она. – Вечно от них всякие неприятности. Их нужно держать на цепях, как собак.

Джерви снял шляпу и бросил ее на стол – обычный сигнал, – откинулся в кресле и непринужденным движением опустил сверток в руке к самому полу. Не слишком приятное занятие, но ведь мужчина должен работать.

– Тебе совершенно не о чем беспокоиться, моя дорогая.

Она улыбнулась ему той безразличной, равнодушной улыбкой, которую он почему-то находил неотразимой.

– Не пойти ли нам в кроватку? – спросил он и бросил на стол пару монет, плату за выпитое.

Она вздохнула.

– Ну, если надо.

И Джерви почувствовал, как сверток испарился из его руки.



Сифкисс проворно выкарабкался из-под столов и зашагал прочь. В одной руке он держал палку, которой тарахтел по прутьям ограды, тянувшейся вдоль улицы, а второй размахивал, держа в ней посылку. Пусть Старуха Зеленая и велела держаться незаметно и вести себя тихо, но такое Сифкисса нисколько не устраивало. Мужчине следует выработать свои собственные манеры, а ведь ему как-никак уже стукнуло тринадцать лет! И уже скоро он перейдет к более серьезным делам. Может быть, даже станет работать на Куррикана. Кто угодно согласится, что он не абы кто, а отмечен свыше – он украл себе высокую шляпу-цилиндр, в которой его не отличишь от городского джента, – и если кто тупой усомнится, а такие, к сожалению, бывают, он еще и сдвинет свой цилиндр набекрень для лихости. Лихость – это все!

И впрямь Сифкисса все замечали.

Проверив, не глядит ли кто на него, он проскочил сквозь кусты с отяжелевшей от сырости листвой и нырнул в трещину укрытой ими стены – честно говоря, она могла бы быть немного шире, – в подвал старой церкви; сверху на лестницу падал слабый отсвет.

Почти все ребята были на работе. Лишь парочка самых младших играла в кости, да девчонка обгладывала кость, и Пенс курил и даже головы не поднял, да еще новенькая кашляла, забившись в угол. Сифкиссу не нравился звук этого кашля. Скорее всего, он через дней-другой отправит ее в водосточную трубу, и это будет означать для него несколько трупных монеток, верно? Большинство не любит возиться с трупами, а вот Сифкисса это нисколько не тревожило. Дождь покровительства не намоет, как любит говорить Старуха Зеленая. Она была у себя, в глубине здания, наверху, с распущенными седыми слипшимися сальными волосами скорчилась за своим старым столом при одной лампе. При виде Сифкисса она провела языком по беззубым деснам. С ней был еще какой-то фартовый типчик в клевом прикиде – камзоле, расшитом обалденными серебряными листочками, – и Сифкисс постарался шагать поважнее, чтобы произвести на него впечатление.

– Ну че, достал? – спросила Старуха Зеленая.

– А как же! – ответил Сифкисс, вскинул голову, стукнулся цилиндром о низкую перекладину и, выругавшись, водрузил шляпу на место. И с мрачным лицом бросил сверток на стол.