Jókai Mór

Sárga rózsa



Мор Йокаи

Жёлтая роза

Повесть

Перевод И. Салимона

Мор Йокаи

(1825–1904)

Выдающийся венгерский писатель Мор Йóкаи родился в городе Комаром в семье адвоката, учился в Пожони, а затем в колледже города Папа, где познакомился с будущим величайшим поэтом Венгрии Шандором Петёфи.

Творческое наследие Йокаи, начавшего писать ещё в ученические годы, измеряется десятками крупных произведений. Неоднократно обращается он к теме революции 1848 года, участником которой был сам на первом её этапе. В 1850 году, скрываясь от контрреволюционных властей, он пишет произведения, посвящённые только что пережитому периоду борьбы за национальное освобождение Венгрии («Записки из убежища», «Революционные баталии»). В 1869 году Йокаи снова возвращается к этой теме в одном из лучших своих романов — «Сыновья человека с каменным сердцем». Писатель широко изображает в нём венгерский народ в период революции — крестьян, ремесленников, городскую интеллигенцию.

Йокаи — представитель романтического направления в венгерской прозе. Он создал много больших исторических романов, в том числе широко популярные на родине писателя произведения: «Турецкое владычество в Венгрии» (1853), «Раб Раби» (1879) и другие. Бурное развитие капитализма в Венгрии за последние десятилетия XIX века нашло своё отражение в романах Йокаи «Чёрные алмазы» (1870) и «Золотой человек» (1873).

Одним из последних произведений писателя была повесть «Жёлтая роза» (1893). Герои её — жители венгерской степи Хортобадь, простые крестьяне, скотоводы, табунщики. Автор с большой художественной силой рисует народные нравы, обычаи и ярко изображает природу венгерской степи.

Б. Гейгер

1

В те времена железная дорога ещё не пересекала хортобадьской степи, да и на всём Алфёльде[1] не было железной дороги. Заболоченные берега Хортобади тоже не были осушены; двухколёсная мельница весело шумела на маленькой речушке, в камышах привольно жила выдра.

Ещё только забрезжил рассвет, а уже по ровной замской степи, простирающейся «по ту сторону» вод Хортобади (если считать Дебрецен центром вселенной), ехал рысцой молодой всадник. Откуда он и куда держит путь, угадать трудно. В степи нет дорог и тропинок: след от колёс или копыт тут же зарастает травой. До самого горизонта только трава и трава: ни деревца, ни колодца с журавлём, ни одинокой хибарки — ничто не нарушает царственного величия зелёной пустыни. Лошадь идёт сама по себе. Седока одолевает сон; он дремлет в седле, склоняясь то в одну, то в другую сторону, однако ноги его неизменно остаются в стременах.

Надо думать, это пастух-гуртовщик, так как рукава его рубахи подвязаны внизу; широкие, они, развеваясь, мешали бы управляться со стадом. На нём синяя жилетка, чёрные штаны, через плечо свисает на ремне с пряжкой тоже чёрная, расшитая шёлковыми цветами бурка. В левой руке он держит спущенные поводья, на правой болтается кнут, а в луку седла воткнута длинная дубинка со свинцовым набалдашником.

К его широкополой шляпе приколота жёлтая роза.

Временами, когда лошадь встряхивает головой и на попоне шуршат кожаные украшения, задремавший парень на миг просыпается. Он тотчас же ощупывает шляпу: цела ли жёлтая роза, не потерял ли он её? Затем он снимает шляпу и с наслаждением нюхает розу (хотя она и не пахнет розой); потом снова лихо заламывает шляпу набекрень и запрокидывает назад голову в надежде увидеть на ней свою розу.

Иногда, чтобы разогнать сон, пастух начинает напевать свою любимую песенку:



Не было б корчмы так близко.
Не было б вина там с искрой,
Золотой — бутыль, медяк — и кружка.
Потому хожу к тебе, подружка,
Ангел мой, свет ты мой, поздно так…



Но вот голова его опять клонится на грудь: он дремлет.

Вдруг парень просыпается от толчка и с ужасом замечает, что жёлтая роза потеряна.

Не долго думая он поворачивает коня вспять и пускается на поиски розы. Он ищет её в море травы, пестреющей жёлтыми цветами; теперь как раз время цветенья гусиной лапки, полевого горошка и лилий. И всё-таки он находит среди них пропавшую розу, снова прикалывает её к шляпе и мурлычет ту же песенку:



В моём садике цветёт яблоня весною,
Из-за цвета всё сокрыто белой пеленою:
Не видать гвоздики с шапкою густою,
Девушки не видно с длинною косою, —
Я ищу её напрасно, где она — не знаю…



А потом он опять погружается в сон и снова теряет розу. Проснувшись, он, как и в первый раз, поворачивает лошадь и отправляется искать потерянный цветок. На сей раз он находит его среди алых шапок пышно цветущего репейника. Эх, и досталось же этому репейнику! Как смел он целоваться с его розой?!

Растоптав сапогами репейник, он вновь вскочил в седло. Будь этот парень суеверен, не приколол бы он в третий раз к своей шляпе жёлтую розу. Понимай он язык птиц, знал бы, о чём поют сотни и сотни жаворонков, приветствующих раннее утро где-то в недоступной взору вышине: «Не прикалывай жёлтой розы», — высвистывают они на разные голоса. Но очень уж «толстокож» хортобадьский парень: не ведает он ни страха, ни суеверий.

Не мало времени потратил он на поиски розы среди травы, но, пожалуй, ещё больше на то, чтобы добыть эту розу. К утреннему водопою он должен быть у загона заменой степи. То-то будет ругаться старший гуртовщик!

Ну и пусть! У кого на шляпе такая жёлтая роза, тому и гуртовщик не страшен.

Вдруг его будит ржание. Его конь с белой отметиной на лбу узнал летящего навстречу гнедого скакуна и уже издалека приветствует своего старого знакомого.

На гнедом скачет табунщик. Это нетрудно понять по широким рукавам рубахи, по белой, расшитой тюльпанами бурке, по аркану, переброшенному через плечо. Но лучше всего это видно по тому, как свободно, без подпруги, обычно стягивающей брюхо лошади, накинуто седло на спину коня.

Всадники тоже издали узнали друг друга и, пустив коней галопом, поспешили друг другу навстречу.

Лицом оба они — типичные венгры, хотя совсем не схожи между собой. Такими, вероятно, были первые венгры, пришедшие сюда из далёкой Азии.

Пастух — широкоплечий, коренастый, крепко скроенный парень с толстой шеей. Черты лица у него крупные, щёки румяные, подбородок, рот и брови выражают спесивую удаль; маленькие усики остро закручены кверху, каштановые волосы подстрижены в кружок, а глаза карие, хотя с первого взгляда и кажутся зелёными.

Табунщик строен, широк в, плечах, ноги у него сильные, а грудь выпуклая, могучая. Лицо цвета позолоченной бронзы, рот, нос и брови само совершенство; маленькие чёрные глаза блестят, словно угольки, чёрные усы сами задираются вверх, чёрные как смоль волосы крупными волнистыми прядями спадают на плечи.

Джо Аберкромби

Лошади приветствуют друг друга громким весёлым ржанием. Табунщик первым окликает своего приятеля:

Отчаянная

Шай[1] ударила лошадь пятками, передние ноги той подогнулись, и, прежде чем стало ясно, в чем дело, она и ее седло пожелали друг другу всего самого наихудшего.

— Здорово, дружище! Что так рано поднялся? Или ты совсем спать не ложился?

Наверху у нее был краткий миг, чтобы оценить ситуацию. Судя по этой краткой оценке, ситуация так себе — и надвигающаяся земля не дала времени подумать еще. Шай изо всех сил постаралась перекатиться при падении — так же она старалась во всех своих неудачах — но вскоре земля ее раскрутила, избила и с глухим ударом бросила в высохший от жары куст.

— Здорово, приятель. Нет, спал. А кто убаюкал, тот и разбудил вовремя.

Пыль осела.

— Откуда держишь путь?

— Да вот с матайского хутора. Заезжал к ветеринару.

Она улучила миг, чтобы перевести дух. Потом еще один, чтобы постонать, пока мир прекращал крутиться. А потом еще, чтобы осторожно подвигать рукой и ногой, ожидая характерной вспышки боли, которая бы означала, что что-то сломано, и жалкая тень ее жизни вскоре растворится в сумерках. Она бы даже порадовалась, если б это означало, что она может лечь и больше не убегать. Но боли не было. Во всяком случае, не больше обычного. И раз жалкая тень ее жизни пока еще не растворилась, она все еще ждала приговора.

Вся в царапинах и синяках, покрытая пылью, Шай поднялась, выплевывая песок. За эти несколько месяцев она изрядно наглоталась песку, и у нее было мрачное предчувствие, что этот раз не последний. Ее лошадь лежала в нескольких шагах, покрытый пеной бок вздымался, передние ноги были черны от крови. Стрела Нири попала ей в плечо. Недостаточно глубоко, чтобы убить, или даже сильно замедлить, но достаточно глубоко, что рана кровоточила при быстрой езде. А с ее яростной скачкой это убило лошадь так же верно, как стрела в сердце.

— К ветеринару? Ну, тогда приканчивай своего Белолобого.

Было время, когда Шай любила лошадей. В то время — хотя она считала себя трудной в общении с людьми, и по большей части так оно и было — она необычайно мягко относилась к животным. Но то время давным-давно прошло. Нынче в Шай было не много мягкого — ни в теле, ни в разуме. Так что она не стала утешать лошадь своей ласковой рукой, и, оставив ее выдыхать последние остатки красной пены, побежала к городу, сначала нетвердо, но быстро разогреваясь. У нее было много практики в беге.

— А зачем мне его приканчивать?

Слово «город», наверное, было преувеличением. Там было шесть зданий, и для двух или трех слово «здание» было бы слишком шикарным. Все они были из необструганного дерева и совершенно без прямых углов, высушенные солнцем, обшелушенные дождем, запыленные, скопленные вокруг грязной площади и обвалившегося колодца.

— А затем, что его обогнала докторская кляча. С добрых полчаса назад я видел, как он тащился в своей бричке к матайскому загону.

Самое большое здание было похоже на таверну, бордель или факторию — а скорее, на все сразу. Шаткая вывеска все еще цеплялась за доски над дверьми, но надпись стерлась ветром до нескольких бледных полосок краски. «Ничто, нигде», гласила она теперь. Вверх по ступенькам, через одну; босые ноги заставляли скрипеть старые доски; кипели идеи того, что она будет играть, когда войдет. Какую правду открыть, и какой ложью приправить, чтобы рецепт был наиболее подходящим.

— Ну, это ты брось, дружище! Твой гнедой тоже частенько плетётся позади сивого осла старшего чабана.

«Меня преследуют!». Задержала дыхание в дверях, стараясь изо всех сил не выглядеть отчаявшейся — на самом деле, выдающихся достижений в этой роли у нее не было ни в этот момент, ни за последние двенадцать месяцев.

— Ишь, какая красивая жёлтая роза у тебя на шляпе, приятель!

«Трое ублюдков!». А затем — если никто не узнает ее по объявлениям об ее аресте — «Они пытались меня ограбить!». Это факт. Не стоит уточнять, что она сама вместе с этими тремя украла деньги в новом банке в Хоммено. И с ними был еще один, ныне пойманный и повешенный властями.

— Видно, я её заслужил.

«Они убили моего брата! Они пьяны от крови!». Ее брат был в безопасности дома, где и она бы хотела быть, а если ее преследователи и были пьяны, то, скорее всего, как обычно, от дешевого пойла. Но она бы выкрикнула это с маленькой трелью в голосе. Шай, когда было надо, могла выдавать те еще трели. Она тренировалась в этом до тех пор, пока не стало получаться отлично. Она представила посетителей, вскакивающих на ноги, в стремлении помочь женщине в беде. «Они подстрелили мою лошадь!» Следовало признать, не было очень уж похоже, что кто-нибудь, упорный настолько, чтобы жить здесь, бросится в тяготы рыцарства, но может хоть однажды судьба протянет ей руку успеха.

Однажды это точно случится.

— Смотри не пожалей потом, что заслужил.

Она осторожно прошла в дверь таверны, открыв рот, чтобы подать байку, и замерла.

Там было пусто.

С этими словами табунщик угрожающе поднял кулак, широкий рукав его рубашки откинулся до плеча, обнажив загорелую мускулистую руку. Затем оба пришпорили коней и поскакали каждый своей дорогой.

Никого и ничего, и уж точно, черт возьми, никаких рук успеха. В пустом общем зале ни следа мебели. Узкая лестница и балкон вдоль левой стены; двери наверху зияли пустотой. Светлые щели всюду, где восходящее солнце отыскало множество прорех в раскалывающихся досках. Возможно, лишь ящерица юркнула в тенях — в которых не было недостатка — и невиданный урожай пыли, сереющей на всякой поверхности, залезшей во все углы. Мгновение Шай стояла, моргая, затем бросилась назад по шаткому крыльцу и побежала к следующему зданию. Когда она толкнула дверь, та свалилась с ржавых петель.

Здесь даже крыши не было. Не было даже пола. Лишь голые стропила и беспечные розовеющие небеса над ними, а снизу голые балки и земля, в точности такая же бесплодная, как и земля на много миль снаружи. На обвалившемся колодце не было веревки. Не было видно никаких животных — за исключением ее мертвой лошади, которая лишь подчеркивала запустение.

Теперь шагнув назад на улицу, когда ее зрение было не затуманено надеждой, она увидела. В окнах не было ни стекол, ни даже вощеной бумаги.

2

Это был высушенный труп города, давно мертвого.

Пастух трусил рысцой к загону. На горизонте уже начали вырисовываться замские холмы, небольшая роща акаций и колодец с тремя журавлями. Но ехать до них ещё далеко. Парень снял со шляпы предательскую жёлтую розу и, завернув её в красный платок, спрятал в завязанном рукаве бурки.

Шай стояла в этом покинутом месте, на босых ногах, и порывалась убежать куда-нибудь еще, но не знала куда. Одной рукой она обхватила себя за плечо, а пальцы на другой дрожали и дергались. Она кусала губу и быстро всасывала воздух через щель между передними зубами.

Табунщик же внезапно изменил направление и, пришпорив своего коня, поскакал туда, где над рекой Хортобадь, несущей свои воды по гладкой, как море, безбрежной степи, низко нависла синеватая дымка тумана. Он спешил отыскать кустик, на котором недавно цвела та жёлтая роза.

Момент был хреновый, даже по последним меркам. Но если она что и выучила за последние несколько месяцев, так это то, что всегда может стать еще хреновей. Оглянувшись туда, откуда приехала, Шай увидела поднимающуюся пыль. Три маленьких серых следа двигались по серой земле.

Ведь на всю хортобадьскую степь есть только один-единственный куст жёлтой розы, и растёт он в саду корчмаря. Говорят, его завёз сюда из Бельгии какой-то иностранец. Удивительные это розы: они распускаются на троицын день, цветут всё лето и даже в канун рождества стоят ещё в полном цвету. Они жёлтые, как чистое золото, а запах их скорее напоминает запах муската, нежели розы. Эх, немало людей, вдохнувших аромат этих цветов, теряли головы. Девушку, которая срывала и раздаривала розы, тоже прозвали Жёлтой Розой.

— О, черт, — прошептала она, и сильнее куснула губу. Достала столовый нож из-за пояса и вытерла маленькую полоску металла о грязную рубашку, словно это могло как-то уравнять шансы. Шай говорили, что у нее богатое воображение, но даже если и так, сложно было представить более бесполезное оружие. Она бы рассмеялась, если бы не была на грани плача. Теперь она подумала, что в последние несколько месяцев она слишком часто была на грани плача.

Никто не знал, как попала она к старому корчмарю. Жены у него не было. Наверное, ему просто подкинули ребёнка. Старик оставил девочку у себя, вырастил её, и расцвела она, словно прелестный, стройный цветок. Лицо её не было румяным, как у других девушек; смуглое, чуть-чуть желтоватое, оно казалось прозрачным, но отнюдь не производило впечатления болезненного: в нём играла жизнь, и когда девушка улыбалась, лицо её как бы излучало свет. Смеющийся рот, уголки которого приподымались кверху, прекрасно гармонировал с большими синими глазами. Впрочем, трудно сказать, синие они были или чёрные, ибо человек, заглянувший в них, забывал всё на свете. Свои чёрные локоны она перевязывала жёлтой лентой: ей-то уж не приходилось смазывать волосы соком айвы, чтобы они вились, как это делают другие девушки.

Как до этого дошло?

А сколько она знала песен! И как хорошо пела их, когда ей хотелось. Она пела, когда у неё было легко на сердце, пела, когда ей было грустно: для всякого настроения была своя песня. Крестьянская девушка не может жить без песни: с песней легче работается, быстрее бежит время, короче становится путь.

Вопрос скорее для брошенной девчонки, чем для рецидивистки, за которую назначена награда в четыре тысячи марок. Но все же, она не прекращала его себе задавать. Та еще отчаянная преступница! Она стала экспертом по части отчаяния, но прочее оставалось загадкой. Горькая правда была в том, что она отлично знала, как до этого дошло — так же, как и всегда. Одна беда вплотную следовала за другой, так что она просто отскакивала от них, стукаясь, как мотылек о фонарь. Второй обычный вопрос вплотную следовал за первым.

Что же теперь, блядь, делать?

Едва начинало светать, а в огороде уже звенел её голосок: она полола.

Она втянула живот — не то чтобы там было что втягивать — и вытащила за тесемку сумку. Монеты внутри звякнули тем особым звоном, который издают только деньги. Две тысячи марок серебром, плюс-минус. Можно было подумать, что в банке будет намного больше — хотя те говорили вкладчикам, что у них всегда пятьдесят тысяч на руках — но похоже, банкам можно верить не больше, чем бандитам.

Старый корчмарь уже отошёл от дел. Гостей обслуживала девушка: она подаёт вино, стряпает, ведёт счёт деньгам. Старик же занимался своими пчёлами — они как раз роились.

Она засунула руку внутрь, вытащила пригоршню монет и бросила деньги на улицу, оставляя их блестеть в пыли. Она сделала это, как и многое в эти дни — вряд ли осознавая почему. Может, она ценила свою жизнь больше, чем две тысячи марок, даже если больше никто не ценил. Может, она надеялась, что они просто возьмут серебро и оставят ее в покое, хотя, что бы она стала делать, если б осталась в этом трупе города — без лошади, без еды, без оружия — она не думала. Определенно, она не продумала весь план, или, по крайней мере, не составила такой план, в котором у нее осталось бы достаточно воды. Слабое планирование всегда было ее проблемой.

Но вот со двора донёсся стук копыт и раздался приветливый лай собак: так они обычно встречают знакомого.

Она разбрасывала серебро, словно семена на ферме матери, в милях, годах и дюжине жестоких смертей отсюда. Кто бы мог подумать, что она будет скучать по ней? Скучать по хилому домику, и поломанному сараю, и по заборам, которые постоянно надо чинить. По упрямой корове, которая не давала молока, и по упрямому колодцу, который не давал воды, и по упрямой земле, на которой буйно росли лишь сорняки. По упрямой маленькой сестре и по брату. И даже по большому, покрытому шрамами простофиле Ламбу[2]. Шай многое отдала бы теперь, только чтобы услышать пронзительный голос матери, снова проклинающей ее. Она тяжело вдохнула, ее нос болел, глаза резало, она вытерла их потертым рукавом. Нет времени на слезоточивые воспоминания. Теперь перед теми тремя неотвратимыми следами пыли она видела три темные точки всадников. Она отшвырнула пустую сумку, побежала к таверне и…

— Клари! Выходи! Ты что, не слышишь? Собаки лают, гость приехал. Да угости его как следует.

— А! — Она перескочила через порог, и босая подошва ее ступни наткнулась на шляпку гвоздя. Мир тот еще задира, это факт. Даже когда большие неудачи угрожают свалиться тебе на голову, мелкие улучают каждую возможность, чтобы впиться тебе в пальцы ног. Как бы она хотела, чтобы у нее был шанс схватить ботинки. Сохранить крупицу достоинства. Но у нее было лишь то, что было. Ни ботинок, ни достоинства. И сотня больших пожеланий не стоила одного маленького факта — как Ламб занудно бубнил ей всякий раз, когда она проклинала его и свою мать, и свою долю в жизни, и клялась, что наутро сбежит.

Оправив пёструю широкую юбку, подоткнутую для работы в огороде, девушка надела туфли с бантиками, ополоснула из лейки руки, вытерла их передником и, сняв его, осталась в другом, чистом, на поясе которого висел ключ от буфета. Затем она сняла с головы пёстрый платок, послюнявила ладони и, пригладив волосы на висках, прикрепила розу, сорванную с вечно цветущего куста.

Шай вспомнила, какой была тогда, и захотела, чтоб у нее появился шанс вмазать той себе по лицу. Но вмазать себе по лицу она сможет, когда выберется отсюда.

— Опять срываешь розы? А если там только жандарм?

Вереница других жаждущих кулаков была раньше на очереди.

Что значит «только»? Разве к киверу жандарма нельзя приколоть розу? Или, может быть, он не достоин такой награды?

Но в питейном зале, у самого конца длинного стола, сидел, конечно, не жандарм, а удалой табунщик Шандор Дечи.

Она поспешила по ступенькам, немного хромая, и много чертыхаясь. Добежав до верха, она заметила, что оставляла через ступеньку кровавые следы. Она было почувствовала себя чертовски хреново оттого, что блестящий след ведет прямо к ее ногам, но тут сквозь панику просочилось что-то вроде идеи.

Табунщик громко стукнул пустой бутылкой по столу и с хмурым достоинством бросил вошедшей девушке:

Она шагнула на балкон, убедившись, что кровавый след ее ступни отпечатался на досках, и вошла в заброшенную комнату в конце. Затем подняла ступню, сильно сжала рукой, чтобы остановить кровотечение, попрыгала назад тем путем, что и пришла, и зашла в первую дверь, рядом с лестницей, вжавшись в тени внутри.

— Принеси вина.

Жалкие потуги, конечно. Столь же жалкие, как ее босые ступни и ее столовый нож, и ее добыча в две тысячи марок, и ее мечты о возвращении домой, в жопу мира, которую раньше она больше всего на свете мечтала покинуть. Мало шансов, что те три ублюдка поведутся на это, какими бы тупыми они не были. Но что еще она могла поделать?

Завидев парня, Клари вскрикнула и всплеснула руками:

Когда ставки низкие, приходится играть на неравных шансах.

— Шандор Дечи! Неужто ты вернулся? Шандор! Милый мой, дорогой!

Ее единственной компанией было ее собственное дыхание, эхом отдающееся в пустоте, тяжелое на выдохе, рваное на вдохе, почти болезненное в горле. Дыхание человека, напуганного почти до непроизвольного испражнения и без каких-либо идей. Она просто не видела выхода. Если когда-нибудь она сможет вернуться на ферму, то будет выпрыгивать из постели каждое утро, что проснется живой, и будет танцевать, и целовать мать в ответ на каждое проклятие, и никогда не будет огрызаться на сестру или высмеивать Ламба за трусость. Она пообещала это, а потом пожелала быть одной из тех, кто сдерживает обещания.

— Я сказал, принеси вина, — резко повторил табунщик и подпёр кулаком склонённую голову.

Она услышала звук лошадей снаружи, подползла к окну, из которого была видна половина улицы, и посмотрела вниз так осторожно, словно смотрела в ведро со скорпионами.

— Так вот как ты желаешь мне доброго утра после долгой разлуки?

Эти слова заставили Шандора опомниться. Он ещё не забыл, что такое вежливость; снял шляпу и положил её на стол.

Они были здесь.

— Доброе утро, барышня!

На Нири было старое грязное шерстяное одеяло, перевязанное в талии веревкой. Его жирные волосы торчали во все стороны. В одной руке он держал поводья, в другой лук, которым он подстрелил лошадь Шай. Лезвие тяжелого топора, висевшего на его ремне, было настолько же тщательно вычищено, насколько все остальное в его отвратительном виде было запущено. Додд низко натянул помятую шляпу, и, раболепно ссутулившись, сидел в седле, как всегда рядом со своим братом, словно щеночек, ожидающий оплеухи. Шай была бы рада прямо сейчас отвесить вероломному болвану такую оплеуху. На закуску. И наконец, Джег. Он сидел прямо в своем длинном красном плаще; запачканные полы были расстелены на крупе его здоровой лошади; на лице, когда он осматривал здания, была жадная усмешка. Высокая шляпа, из-за которой он думал, что выглядит важно, торчала на его голове слегка набекрень, словно труба сожженной фермы.

— М-е-е-е! — передразнила его девушка, высунув кончик розового языка, и пошла к прилавку, строптиво передёрнув плечами и покачивая бёдрами. Возвратись с вином, она поставила его перед табунщиком и дрогнувшим голосом спросила:

Додд указал на монеты, разбросанные по грязи вокруг колодца, пара из которых мерцала на солнце.

— Почему ты назвал меня барышней?

— Она оставила деньги.

— А потому, что ты и есть барышня.

— Я и раньше была ею, но ты мне этого не говорил.

— Похоже на то, — сказал Джег. У него голос был грубым, а у его брата мягким.

— То было раньше.

— Ублюдки, — прошипела Шай, проклиная день, когда связалась с ними. Но с кем-то ведь нужно связаться, так? И выбирать можно только из того, что есть.

— Вот тебе вино. Что ещё угодно заказать?

Джег потянулся, глубоко вдохнул и смачно плюнул, потом достал свой меч. Ту самую саблю, чьей хитрожопой плетеной гардой он так гордился. Которую, как он говорил, он выиграл на дуэли с офицером Союза. Но Шай знала, что он ее украл, как и большую часть всего, чем владел. Как она высмеивала его за этот дурацкий меч. Хотя, она бы не возражала, будь он сейчас у нее в руке, а у Джега лишь ее столовый нож.

— Спасибо. Там видно будет.

Девушка, прищёлкнув от досады языком, села рядом с парнем на кончик длинной скамейки.

— Смоук[3]! — взревел Джег, и Шай вздрогнула. Она понятия не имела, кто выдумал ей эту кличку. Какой-то шут написал на объявлениях об ее аресте, а теперь все ее так называли. Может быть, из-за ее склонности исчезать как дым. Хотя возможно из-за ее склонности вонять как дым, впиваться глотки людей, и уносится с ветром.

Шандор взял бутылку, поднёс её ко рту и, не отрываясь, осушил до дна, а потом с такой силой хватил ею о каменный пол, что она разлетелась вдребезги.

— Смоук, выходи! — голос Джега отражался от мертвых стен зданий, и Шай немного отклонилась в темноту. — Вылезай, и мы не будем бить тебя слишком сильно, когда найдем!

— Зачем ты разбил бутылку? — робко спросила девушка.

— Чтобы после меня никто не пил из неё.

Не похоже, что они собирались взять деньги и свалить. Они хотели награду и за нее. Она прижала язык к щели между зубами и выдохнула:

С этими словами он швырнул на стол три красненьких (так называли в народе красные десятикрайцаровые ассигнации). Две — за вино, одну — за бутылку.

— Хуесосы.

Девушка покорно взяла веник и вымела осколки, затем (она-то знала правила!) подошла к прилавку, захватила другую бутылку и поставила её перед табунщиком. Снова подсев к нему, она попыталась заглянуть ему в глаза. Но Шандор надвинул шляпу на лоб. Тогда Клари сняла её у него с головы и стала прикалывать к её шёлковой ленте свою жёлтую розу.

Есть тип людей, которым чем больше даешь, тем больше они хотят.

Парень вырвал шляпу у неё из рук:

— Придется пойти и взять ее, — услышала она голос Нири в тишине.

— Оставь свою розу тому, кто её больше достоин.

— Ага.

— Шандор! Ты хочешь довести меня до слёз?

— Я говорил, что придется лезть за ней.

— Твои слёзы ничего не стоят, они фальшивые. У тебя даже молитва и та притворная. Разве сегодня на рассвете ты не прицепила розу к шляпе Ферко Лаца?

— А ты наверное штаны обоссал от радости, что так вышло, да?

Девушка не только не покраснела, а стала ещё бледнее.

— Шандор! Ей-богу, я не…

— Говорил же, что придется ее схватить.

Но она не договорила: парень внезапно зажал ей рот рукою.

— Так прекращай болтать и сделай.

Раздался вкрадчивый голос Додда:

— Хоть бога-то не поминай. А откуда, у тебя золотые серёжки в ушах?

— Слушай, деньги здесь, мы могли бы наскрести их и свалить, незачем…

Девушка рассмеялась:

— Неужели ты и я действительно вылезли на свет между одними и теми же ногами? — усмехнулся Джег на своего брата. — Ты тупейший ублюдок.

— Ах ты чудак! Ведь это же те самые серебряные серёжки, которые ты подарил мне, только я отдала их позолотить мастеру в Уйвароше.

— Тупейший, — сказал Нири.

Услышав это, табунщик взял обе руки девушки в свои и нежно сказал ей:

— Думаешь, я оставлю четыре тысячи марок воронам? — сказал Джег. — Ты скребись тут, а мы объездим кобылку.

— Где она, как думаешь? — спросил Нири.

— Клари, милая моя! Я больше не буду называть тебя барышней. Только умоляю тебя — не лги мне. Я ненавижу ложь. Говорят, «собака брешет». А ведь собака не брешет, она лает, и лает по-разному: когда в дом заберётся вор, когда возвращается хозяин, когда чует опасность. Она не ошибается и не путает одного с другим. Собака правдива. Лгать умеет только человек. Вот это настоящий брёх. Мне всегда не по душе была ложь. У меня язык не поворачивается говорить неправду. Да и не к лицу это настоящему мужчине. Хуже нет, если мужчина говорит неправду, как мальчишка из страха перед трёпкой. Помнишь, прошлой осенью здесь были вербовщики и всех нас, степняков, забирали в солдаты. Хозяева наши из города хотели оставить нас, пастухов, дома, при гуртах и табунах, так как им без нас туго бы пришлось. Они подкупили призывную комиссию. Фельдшера каждому из нас нашёптывали, на какую хворь нам надо жаловаться, чтобы нас отпустили вчистую. Ферко Лаца поддался на уговоры. Он притворился, что глух, как тетерев, и уверял, будто не услышит даже звука трубы. Я чуть не сгорел со стыда за него. Ферко отпустили домой, хотя он прекрасно слышит — по мычанию коровы ночью, в полной темноте, может определить: чужая ли приблудилась к стаду, или своя ищет отбившегося телёнка. Здорово врал, сукин сын. Когда наступила моя очередь, фельдшер с ног до головы осмотрел меня и выдумал, что у меня неправильно бьётся сердце. «Если оно и бьётся неправильно, — ответил я, — то виновато в этом не сердце, а та жёлтая роза, что растёт в хортобадьской корчме». Господа всё старались внушить мне, чтобы я согласился с доктором, будто у меня «расширение сердца». «Да нет же, — сказал я им, — моё сердце вовсе не расширенное. В нём умещается только одна маленькая-премаленькая девушка. Нет во мне никакой хвори!» И меня забрали в солдаты. Зато с почтением отнеслись: даже не остригли, а прямо послали в Мезёхедьеш служить при войсковом табуне. Полгода спустя хозяева из города внесли за меня тысячу форинтов выкупа, чтобы я только вернулся к своему дикому табуну, где был очень нужен. Эту тысячу форинтов я им отработаю, а врать, как Ферко Лаца, всё равно не буду.

— Я думал, ты у нас крутой охотник?

Клари попыталась высвободить свои руки и отделаться шуткой:

— В диких землях, но мы же не в диких землях.

— Эх, Шандор, милый, ну и речист же ты стал на императорских хлебах. Тебе теперь только легатом быть и проповедовать по воскресеньям в Балмазуйвароше.

Джег поднял бровь, глядя на пустые лачуги.

— Ты, пожалуйста, не изворачивайся, не притворяйся. Я знаю, что у тебя на уме: мы, мол, девушки, слабый народ, у нас только и оружия, что враньё; это для девушки то же, что для зайца быстрые ноги, а для птицы крылья. Но я ведь не из тех, кто обижает слабого. По мне, пусть себе заяц сидит в кустах, а птица в своём гнезде: я их не спугну. И правдивой девушке худого слова не скажу, взглядом не обижу. А вот если ты станешь врать, у меня будет такое чувство, словно ты выкрасила свои красивые бледные щёчки венскими румянами. Посмотри на розу, что у тебя в руках, она едва распустилась, но стоит мне дохнуть на неё своим горячим дыханием — и она раскроется, лепесток за лепестком. Будь же и ты для меня такой жёлтой розой, раскрой мне свою душу, раскрой своё сердце, и что бы ты мне ни сказала, я не рассержусь на тебя, поверь мне, как бы ты ни изранила своими словами моё сердце.

— Это, по-твоему, высшее проявление цивилизации что ли? — Они посмотрели друг на друга, пыль заклубилась у их ног и снова успокоилась.

— Она где-то здесь, — сказал Нири.

— А что ты мне дашь за это?

— Думаешь? Как хорошо, что со мной лучший самопровозглашенный остроглаз к западу от гор, так что я не пропущу ее мертвую лошадь в десяти, блядь, шагах отсюда. Да, она где-то здесь.

— Всё, что останется у меня от сердца.

— Где, как думаешь? — спросил Нири.

Клари знала привычки Шандора: на рассвете вино он обычно закусывает салом с паприкой и булкой. Она поставила всё это перед ним. Табунщик не отказывался: вытащил из-за голенища острый нож с рукояткой, украшенной звёздочками, и, отрезав ломоть хлеба и кусок сала, принялся за еду. В открытую дверь вбежала овчарка, виляя хвостом, подошла к табунщику, потёрлась мордой о его колени, затем, усевшись подле него и заглядывая ему в глаза, приветливо заворчала и громко зевнула.

— А ты где бы был? — Нири посмотрел на здания, и Шай отпрянула, когда его прищуренные глаза повернулись к таверне.

— Даже пёс, и тот тебя узнал.

— Вон там, наверное, но я не она.

— Конечно, ты не она, блядь. Знаешь, что я скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Если бы ты был ей, мне ни хуя не пришлось бы ее сейчас искать, а?

— Собака всегда остаётся верной, не то что девушка.

Снова молчание, снова пыльный порыв ветра.

— Эх, Шандор, Шандор! Жаль, что ты не сумел хоть немножко солгать, когда это нужно было. Тебя бы не взяли в Мезёхедьеш военным табунщиком. Не след оставлять девушку одну; нехорошо, когда цветущая сирень свисает через забор. Понравится она кому-нибудь, её и сорвут.

— Наверное, нет, — сказал Нири. Джег снял свою высокую шляпу, поскреб ногтями потные волосы, и напялил ее набекрень обратно.

От этих слов парень чуть не поперхнулся; кусок уж не шёл ему в горло. Он бросил хлеб собаке, и та немедленно его подхватила.

— Ты смотри там, я посмотрю в соседнем. Только не убей суку, ага? Это половина награды.

— Это ты верно сказала…

Шай осторожно отошла в тень, чувствуя, как пот щекочет под рубашкой. Быть пойманной в этой никчемной жопе мира. Этими никчемными ублюдками. С босыми ногами. Она этого не заслуживала. Все, что она хотела, это быть кем-то стоящим. Не быть никем, забытой в день смерти. Теперь она понимала, как тонка грань между недостатком острых ощущений и их охрененным избытком. Но, как и большинство ее увечных прозрений, это снизошло слишком поздно.

— Знаешь, как поётся в песне: «Если ливень девушку застигнет, парень буркой девушку укроет».

Она всосала воздух через щель между зубами, и услышала, как Нири скрипит по доскам в общем зале. Возможно, еще был слышен металлический стук его большого топора. Она вся дрожала. Чувствовала себя такой слабой, что едва могла держать нож, не говоря о том, чтобы размахивать им. Может, пришло время сдаваться. Выбросить нож в дверь и сказать: «Я выхожу! Проблем не будет! Вы победили!». Улыбнуться, кивнуть и поблагодарить их за предательство. И за их милые рассуждения, когда они будут выбивать из нее дерьмо, или хлестать ее, или сломают ноги, или чем там еще они будут развлекаться на пути к ее виселице.

— Я и дальше знаю: «Тихо девушка за парнем пошла, на нём бурка тюльпанами расшитая была». Пошла вон, псина! Ты тоже всем виляешь хвостом, когда почуешь сало.

Во дворе заржал конь. Клари вышла и немного погодя вернулась.

А виселиц она в жизни повидала, и никогда не получала от них удовольствия. Стоишь связанной, пока они зачитывают твое имя и преступления, надеешься на последнюю отсрочку, которой не будет. Петля плотно затянута, молишь о пощаде, или выкрикиваешь проклятия, совершенно без разницы. Пинаешься в никуда, язык вываливается, ты обгадишься на потеху отбросам, которые ничуть не лучше тебя. Она представила Джега и Нири, в ухмыляющейся толпе, смотрящих, как она исполняет танец вора на конце веревки. Вероятно, наряженных в еще более нелепые одежды, которые они купят на полученную награду.

— Куда ты ходила?

— Хуй вам, — выдохнула она в темноту. Ее губы сердито скривились, когда она услышала, как нога Нири ступает на нижнюю ступеньку.

— Отвела твоего коня в конюшню.

В Шай была чертовски упрямая черта. С младенчества, когда кто-то говорил ей, как все будет, она немедленно начинала думать, как сделать все наоборот. Мать всегда называла ее упрямым мулом и винила во всем кровь духов. «Это все твоя чертова кровь духов», — словно это Шай сама решила быть на четверть дикарем, а не ее мать стала трахаться со скитальцем полу-духом, который оказался — что неудивительно — никудышным пьяницей.

— А кто тебя просил?

— Я же всегда так делала.

Шай точно будет сражаться. Нет сомнений, что она проиграет, но точно будет сражаться. Она заставит этих ублюдков убить ее и, по крайней мере, украдет у них половину награды. Не ждешь, что подобные мысли успокоят руку, но ее руку успокоили. Маленький ножик все еще трясся, но теперь от того, что она его крепко сжимала.

— А теперь будет не так. Я сейчас же поеду дальше.

Для человека, который называл себя великим охотником, у Нири была проблема с соблюдением тишины. Шай слышала, как он дышит носом, остановившись на вершине лестницы, так близко, что можно было бы до него дотронуться, если б между ними не было стены из досок.

— Даже не перекусишь? Не по вкусу тебе сало и булка? Избаловался, видно, на императорских харчах? Ну, ладно уж, сейчас я принесу тебе кое-что получше.

Доска застонала, когда он переместил свой вес; все тело Шай напряглось, каждый волосок вздыбился. Затем она увидела его — на нее сквозь дверной проем он и не взглянул. В его руке был топор, и смерть была в его глазах. Но он крался по балкону следуя кровавым отпечаткам ноги, и натянутый лук указывал совершенно в другую сторону.

Клари открыла буфет и вынула оттуда тарелку с жареным цыплёнком. Она знала, что холодный жареный цыплёнок в сухарях — любимое лакомство табунщика.

Получив подарок, Шай всегда хватала его обеими руками, а не раздумывала, кого поблагодарить. Она бросилась на Нири сзади, сжав зубы, и низкий рык вырвался из ее горла. Он быстро повернул голову, показались белки его глаз, а вслед за ними лук, наконечник стрелы блеснул тем светом, что нашелся в этом заброшенном месте.

— Это чьи объедки? — недоверчиво спросил Шандор.

Она низко пригнулась и схватила его за ноги, сильно ударив плечом в бедро, заставив его заворчать; ее руки плотно сцепились под его задницей, и неожиданно ей в нос ударила вонь от лошади и его пота. Тетива спустилась, но Шай уже выпрямлялась, рычала, кричала, надрывалась и — хотя он был здоровым — она подняла Нири через перила, так же ловко, как поднимала мешки с зерном на ферме ее матери.

— Если у тебя голова на плечах, то зачем спрашиваешь? В корчме бывают гости. Кто платит, тому и цыплят жарю.

На мгновение он завис в воздухе, его глаза и рот были широко раскрыты от изумления, затем он с хриплым возгласом упал и с треском провалился через доски внизу.

— Значит, важные гости были здесь ночью?

— Да, важные: два господина из Вены и два — из Дебрецена. Веселились до двух часов ночи, а потом уехали. Если не веришь, вот тебе книга постояльцев, смотри.

Шай моргнула, не в силах поверить. Кожу на голове жгло, она потрогала ее пальцем, почти ожидая нащупать стрелу, торчащую прямо из мозгов. Но повернулась и увидела стрелу в стене позади нее — на взгляд Шай, значительно более удачный исход. Липкая кровь в ее волосах капала на ее лоб. Возможно, ее поцарапал лук. У нее появился бы шанс спастись, заполучи она его. Она шагнула в сторону лестницы, и замерла. В дверях стоял Джег, и его меч был длинной черной кривой на фоне солнечного света с улицы.

— Да я и так поверю.

— Смоук! — взревел он, и она как кролик побежала по балкону, по своим кровавым следам, в никуда, слыша, как тяжелые сапоги Джега стучат по ступеням. Она ударила дверь плечом и вывалилась на свет, на другой балкон позади здания. Вскочила босой ногой на низкие перила — лучше положиться на свою упрямую черту и надеяться, что она как-нибудь вынесет, чем остановиться и подумать — и прыгнула. Бросилась, извиваясь, на ветхий балкончик здания через узкую улочку, словно махание руками и ногами как в припадке могло пронести ее дальше.

Табунщик принялся уписывать цыплёнка.

Она схватилась за перила, с размаху ударилась ребрами по дереву, соскользнула вниз, постанывая, вцепляясь, отчаянно стараясь подняться и перевалиться через перила; почувствовала, как за что-то схватилась и…

Большой серый кот, умывавшийся на лежанке, вдруг навострил уши, встал, потянулся, выгнул дугой спину и, спрыгнув на пол, подошёл к Шандору. Поточив коготки о голенища его сапог (словно измеряя, глубок ли будет снег зимой), он вскочил к нему на колени, сильно потёрся головой об его руку, затем улёгся и ласково замурлыкал.

И со стоном истязаемого дерева сгнившие от непогоды перила балкона оторвались от здания.

— Видишь? Даже кошка к тебе ласкается.

И снова Шай получила краткий миг, чтобы обдумать ситуацию. И снова ситуация была так себе. Она только начала вопить, когда ее заклятый враг, земля, догнала ее — как земля всегда и поступает — согнула ее левую ногу, скрутила, ударила в бок и выбила из нее дух.

— Так я же не спрашиваю её, на чьих коленях вчера она мурлыкала! Сколько с меня за эти объедки?

Шай закашлялась, застонала и выплюнула песок. Слабым утешением было то, что она оказалась права насчет песка во рту в прошлый раз — что тот раз не будет последним. Она увидела Джега на балконе, с которого спрыгнула. Он сдвинул шляпу на затылок, хихикнул и нырнул обратно.

— Ничего. За них уже заплатил другой. Куда же ты так спешишь?

— На матайский хутор. Везу письмо доктору.

У нее в руках все еще был кусок перил, сгнивший насквозь. Как ее надежды. Она отбросила его и откатилась, снова ожидая боли, которая означала бы, что ей конец. И снова не дождалась. Она могла двигаться. Пошевелила ступнями и поняла, что может встать. Но подумала, что лучше с этим повременить. Шансы были, и ей надо было лишь снова ими воспользоваться.

— Ты его дома не застанешь. В три часа утра он был здесь: искал приезжих господ и, узнав, что они уже уехали, отправился на своей бричке вслед за ними в замскую степь. Венские господа приехали купить гурт скота у дебреценских хозяев. Один из них конюший какого-то моравского графа — граф собрался там, у себя, разводить наш альфёлдский скот. А другой приезжий — художник, немец. Он меня зарисовал к себе в альбом, а потом и пастуха.

С трудом она выползла из кучи обломков древесины у стены. Ее тень вытянулась в сторону двери. Шай застонала от боли, услышав тяжелые шаги Джега внутри. Она начала отползать на заднице, помогая локтями, волоча одну ногу, маленький ножик был спрятан за запястьем, другая рука вцеплялась в землю.

— Так и пастух был здесь?

— Куда собралась? — Джег, наклонившись, прошел в низкий дверной проем выйдя на узкую улочку. Он был здоровяком, но в тот момент выглядел гигантом. На полголовы выше Шай, даже если б она стояла, и, наверное, почти в два раза тяжелее, даже если б она нынче поела. Он подошел с важным видом, его язык упирался в нижнюю губу, так что она выпятилась, тяжелый меч свисал в его руке. Он наслаждался моментом.

— Ну, конечно, был; его послали проводить господ через хортобадьскую степь к замскому стойбищу.

— Странно только, что пастух ушёл отсюда часом позже, чем те господа, которых ему велели сопровождать.

— Провернула с Нири грязный трюк, а? — он чуть сдвинул край шляпы, чтобы стала видна полоска загара на лбу. — Ты сильнее, чем выглядишь. Хотя этот парень настолько туп, что мог бы свалиться и без посторонней помощи. Со мной ты трюков не провернешь.

— Да ну тебя! Ты допрашиваешь не хуже урядника. Ведь Ферко приходил проститься со мной: он уезжает из наших краёв, и мы больше никогда не увидимся с ним.

Еще посмотрим, но она предпочла бы, чтобы это сказал за нее ее маленький ножик. Даже маленький нож может быть чертовски красноречивым куском металла, если воткнешь его в нужное место. Она оттолкнулась назад, поднимая пыль, так, чтобы выглядело, словно она пытается встать, затем упала назад с хныканьем, когда левая нога приняла на себя ее вес. Было легко притворяться, что она сильно ранена. Она чувствовала, как кровь капает с ее волос и бежит по лбу. Джег шагнул из тени, и низкое солнце осветило его лицо, заставив зажмуриться. В точности, как она и хотела.

В подтверждение того, что она говорила правду, две блестящие слезинки навернулись у неё на глаза, как она ни старалась их скрыть. Табунщик не рассердился на неё за эти слёзы, ведь они были искренними, и, чтобы дать ей возможность вытереть глаза, отвернулся. Он взял в зубы трубку с коротким чубуком, как бы давая понять девушке, что сегодня отнюдь не намерен целоваться.

— Помню день, когда впервые тебя увидел, — продолжал он, наслаждаясь звуком своего блеянья. — Додд примчался ко мне, весь такой возбужденный, и сказал, что встретил Смоук, чье лицо на всех тех объявлениях вокруг Ростода, четыре тыщи марок за ее поимку. Что за байки о тебе болтали! — он ухнул, и она снова отползла, пошевелив левой ногой, убеждаясь, что когда будет надо, та не подведет. — Можно было подумать, что ты демон с мечом в каждой руке, так они шептали твое имя. Представь, как охуенно я был разочарован, когда я обнаружил, что ты всего лишь испуганная девчонка со щелью в зубах, воняющая ссаньем. — Словно сам Джег пах летними лугами! Он сделал еще шаг вперед, и потянулся к ней своей большой рукой. — Ладно, не царапайся, живой ты мне ценнее. Я не хочу…

— Куда же это собрался пастух?

Она швырнула грязь левой рукой, а правой оттолкнулась, вскакивая на ноги. Он замотал головой, рыча оттого, что пыль засыпала его лицо. Он слепо качнулся, а она низко нырнула, и меч просвистел над ее головой; ветер от него взметнул ее волосы, а вес развернул Джега вбок. Левой рукой она схватила развевающиеся полы его плаща, а другой рукой воткнула свой столовый нож ему в правое плечо.

— Его нанимают в Моравию старшим гуртовщиком к тому стаду, которое сегодня отберут в замской степи. Там ему положено шестьсот форинтов годовых жалованья, довольствие и каменный дом. Да и уважать его будут, так как за венгерским гуртом может ухаживать только венгерский гуртовщик. В Моравии он настоящим барином заживёт.

Он сдавленно заворчал, а она вытащила нож и ударила его снова, лезвие разрезало рукав плаща, и руку, и чуть не воткнулось в ее ногу. Она уже снова заносила нож, когда его кулак ударил ее в челюсть, и она покатилась; босые ноги били по земле. Она схватилась за угол здания, и миг повисела там, пытаясь вытрясти искры из глаз. Она видела Джега в шаге или двух; на его сжатых зубах была пена слюны, и он пытался переложить меч из обвисшей правой руки в левую; его пальцы запутались в причудливой медной гарде.

— А ты не поедешь туда с Ферко? Не хочешь стать женой гуртовщика?

— Злой ты человек, знаешь ведь, что не поеду. Я, может, и поехала бы, если б не была привязана к этому степному хутору и к тебе. Ведь лишь тебя я люблю по-настоящему, и ты знаешь это! Я твоя раба.

В экстренных ситуациях Шай умела просто действовать, не размышляя о жалости или о возможных последствиях, и вообще не размышляя. Это умение протащило ее живой через все это говно. И, раз уж на то пошло, окунуло в него в первый раз. Многие достоинства — палка о двух концах, приходится с этим мириться; еще у нее был недостаток слишком много размышлять после поступка — но это другая история. Все просто: если Джег нормально возьмется за меч, она труп. Так что, еще до того, как улица перестала кружиться, она снова напала на него. Он пытался освободить руку, но ей удалось стиснуть ее левой рукой, прижать к нему и выпрямиться, держась за его плащ. А правой рукой она с остервенением била его ножом — в живот, в ребра, снова в ребра. Она рычала на него, а он ворчал на нее с каждым ударом клинка; рукоять стала скользкой в ее ноющей руке.

— Ну, это ты только так говоришь, а сама отлично знаешь, что кого приворожила своими глазами, тот всё равно вернётся к тебе, хоть бы он уехал за тридевять земель. Ты, верно, поишь его зельем, которое заставляет думать о тебе. Ты зашила в его рукав прядь своих волос и притянешь его к себе, будь он даже на краю света. То же ты сделала и со мной. С тех пор как ты обожгла меня взглядом, я сам не свой.

Он схватил ее за рубашку, швы треснули, рукав наполовину оторвался. Когда она снова ударила его, он попытался оттолкнуть ее, но в нем уже не было силы, она лишь отодвинулась на шаг. Теперь ее голова была ясная, она держалась прямо, а Джег зашатался и упал на колено. Она двумя руками высоко подняла нож и воткнула прямо в эту глупую шляпу и сплющила ее, погрузив нож по рукоять в макушку Джега.

— А разве я мало страдала по тебе? Разве заботилась я о том, что со мною будет? Разве не гадала на тебя в ночь под рождество? Разве не носила твоего шёлкового платка, хоть ты и не говорил ничего о свадьбе? Разве я не ревновала, когда ты танцевал с другой девушкой на праздничной ярмарке в Уйвароше или когда увивался вокруг разодетых молодок?

Она отшатнулась назад, ожидая, что он грохнется прямо на лицо. Вместо этого он, шатаясь, поднялся, неожиданно похожий на верблюда, которого она однажды видела на базаре. Поля его шляпы налезли до переносицы, закрыв глаза, а рукоятка ножа торчала прямо вверх.

— Эх, вот если бы ты не прикалывала к его шляпе жёлтую розу!

— Куда ты делась? — слова корежились, будто его рот был полон гравия. — Смоук? — Он отшатнулся в одну сторону, потом в другую. — Смоук? — зашаркал к ней, вздымая пыль; меч свисал с его окровавленной правой руки, кончик царапал полоски в пыли вокруг его ног. Он поднял левую руку — пальцы были вытянуты прямо, но запястье болталось — и начал водить по шляпе, словно что-то попало ему в глаз, и он хотел это вытереть.

— На, вот тебе другая такая же! Давай шляпу, и на ней тотчас будет роза.

— Шмоук? — Одна сторона его лица дергалась, содрогалась, дрожала самым неестественным образом. Или, может быть, это было вполне естественно для человека с ножом в мозгах. — Шмок? — По изогнутым полям его шляпы текла кровь, красные полосы оставались на его щеке, его рубашка наполовину пропиталась ею. Но он продолжал, окровавленная правая рука дергалась, эфес его меча дергался у ноги. — Смо? — Она отходила, пристально глядя на него, ее руки обмякли, и всю ее кожу кололо, и наконец, ее спина уперлась в стену. — Соу?

— Нет! Мне нужна именно та роза, которую ты дала пастуху. И я не успокоюсь, покуда она не будет у меня.

— Заткнись! — И она бросилась на него, обеими руками толкая его назад. Меч выпал из его руки, окровавленная шляпа была все еще пришпилена к голове ее ножом. Он медленно перевернулся на лицо, правая рука шлепала по земле. Он засунул руку под плечо, словно хотел подняться.

Клари, умоляюще сложив руки, начала увещевать парня:

— Ох, — пробормотал он в пыль. И затих.

— Шандор! Голубчик мой! Не говори так! Я не хочу, чтобы вы поссорились из-за меня. Из-за какой-то жёлтой розы…

— Хочешь не хочешь, а этого не миновать. Если мы ещё раз встретимся, один из нас жив не будет.

Шай медленно повернула голову и сплюнула кровь. Слишком часто за последние месяцы рот был полон крови. Ее глаза были влажными, и она их вытерла дрожащей рукой. Она не могла поверить в то, что случилось. Не очень похоже, чтобы она принимала в этом хоть какое-то участие. Кошмар, от которого ей надо было проснуться. Она закрыла глаза, открыла — он все еще лежал там.

— Так ты для этого заставил меня говорить правду? Ты ведь обещал не сердиться на меня.

Шай резко вдохнула и сильно выдохнула, смахнула слюну с губы, кровь со лба, снова вдохнула и выдохнула. Затем подобрала меч Джега, сжала зубы, чтобы сдержать тошноту, которая усиливалась волнами, вместе с пульсирующей болью в челюсти. Черт, как же ей хотелось сесть! Просто остановиться. Но она заставила себя повернуться. Дотащилась до задней двери таверны. До той, через которую чуть раньше вышел Джег, когда был еще жив. Нужна целая жизнь, чтобы сделать человека. И лишь несколько мгновений, чтобы покончить с ним.

— На тебя я не сержусь! Девушки — народ забывчивый, а вот мужчине забывать не положено.

Нири выполз из дыры в полу, образованной его падением, вцепился в свою окровавленную штанину и выглядел от этого весьма расстроенным.

— Ты поймал эту ебаную суку? — спросил он, косясь на дверь.

— Видит бог, я тебя никогда не забывала.

— О, несомненно.

Его глаза расширились, и он попытался подползти к луку, который валялся неподалеку, и все время хныкал. Подойдя ближе, она подняла большой меч Джега, и Нири перевернулся. Его глаза были выпучены от ужаса, в отчаянии он поднял руку. Она со всей мочи ударила по ней мечом плашмя; он застонал, прижимая ее к груди. Потом она ударила его по голове, и закатила его, рыдающего, обратно в дыру в полу. Прошла мимо него, засовывая меч за пояс, подняла лук, вытащила несколько стрел из колчана. Добралась до двери, накладывая на ходу стрелу, и выглянула на улицу.