– Доведение до… – Пауза.

– До самоубийства? Насколько я могу судить, суицидом здесь не пахнет – клиент жив и здоров. – Нервный смешок.

– Но болен. Теперь – болен.

– И в чём нас могут обвинить? Халатность? Использование неправильных средств? А какие в данном случае правильные? У нас есть согласие клиента? Есть. И это самое главное – всё, что сделано, сделано с её полного согласия. – Голос стал много уверенней. – К тому же никто не знает, что мы проводили эксперимент. Общение с ней шло по Сети, записи есть только у нас и их легко уничтожить. У нас могут возникнуть проблемы лишь в одном случае – если её вылечат. Тогда у полицейских появится описание специалиста, к которому она обращалась, правда, только оно. Но даже если нас найдут, я напоминаю о подписанном согласии, в котором она подтверждает, что ей объяснены риски.

Вопросов или возражений не последовало. И после паузы из тех же уст прозвучало:

– Это можно вылечить?

– В теории можно всё.

– Тогда подождём окончания действия наркотика. Если она останется в этом же состоянии – вызовем с её телефона «скорую» и уедем.

– А зачем «скорая»?

– Чтобы нас не обвинили в оставлении без помощи. Такая статья есть.

– Предусмотрительно.

– Чтобы делать то, что делаем мы, нужно хорошо знать не только психиатрию, но и Уголовный кодекс.

На этот раз молчание затянулось. Высказанная мысль требовала очень тщательного обдумывания и взвешивания на очень точных весах, потому что вывод становился решением, которое могло повлиять на дальнейшую жизнь. И следующая фраза прозвучала через две минуты полной тишины.

– Хочешь сказать, что мы продолжим эксперименты?

– Хочу сказать, что мы должны продолжить эксперименты.

– Но этот случай…

– Не бывает стопроцентных методик. Тебе это известно так же хорошо, как мне.

– Но если методика опасна…

– Об опасности предупреждают в разделе «Побочные эффекты».

– Она сошла с ума. Тебе не кажется, что это очень серьёзная «побочка»?

– Не кажется. Мы ведь её не от насморка лечили.

– Пытались лечить.

– Лечили.

– Лечили…

Кажется, решение принято.

– Мы хотели помочь. Искренне хотели. – Очень уверенно, потому что решение принято. – Мы использовали метод, в котором не сомневались. Просто она оказалась слаба, слишком слаба, чтобы методика подействовала на неё так же, как на тебя. Чтобы методика сработала.

20 февраля, понедельник



– Анзоров позвонил сразу после вашего разговора, – рассказал Шиповник, отвечая на вопросительный взгляд Вербина. Отдельного кабинета у подполковника не было, уединяться в совещательной не имело смысла – вот-вот должно было начаться общее собрание отдела, поэтому говорили у стола Шиповника. Негромко.

– То есть перед тем, как открыть дело?

– Да.

– Он правильно поступил.

– Согласен. – Подполковник усмехнулся. – Не сразу, но правильно. Сначала он втянул тебя в расследование.

– Я готов ему простить, Егор Петрович, – ответил Феликс.

– Заинтересовался?

– Не только. – Вербин выдержал короткую паузу. – Анзоров о нашем с ним разговоре что-нибудь говорил?

– В общих чертах.

– Он готов идти до конца, даже если будут грозить неприятностями. Или устраивать их. И это мне нравится.

– Готовность – это хорошо, – проворчал Шиповник. – А неприятности – плохо.

– Вы прямо философ, Егор Петрович.

Подполковник ответил Вербину выразительным взглядом, заставив Феликса чуть расправить плечи, изображая готовность встать по стойке «смирно», после чего осведомился:

– А ты что скажешь? Какова вероятность убийства?

– Я уверен, что Рыкову убили.

– Окончательно отмёл версию самоубийства?

– Я – да. – Но этот ответ требовал уточнений, поскольку Феликс никогда и ничего не скрывал от Шиповника. – Что же касается врачей, которые работали с Рыковой, то их мнения разделились. Одна уверена, что Рыкова могла покончить с собой, вторая считает вероятность этого низкой.

– Кто за суицид? – быстро спросил подполковник. – Ведьма?

Судя по вопросу, Анзоров пересказал разговор не «в общих чертах», а весьма и весьма подробно.

– Ведьма, – подтвердил Феликс. – Она считает, что видения доставляли Рыковой настолько сильные страдания, что девушка могла решиться на крайние меры.

– Чтобы избавиться от них?

– Да.

– Но ты не веришь?

– Я считаю, что произошло убийство, – ответил Вербин. – И буду очень удивлён, если ошибусь.

Договаривая фразу, Феликс поймал себя на мысли, что почти дословно повторил слова Марты.

– Это я буду удивлён, если ты ошибёшься, – поправил подчинённого Шиповник. – А ты будешь наказан.

– Я тоже готов к неприятностям.

– Ты к ним готов, а мне их улаживать, чувствуешь разницу?

– Всем своим личным делом, Егор Петрович. Которое не останется в стороне, если что-то пойдёт не так.

– Шутник. – Шиповник бросил взгляд на часы. – Я надеюсь, что намёки ребят с «земли» исходят от искренней уверенности в том, что Виктория Рыкова покончила с собой. Плюс проблемы с общением, из-за чего Крылов, а затем Анзоров сделали неправильные выводы.

– Надеюсь, вы правы, Егор Петрович.

– Все мы на что-то надеемся. Как правило – на хорошее. Слышал, у тебя уже есть подозреваемый?

– Наклёвывается.

– Вот и славно: подсекай и вытаскивай.

По тону было понятно, что разговор окончен, однако Феликс задержал руководителя.

– Егор Петрович, ещё один вопрос.

– Может, после совещания?

– Хочу поднять его на совещании.

– Ну, говори.

Вербин прекрасно понимал, как подполковник воспримет его предложение, какими глазами посмотрит, однако мысль, возникшая во время разговора с Нарцисс и не исчезнувшая, а только укрепившаяся после разговора с Карской, не давала покоя. Феликс понял, что не имеет права не проработать и эту версию.

– У меня есть подозреваемый, Егор Петрович, но он, понимаете… он на ладони.

– А тебя простые дела больше не интересуют? – с иронией осведомился Шиповник. Однако с доброй иронией – ему нравилось, что Вербин всегда копает так глубоко, как может. – Или не уверен, что сможешь собрать доказательства?

– Насчёт Наиля я что-нибудь придумаю, – пообещал Феликс. – Если он в деле, доказательства будут. Но я хочу проверить и другую версию.

– Какую?

– Во время разговора с Нарцисс…

– Это ведьма? – быстро уточнил Шиповник.

– Ко всему прочему – дипломированный психиатр.

– Ага… И что она?

– Во время разговора Нарцисс дала понять, что смерть могла стать для Виктории избавлением от страданий.

– Так… – Подполковник прищурился. – Это идёт в копилку суицида.

– Или кто-то мог решить, что смерть станет для Рыковой избавлением, – высказал своё предположение Вербин. – И выступил в роли доброго убийцы.

– Не твой подозреваемый? – уточнил Шиповник.

– Нет, конечно, – покачал головой Феликс. – Если убил Наиль, то это его первый опыт. И если убил он – я докажу. Но я хочу проверить все версии.

– Ты предполагаешь, что кто-то убивает людей с психическими проблемами, считая свои действия актом милосердия?

– Да, – подтвердил Вербин. – Но не просто с проблемами, а с именно такими проблемами – видениями смерти. И хочу напомнить, что это всего лишь предположение.

– Знаю я твои предположения, – проворчал подполковник. – Но тогда получается, что убийство Рыковой не первое его преступление?

– Да. – На этот раз Феликс не стал ничего добавлять к ответу.

– И как ты хочешь проверить эту версию?

– Обращусь к ребятам, – серьёзно ответил Вербин. – Вдруг у кого-то был подобный случай?

Шиповник помолчал, обдумывая слова Феликса, после чего произнёс:

– Версия кажется любопытной. Фантастической, но любопытной. В конце совещания можешь задать вопрос.

– Спасибо!

Вербин оставил подполковника, и совещание наконец началось.

Большое еженедельное совещание, на которое съезжались все находящиеся в строю оперативники. Темы обсуждались разные, идеи приветствовались, вопросы допускались любые, сотрудники собирались опытные, и Феликс надеялся, что кто-нибудь из коллег вспомнит похожее дело – такие истории откладываются в памяти. Немного волновался, конечно, готовясь задать вопрос, но совсем чуть-чуть, потому что понимал, что его авторитета хватит, чтобы опера отнеслись к происходящему серьёзно.

– Твоё слово, – кивнул Шиповник в самом конце совещания.

Вербин поднялся и оглядел коллег.

– Думаю, все слышали о «Девочке с куклами»? Хотя бы краем уха?

– Это уже мем, – подал голос кто-то с заднего ряда.

– Она действительно существует? – удивился один из молодых оперов. – Я думал, байка очередная.

– Тебя поставили на это дело?

– Девочка же самоубийца!

Феликс помолчал, не мешая коллегам высказываться, а когда волна возгласов стихла, уверенно продолжил:

– Молодая девушка, которую сейчас называют «Девочкой с куклами», действительно страдала психическим расстройством, что дало повод предположить суицид. То, что я расскажу дальше – очень важно для одной из версий, в отработке которой мне нужна ваша помощь. – Вербин дождался, когда в помещении установится полная тишина, и продолжил: – Расстройство Виктории Рыковой заключалось в том, что она видела свою смерть. Её посещали видения о том, как она умрёт, в какой позе её найдут и даже когда это случится.

Кто-то присвистнул, кто-то тихо выругался, кто-то пробормотал: «Не хотел бы я так…», но тишину они не сильно нарушили.

– Всё закончилось тем, что мы нашли Викторию в тот самый день, который она предсказала, в той самой позе, которую она описала, и умершую от передоза – как она видела в своих кошмарах.

– Убийство, – громко сказал желчный циник Фролов – самый старый опер отдела.

Возражений от оперов не последовало.

– Я предполагаю, – согласился Феликс.

– Тогда чего хочешь от нас?

– Я прошу вспомнить старые дела – не было ли среди них похожих?

– Убийство, замаскированное под суицид?

– Нет, чтобы человек с таким же, как у Виктории, расстройством умер так, как ему снилось. Или виделось.

– Ты серьёзно?

– У меня случай в разработке, – пожал плечами Феликс. – Почему у кого-то из вас не могло быть такого же случая раньше?

– Логично, – протянул Фролов.

– Предполагаешь «серийника»? – спросил кто-то от окна.

– Пока у меня нет оснований, я просто отрабатываю одну из версий.

– Вербину после Кровососа и маньяка иркутского везде «серийники» мерещатся, – хмыкнул небритый Захаров. Он отращивал щетину, стараясь походить на популярных медийных лиц, и за неопрятность периодически получал от Шиповника замечания. Колыванов же не раз намекал Феликсу, что Захаров ему завидует, как минимум потому, что сам до сих пор ходил в капитанах, но Вербин только отмахивался.

– «Серийники» Феликсу не мерещатся – он их ловит, – громко произнёс Фролов, даже не посмотрев в сторону Захарова.

И после этого замечания в помещении вновь установилась тишина. Затем кто-то кашлянул, и Етоев, который чаще всего работал в паре с Захаровым, заметил:

– История какая-то мистическая получается.

– По этой «мистике» уже дело открыли, – ответил Феликс.

– Ну, тогда да.

Вербин посмотрел на Шиповника.

Тот кивнул, поднялся и громко произнёс:

– Вы всё слышали! Если вспомните что-нибудь – обращайтесь ко мне или Феликсу. И это не шутки, мужики, это одна из рабочих версий. Я её одобрил. Всё понятно? – Послушал нестройный ответный хор, улыбнулся и провозгласил: – Совещание закончено!

Из дневника Виктории Рыковой


«Что может быть проще календаря?
Двенадцать слов и однообразные числа, последовательности которых обрываются, едва открыв четвёртый десяток. Меняется слово – и очередная короткая последовательность начинает свой недолгий путь. Скучно. Равномерно. Равномерно скучно. Числа меняются, создавая понятие „обыденность“, угнетая повседневностью, уверяя, что так будет всегда, что всё подчинено смене чисел и двенадцати слов.
Всё на свете.
Абсолютно всё.
Но, как ни странно, каждый из нас находит в этой повседневности нечто важное, особенное число, о котором он думает. Которое его радует. И таких чисел может быть несколько. Например, День рождения.
Я знаю, что некоторые люди считают его грустным праздником, потому что он отсчитывает твои годы, но я свой День рождения люблю – ведь в этот день мне подарили жизнь. В этот день я смеюсь, потому что мне хорошо, а ещё – вспоминаю, что задумывала и чего сумела добиться… именно в этот день, а не в Новый год, как большинство моих друзей и знакомых.
И Новый год я люблю, потому что это обязательно семья. Это огромный праздник для моего маленького, но очень важного мира, в котором царят любовь и понимание. И этот огромный праздник я с радостью провожу с теми, кто всегда будет рядом со мной, чтобы вместе вступить в новый год.
А День всех влюблённых…
Я всегда его любила, потому что он добрый. Его пытаются представить пошлым, но это глупо, потому что ни в любви, ни во влюблённости нет пошлости. Это чувства. И нет ничего прекраснее, когда они овладевают человеком. Пусть даже не навсегда, ведь влюблённость не обязательно превращается в любовь. Но влюблённость упоительна… Это нетерпение встречи. Это мысли только о нём. Это радость быть рядом и счастье узнавания друг друга. Узнавания навсегда или узнавания, чтобы расстаться – не важно. Важно то, что влюблённые становятся очень близки. Ближе – только любимые.
Влюблённость – это яркий карнавал перед огромным счастьем настоящей любви.
Или же просто – яркий карнавал.
Добрый.
И день этого карнавала – добрый.
День улыбок и нежности. День трепетных ожиданий. День, когда сердце стучит сильнее обычного. День искренних чувств.
Почему в этот день я должна умереть?»


Звонок раздался вовремя – Феликс как раз отыскал место для парковки, вышел из машины, помахал ожидающему его Крылову и потянулся за сигаретами. Телефон же зазвонил, когда мужчины пожали друг другу руки. Вербин вытащил смартфон из кармана, посмотрел на экран и вздохнул:

– Иван, дай мне минут пять, хорошо?

Крылов кивнул.

Вербин сделал несколько шагов в сторону и ответил на вызов:

– Добрый день, Марта.

– Добрый день, Феликс, ты записал мой телефон?

Судя по всему, она не собиралась возвращаться к официальному тону и уж тем более говорить ему «вы».

– Да, записал, – подтвердил Вербин, спрашивая себя, почему не ограничился стандартным «Алло?».

– Мне очень приятно.

Феликс не стал объяснять, что в обязательном порядке заносит в записную книжку телефона номера всех, кто так или иначе связан с текущим расследованием, и Карская обозначена в нём как «РЫКОВА – Марта онлайн психоаналитик». Кашлянул, выдержал паузу – достаточно длинную, чтобы её обозначить, но достаточно короткую, чтобы Карская не успела начать фразу, – и пробормотал:

– Э-э… спасибо. – Потому что не знал, как ещё реагировать на «Мне очень приятно».

– Это тебе спасибо.

– Вы что-то хотели?

И понял, что мог бы не откашливаться – голос всё равно его предал.

– Понимаю, что тебе не видно, но я у телефона одна и он не на громкой связи.

Намёк получился более чем прозрачным.

И как отвечать? Сказать, что не может говорить ей «ты»? А почему, собственно? Сказать, что не хочет говорить ей «ты»? Ну, это солгать.

В общении с участниками расследования Вербин всегда соблюдал дистанцию. Неукоснительно. Ему не нравилось, если другие оперативники вели себя иначе, если поддавались внезапно нахлынувшим чувствам или просто «развлекались». Для Феликса же с первого дня работы в полиции это было жесточайшим табу. Которое сейчас трещало по швам. Можно было соврать себе, сказать, что нужно выяснить, почему Карская так настойчива, но Вербин не хотел врать – себе. А увидеть Марту – хотел.

И она об этом знала.

– Вы… ты говорила, что я позвоню первым, – брякнул он зачем-то.

– Считай, что я проиграла.

– Мы не сражались.

– Именно. – Марта тихонько рассмеялась. – Я подумала, что первый разговор мог получиться не настолько полезным, как ты ожидал. Возможно, ты забыл о чём-то спросить, возможно, я забыла о чём-то рассказать, к тому же мы успели поругаться…

– Нет, – вырвалось у Феликса.

– Чуть-чуть, – мягко напомнила Марта. – И ещё мне интересно, как продвигается расследование.

– Об этом я не имею права рассказывать.

– Тогда обещаю, что не стану расспрашивать.

– А о чём мы будем говорить?

Марта выдержала короткую паузу и тихо спросила:

– Тебе не всё равно?

– «Sempre» на Большой Дмитровке. – Вербин назвал первое пришедшее в голову заведение.

Она не стала спорить.

– Хорошо, пусть там. Но есть условие.

– Какое?

– Ты должен за мной заехать.

– С удовольствием.

Сигарета обожгла пальцы – он совсем о ней забыл.

– Я буду ждать, – негромко закончила Марта.

– И я.

– Спасибо.

Она отключила телефон прежде, чем он начал искать слова для ответа. Поставила в разговоре идеальную точку. А в отношениях – идеальное многоточие.

– У вас всё в порядке? – спросил Крылов.

Удивиться вопросу Феликс не успел – сообразил, что выглядит растерянным, возможно, смущённым и, возможно, радостным. Другими словами, выглядит совсем не так, как должен выглядеть собирающийся на серьёзный разговор оперативник, но что уж тут поделать…

– Всё хорошо, – ответил Вербин, раскуривая следующую сигарету. – Этот разговор не был связан со службой. Личное дело.

– Извините.

– Тебе не за что извиняться… – Феликс сделал глубокую затяжку и постарался вернуться к делу, ради которого они с Крыловым приехали в центр Москвы.

Для разговора с новым ухажёром Рыковой.

Как понял Вербин, у Леонида Шевчука с Викторией завязался классический «служебный роман»: довольно молодой – всего сорок лет, и весьма перспективный менеджер перешёл в компанию пять месяцев назад. На весомую, разумеется, должность. Феликс не сомневался, что Шевчука переманили у конкурентов, но для его расследования это обстоятельство значения не имело. Во всяком случае, пока не имело. Зато важным был тот факт, что, освоившись на новом месте, Леонид обратил внимание на красивую молодую девушку, которая, в свою очередь, едва-едва отошла от болезненного разрыва и остро нуждалась в новых отношениях. Роман состоялся, и теперь оперативникам предстояло выяснить, чем он закончился. Не получилось ли так, что уставший от отношений Шевчук решил избавиться от молодой любовницы нестандартным и весьма радикальным способом.

Крылов предположил, что Виктория могла шантажировать успешного менеджера, Вербин ответил, что ничего не исключает, но после разговоров с Нарцисс и Карской Рыкова не кажется ему человеком, способным пойти на шантаж. Тем более на горизонте вновь появился – и не был отвергнут – Наиль. Виктория оказывалась в выгодном положении и вряд ли стала бы цепляться за сохранение «служебного романа», пожелай Шевчук его закончить. Впрочем, всё это следовало проверить – расспросив Шевчука и тщательно обдумав его ответы. А расспрашивать его полицейские собирались за столиком небольшого кафе неподалёку от штаб-квартиры компании, поскольку Шевчук попросил ни в коем случае не приходить к нему на работу. И первая же фраза перспективного менеджера показала, что именно его больше всего тревожит:

– Скажите, разговор останется между нами? – И по тому, как была произнесена фраза, стало ясно, что в ожидании встречи ни о чём другом Шевчук не думал. Даже мысли не допускал, что его могут обвинить в смерти Виктории – беспокоился исключительно о репутационных потерях.

Или же в нём пропал великий актёр.

– Леонид Дмитриевич, содержание разговора останется между нами только в том случае, если не изменятся обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – не понял Шевчук. – В смысле, если вы начнёте меня подозревать?

– Я никогда не заглядываю настолько далеко вперёд, Леонид Дмитриевич. Подождём – увидим.

– Что именно увидим?

– Что, возможно, нам придётся тщательно проверить ваши слова.

– Уверен, что не придётся. – Шевчук нервно посмотрел на Вербина. – Вы старший?

– Мы представились, – вежливо ответил Феликс. – И назвали звания.

– Да, конечно, извините. – Шевчук посмотрел на кофе, но к кружке не притронулся. Он только сейчас сообразил, что может оказаться подозреваемым в убийстве молодой девушки.

Своей любовницы.

О которой нельзя было сказать, что она «годится ему в дочери» – для своих сорока лет Шевчук выглядел идеально: лицо не отёкшее, не расплывшееся, волосы ещё не начали редеть, глаза живые, взгляд быстрый. К тому же Шевчук явно не обходил стороной спортивный зал и его плотная, широкоплечая фигура производила хорошее впечатление. Рядом с девушкой он выглядел скорее старшим братом и то, что между ними двадцать лет разницы в возрасте, абсолютно не читалось.

– Все говорят, что Вика покончила с собой.

– «Все» – это кто? – мягко уточнил Вербин.

– Знакомые.

– У вас были общие знакомые?

– Как их могло не быть? – удивился в ответ Шевчук. – Мы ведь работали вместе. – И уточнил: – Это не тайна – мне рассказала Вера Погодина.

Феликс, разумеется, понимал, о какой общей знакомой идёт речь, но хотел, чтобы Шевчук сам назвал источник информации. А Вере Крылов говорил, что смерть Виктории, скорее всего, наступила в результате самоубийства.

– Да, суицид – одна из основных версий случившегося, – ответил Феликс, внимательно глядя на Шевчука.

К счастью, Иван понял, что Вербин затеял игру, и не стал влезать с уточнениями.

– Тогда к чему наш разговор?

– Мы обязаны рассмотреть все возможные версии, даже самые фантастические.

– Родственники не верят в самоубийство? – сделал вывод Шевчук.

– Не верят, – помолчав, признал Вербин. И услышал в ответ неожиданное:

– Я тоже.

– Почему?

– Ну, например, потому, что мы планировали побывать в начале марта на Алтае.

– Вы с Викторией? – уточнил Феликс, чтобы выиграть немного времени.

– Я с Викой. – Последовала короткая пауза, после которой Шевчук с едва различимой в голосе иронией осведомился: – Не ожидали?

– Вы правы, Леонид Дмитриевич, не ожидал, – не стал скрывать Вербин.

Шевчук сделал глоток остывшего кофе и вернулся к рассказу. Сейчас он держался намного спокойнее, чем в начале разговора.

– У нас была запланирована командировка в Горно-Алтайск, и мы решили совместить её с небольшим отпуском, провести там на несколько дней больше, чтобы полюбоваться красотами ещё зимних гор.

– Вы можете подтвердить свои слова? – поинтересовался Феликс.

– Это важно?

– Да, Леонид Дмитриевич, это важно.

– Я сброшу файл по тому номеру, с которого вы звонили.

– Хорошо.

– Вы ведь знаете, что я женат?

– Да, Леонид Дмитриевич, знаем.

– И я понимаю, что вы обо мне думаете. – Шевчук криво улыбнулся. – Со стороны всё кажется очевидным: молоденькая девушка и один из менеджеров, который скоро станет одним из топ-менеджеров компании… Суть интрижки предельно ясна, и то, что я сейчас расскажу, не является попыткой вас переубедить. Я уверен, что это бесполезно и вы всё равно будете проверять каждое моё слово. Это нормально. Поэтому я решил рассказать как есть, а дальше… дальше вы проверяйте. – Он выдержал короткую паузу. – Я… Мы с женой живём уже чуть больше десяти лет. Не могу сказать, что это были очень счастливые годы, но неплохие. Детей у нас нет, мы оба немного карьеристы и сразу договорились, что о детях подумаем потом. В сексуальном плане жена меня привлекает, однако врать не буду – интрижки на стороне я себе позволяю, но всегда веду себя осторожно и это всегда именно интрижки, сексуальная связь без сколько-нибудь серьёзных обязательств. А Вика… – Шевчук грустно улыбнулся. – Уверен, вы знаете, что обычно так накрывает пожилых мужиков: одним хочется порезвиться с молодой горячей девушкой, другие таким образом демонстрируют своё положение. А меня шарахнуло сейчас, задолго до того, как я стал пожилым или добрался до весомого положения. Даю слово – неожиданно шарахнуло. Я оказался в новой команде и… врать не буду – я посматривал вокруг, прикидывая варианты знакомств. Разумеется, обращал внимание на тех, с кем можно замутить интрижку, но Вика… это был нокаут. Её взгляд стал для меня нокаутом. Мы встретились перед каким-то совещанием, её представили, мы поболтали… ни о чём поболтали, предельно короткий разговор… и вот – я думаю только о ней. Скажи мне об этом раньше – не поверил бы, что такое возможно. И вообще, и со мной, ведь я достаточно циничен… Но оказалось возможно… и я это пережил. Я сначала не понял, как сильно Вика меня зацепила, думал, что получится обычная интрижка, но ошибся. Меня затянуло. Или наоборот – вытянуло. Вытянуло из привычной колеи в настоящий мир, в котором отношения строятся на чувствах, а не на сексе или взаимовыгодном интересе. Вика втащила меня в этот мир, и я до сих пор не знаю, как к этому относиться.

– К её смерти?

– К какой смерти? – Шевчук невидяще посмотрел на Феликса.

И Вербин понял, что мужчина имел в виду другое.

– А… Вика… – Шевчук посмотрел на кружку, из которой сделал всего один глоток, и пожал плечами: – Не могу думать, что её нет. Я понимаю, что это пройдёт, что я привыкну к этой мысли, смирюсь со смертью Вики, но сейчас не могу думать о том, что её нет. И совершенно точно никогда не буду думать, что она покончила с собой. Вика любила жизнь, и у нас были планы. И даже если вы докажете, что Вика… что Вика убила себя, я всё равно не поверю.

А вот это он добавил напрасно.

Феликс не изменился в лице, никак не показал, что последняя фраза его «резанула», кивнул и негромко спросил:

– Леонид Дмитриевич, вы не откажетесь рассказать, как провели вечер четырнадцатого февраля?

Шевчук помолчал, делая вид, что вспоминает, хотя все прекрасно знали, что, как бы он ни был уверен в своей невиновности, к встрече с полицией Шевчук тщательно подготовился, после чего неспешно произнёс:

– Это был вторник, будний день. Я приехал в офис к десяти и никуда не отлучался, работал в кабинете. Только с друзьями пообедал, с трёх до четырёх.

– Вы точно помните время? – удивился Крылов.

– Мы всегда ходим в одно и то же время, – ответил Шевчук. – Соблюдаем, так сказать, режим.

– Из офиса уехали как обычно?

– Чуть раньше – сразу после обеда.

– И сразу поехали домой?

– Да.

– То есть ваша супруга подтвердит, что примерно в семнадцать часов вы были дома? – уточнил Вербин.

– Да… – Шевчук потёр лоб. – Знаете, получилось интересно: в понедельник Ольга улетела в командировку и должна была вернуться только поздно вечером в среду. Поэтому сначала я был несколько расстроен: жена уехала, а Вика отказала во встрече. Но Ольга поменяла билеты и вернулась во вторник. Сделала мне сюрприз на День всех влюблённых… Отправься я к Вике, получилось бы… гм… не очень… А я не отправился, остался с женой дома… и Вику убили.

Он вздохнул.

– Вы созванивались с Викторией?

– А вы не знаете?

Шевчук впервые показал зубы – дал понять, что прекрасно понимает, что полицейские покопались в телефоне Рыковой.

– Четырнадцатого от вас не было ни звонков, ни сообщений.

– Мы говорили вечером тринадцатого… Я пробыл у Вики примерно до часа ночи, потом поехал домой. Предложил поужинать четырнадцатого, но Вика сказала, что нет настроения. И ещё предупредила, что, кажется, заболевает… Я только потом узнал, что Вика заранее отпросилась на вторник, а мне соврала.

– Почему вы не позвонили четырнадцатого?

– Ну… я надеялся переговорить с Викой и всё-таки уговорить на ужин, но она не пришла в офис, и я… немного обиделся.

Он ведь ещё не знал, что жена вернётся раньше запланированного.

– Когда вы узнали, что Виктория заранее отпросилась на четырнадцатое?

– Тогда и узнал.

– И поэтому решили не звонить?

– И поэтому тоже. – Шевчук отвернулся к окну, несколько секунд смотрел на улицу, после чего неохотно рассказал: – Скажем так: в последнее время наши с Викой отношения перестали быть похожими на идеальные. Конфетно-букетный период завершился, и нужно было решать, куда двигаться дальше, что-то менять в отношениях.

– Виктория предлагала вам уйти от жены?

– Какое это имеет значение?

– Если предлагала, а вы отказались, могут возникнуть другие вопросы.

– И? – с нажимом спросил Шевчук после того, как Феликс замолчал.

– И всё, – спокойно ответил Вербин, глядя Шевчуку в глаза. – Пока всё.

Намёк получился чересчур прозрачным, Феликс на такое не рассчитывал, но, как говорится, переиграть эту часть разговора не получится. Шевчук прекрасно считал и сам намёк, и нажим, и ответил почти сразу:

– Примерно две недели назад. Может, чуть больше. – Он окончательно взял себя в руки и вернулся к прежней, превосходно продуманной модели поведения. – Я должен был догадаться, что вопрос Вика задала не просто так, но я… не сообразил.

– Вы сказали, что не уйдёте от жены, и ваши отношения охладели?

– Не совсем так, – покачал головой Шевчук. – Я сказал, что есть два условия: мы дожидаемся моего назначения в топ-менеджеры компании – это должно произойти летом, и она даёт слово, что выйдет за меня замуж.

– Даже так? – не сдержался Вербин.

– Я был готов жениться на ней.

И опять «чуйка» Феликса дала сбой: он не понял, искренен Шевчук или играет.

– Что сказала Виктория?

– Первое условие её не порадовало.

– Ждать?

– Да.

– Как закончился ваш разговор?