— Значит, Гавриэль ничего дурного не делает.

— Муж мой, можем ли мы поговорить, в чем тут дело, а что к делу не относится?

— Да, — отвечает Шули срывающимся голосом.

— Этот мальчик — не ты, — говорит Мири. — Ты давно уже совершил тшуву[48]. Сколько лет ты зажигаешь свечу в йорцайт[49] своего отца? Сколько лет ты встаешь с началом кадиша, вкладывая в это всю душу? — Мири прислоняется лбом к плечу Шули. — Всю душу — ради его души.

Шули поворачивается к Мири, обнимает ее, прижимается щекой к ее шее.

— Этот мальчик в свои двенадцать — не ты в прошлом, в твои тридцать лет, когда ты жил под кайфом и ленился, и попусту тратил свою жизнь на рекламу…

— На брендинг, — говорит Шули, приподняв голову, утирая нос рукавом пижамы. — Это часть рекламной индустрии. Но брендинг — отдельная сфера.

— Главное, — говорит она, — что, когда ты разбазаривал свои дни на впаривание всякой дряни, а ночи на попытки подцепить сифилис, чтобы приволочь его в наш брак, все это было необходимо. Тебе понадобилось сбежать от себя самого, сбежать от обязательств, которые ты позже взял на себя снова — понадобилось, чтобы достичь чего-то в десять раз большего — нет, в сто раз, — чем то, чего ты сумел бы достичь, если бы не сбежал. Мы все должны сказать спасибо за то, что ты так долго блуждал во мраке.

IX

Но время первой из внеочередных перемен рав Шули и Гавриэль сидят за столом, совсем как днем раньше: по одну сторону стола, перед ними Гемара, палец Шули — на комментарии, который они должны проработать. Шули не приступает к объяснению урока — нет, он возобновляет разговор, словно ни миновало и секунды.

— Почему ты не встаешь во время молитвы, дитя мое? — спрашивает Шули. — Почему ты не встаешь с началом кадиша?

— Я встаю, — говорит Гавриэль.

— Встаешь?

— Иногда по вечерам. Во время маарив. Вместе с братьями.

— Когда у вас собирается миньян?

Мальчик отвечает деловито:

— Без него читать нельзя.

— Но в школе? Почему здесь ты не встаешь? Должна же быть какая-то причина.

И Шули замечает в своем голосе трепет, выдающий смятение, которым он не собирался делиться с мальчиком.

Гавриэль, словно меняясь с ним ролями и желая лишь успокоить рава Шули, уточняет:

— Вы хотите знать, я нарочно веду себя плохо или как?

— Да. Вот что я пытался выяснить. Это гнев побуждает тебя делать то, что ты делаешь? Или причина иная? Потому что бунт — он может быть и способом признать важность того, против чего мы бунтуем.

На этом рав Шули делает паузу, но Гавриэль отмалчивается.

— Я вот что пытаюсь сказать: иногда, отвергая что-то, мы даем понять: то, что мы отвергаем, действительно важно. Это своеобразная вера, пусть даже наизнанку.

Гавриэль приободряется:

— Вы хотите сказать, ничего страшного, что я ем некошерное? Потому что те конфеты… я тайком принес горсть домой. У меня еще немножко осталось.

Шули вскрикивает:

— Ой-ой!

И мальчик пристыженно краснеет.

— Нет, есть трефное — это не «ничего страшного». А если уж ты ешь трефное, зачем тащить его в кошерный дом к маме? — Рав Шули трет себе щеки обеими ладонями, начинает сызнова. — Послушай. Я тебе скажу кое-какие взрослые слова. Потому что знаю, что в тебе где-то притаился юноша со зрелым умом. Так позволь спросить: знаешь ли ты, что такое кадош? Что это значит?

— Святой, — отвечает Гавриэль.

— Да, святой. Именно так. Но корень этого слова — он может употребляться и в противоположном значении. В Торе, в книге Берешит[50], праотец наш Йегуда разыскивает кое-кого — кого, не стану упоминать; ни к чему распространять такие обвинения, даже в наше время. Йегуда спрашивает, видел ли кто-нибудь одну женщину, называет ее словом «кадеша» — оно значит «проститутка»[51]. Те же буквы, из которых складывается слово «святой», используются, чтобы составить из них противоположность всего святого.

Этот стих рав Шули читал в Библии десять тысяч раз, размышляя над корнями слов и поступков, над их изменчивыми значениями. Он хочет, чтобы этот полусирота понял: ужасные проступки самого Шули, при всей их ожесточенности, были порождены не злобой, а глубочайшей любовью.

Хочет, чтобы Гавриэль узнал: во время траура по отцу Шули не вставал на молитву именно из-за своего вывернутого наизнанку благочестия. А теперь, двадцать лет спустя, жаждет шанса встать и сделать все заново, правильно. Вот каким предостережением он хотел бы поделиться с мальчиком. Сказать ему: все эти не прочтенные тобой молитвы ты не сможешь прочесть больше никогда.

Тем не менее раву Шули до сих пор слишком стыдно признаваться, каким он некогда был.

Вместо этого он говорит:

— Я хочу знать: ты остаешься сидеть, потому что злишься?

— На отца?

— Да. За то, что он умер.

— Не понимаю, — говорит мальчик. — Потому что это он виноват?

Рав Шули видит, что у Гавриэля начинает подрагивать нижняя губа.

— Нет-нет-нет. Хас в’халила. Избави Бог. Я ничего подобного не имел в виду. Просто подумал…

— Мать, — говорит Гавриэль. — Это на нее я злюсь.

И снова… интонация мальчика… как будто он сжалился над своим издерганным учителем.

— Но за что? — спрашивает рав Шули. — Что она натворила?

— Нарушила обещание. Соврала.

— Я уверен, твоя мать не врала.

Гавриэль оглядывается через плечо на часы.

— Это уже вторая перемена?

— Нет. Еще первая не кончилась. И вообще, перемена всего одна. Остальные я изобрел, чтобы мы договорили до конца.

— А если не успеем?

— Дам тебе дополнительные перемены. Четвертую перемену и даже пятую — исключительно для тебя. Или для тебя и кого-то, кого ты сам выберешь, чтобы поиграть вместе.

— Обещаете?

— Бли недер[52], если это настолько затянется, то да.

Гавриэль, сообразительный мальчишка, говорит:

— Если я расскажу вам по-быстрому, можно мне взять пятую перемену взамен четвертой?

— Ты хочешь сказать, дополнительную для тебя и кого-то из твоих друзей?

— Да.

— Если расскажешь очень-очень по-быстрому и если вы с другом будете играть в библиотеке, а не на школьном дворе, чтобы мне не пришлось отвечать перед рош ешивой — вдруг он вас увидит. Сможешь получить и четвертую, и пятую — личные перемены для вас вдвоем с другом.

Габриэль кивает.

— Когда отец умер, мать пообещала, что я смогу выбрать любую его вещь, какую захочу. Что самый младший выбирает первым.

— Так и есть, — говорит рав Шули.

— Когда я выбрал, она мне отказала.

— Это не обязательно ложь, — говорит рав Шули, преисполняясь нежности. — Не всякая вещь годится для ребенка. Допустим, в ящике его стола лежал пистолет.

— Это был не пистолет.

— Я и не думал, что это был пистолет. Я хотел сказать: если ты хотел машину, а водить ее не можешь, — вот пример получше.

— Это был его бокал для кидуша.

Ответ повергает обоих в тягостное молчание. Молчание заглушает даже шум с игровой площадки и монотонное шипение из колонок стереосистемы, которая в этом классе, похоже, никогда не выключается.

— Ты хотел взять отцовский бокал для кидуша?

— А мать отказала.

— Может быть, причина в том, что вы до сих пор — одна семья, живете под одним кровом. Может быть, пока ты и твои сестры и братья, на ее счастье, еще живете дома.

— Лейб. Он пока живет дома. И одна сестра тоже.

— Видишь? Все абсолютно логично. Не на что злиться. Она хочет, чтобы он оставался в доме. Фамильный бокал.

— Она уже отдала его Исроэлю. Он у Исроэля дома.

Рав Шули изо всех сил старается не подавать виду, но поневоле признаёт: и впрямь похоже на ложь.

Гавриэль тем временем скрещивает на груди руки, поджимает губы.

А Шули сетует, что его образования тут недостаточно. На соцработника он не учился и, кстати, диплома учителя тоже не получил: чтобы преподавать Гемару в частной школе, не требуются официальные бумажки.

Шули не вполне уверен, пойдет ли мальчику еще одна взятка на пользу или навредит. Оценивает ситуацию в меру своего разумения и поступает так, как считает должным.

— Сегодня — тройная перемена, — говорит Шули. — А завтра — двойная, для тебя и одного из твоих друзей.

— Бокал для кидуша, — говорит Гавриэль. — у него на боку наша фамилия. На донышке написано «1856». В нашей семье им пользуются лет двести, типа того. Отец каждую неделю совершал с ним кидуш.

— Сокровище, — говорит рав Шули и понимает, как это глупо: ведь для мальчика сокровище уже потеряно.

— Мать сказала: отец говорил, что ему очень важно, чтобы бокалом пользовались каждый шабат, когда его самого уже много лет не будет на этом свете.

— Так работает обряд. Соединяет то, что было разрознено. Сквозь время.

Рав Шули спрашивает, ясно ли Гавриэль понял сказанное, и Гавриэль показывает своему учителю большой палец.

А потом мальчик говорит:

— Вот меня все время ругают, да? Здесь, в школе?

— Да, а что? — серьезно откликается Шули.

— Дома так было, типа, всегда. Даже когда папа еще был… Трефные конфеты. Деньги из сумочки. За такие дела мне все время влетает, если попадаюсь. Вот что она говорила насчет того, почему мне нельзя его взять.

— О чем ты сейчас говоришь?

— Из нас, ее пятерых детей, — вот как мать говорит — именно я, если не возьмусь за ум, отойду от дереха[53]. Кончу тем, что перестану быть шомер шабат[54], перестану быть верующим, стану жить по-гойски.

— Не приведи Бог! — говорит рав Шули.

— Она дала моему отцу слово, что бокалом будут пользоваться. Так она мне сказала. Сказала, она знает, что дала мне обещание, но отцу еще раньше дала обещание посерьезнее, и того обещания надо держаться тверже, потому что он отец и потому что он умер. И она не может со спокойной душой доверить бокал мне. Потому что видит, как я себя веду, — вот что она сказала. А потом велела выбрать что-нибудь другое.

Что теперь сказать? Как завоевать доверие здесь, но не подорвать доверие в семье?

— Она поступила так, — говорит рав Шули, — потому что когда-нибудь, в будущем, ты, возможно, перестанешь делать то, что полагается делать еврейскому мальчику?

Гавриэль кивает.

— Я думаю, намерения у твоей матери были добрые. Но хочу, чтоб ты знал: я уверен, уверен всем сердцем, что ты… что ты хороший мальчик. И хочу, чтобы ты знал, — говорит рав Шули, — не будь у меня своих детей, я бы отдал тебе свой бокал для кидуша, отдал бы с полной уверенностью, что он попадет в самые лучшие руки.

Шули улыбается своему ученику, а у того такой вид, словно он вот-вот расплачется. А потом Шули видит совершенно другое выражение лица.

— Можно мне теперь пойти на перемену?

— Иди, — говорит рав Шули. — Играй мирно.

X

Как часто Мири указывает ему верную дорогу?! Как часто она знает, что будет правильно?! Они берут детей с собой на свадьбу, и для Шули это воистину бальзам на сердце.

Во время бедекена[55] невеста, совершенно ослепительная, восседает в кресле, как на троне. Покончив с раввинскими обязанностями, Шули берет под руку Хаима — отрадный момент единения отца и сына! — и они присоединяются к мужчинам, чтобы в танце, с топотом и уханьем, вести хассана на другую сторону зала, где жених наденет покрывало на невесту.

Шули тайком поглядывает на Мири: она танцует, прижав к груди Наву, в толпе женщин. Его красавица-жена, обхватив руками их дочку, подмигивает ему, когда он оказывается неподалеку.

Шули ликует на всех этапах свадьбы: во время кетубы[56] и хупы, ужина и танцев. Говорил он на церемонии очень хорошо, как сообщают ему все. Теперь он кружится в каждом хороводе, подпевает каждой песне. Когда жених и невеста садятся на кресла, Шули первым отплясывает перед ними сольный танец, а когда приходит время поднять молодоженов к потолку, немедля хватается за спинку кресла жениха.

Молодожены парят над головами собравшихся, и кто-то берет салфетку, чтобы хассан мог взяться за один уголок, а кала[57] — за другой. Под музыку силачи поднимают и опускают кресла, а новоиспеченные муж и жена, зависнув в воздухе, визжат.

Шули смотрит вверх, любуясь супружеским союзом, который он только что освятил и в самом буквальном смысле поддерживает. Глаза заливает пот, плечи гнутся под тяжкой ношей.

И эта-то мысль о ношах и союзах, зрелище молодой четы, взмывающей к Небесам, и туго натянутая салфетка в руках супругов, — все это заставляет Шули мысленно вернуться к церемонии подписания кетубы. Задуматься о брачном договоре и о носовом платке, который жених достал из кармана и отдал Шули для передачи эйдим — двум кошерным свидетелям. Это был киньян, скрепляющий договоренность, материальный символ обязательств, взятых на себя этими людьми.

Сногшибательная догадка настигает Шули. Он оступается, колени подкашиваются. Те, кто держит кресло вместе с ним, испуганно перехватывают груз. Глядят на Шули встревоженно и раздосадованно: силятся не уронить хассана, не размазать, как Шалтая-Болтая, по полу.

Мужчины торопливо опускают кресла на пол, все широко улыбаются и аплодируют, чтобы замять происшедшее, а Шули тем временем ковыляет к дверям мимо сына и дочки, покидает зал. Замечает, направляясь к выходу на улицу, как Мири выскакивает из круга женщин, танцующих хору.



И вот отчего у Шули голова идет кругом — от осознания того, что все его годы тшувы, целая жизнь искупления грехов ничего не сделали для его отца. Ни зажигаемые на йорцайт свечи, ни совершаемые Шули обряды. Двадцать лет кадишей, ничего не значивших, потому что не Шули должен их читать. Пусть Гавриэль не встает, когда ему полагается, но разве Гавриэль не стремился возложить на себя более долгосрочную ответственность? Разве не выбрал Гавриэль себе в наследство отцовский бокал для кидуша, хоть и прекрасно понимал, что из-за его йецер а-ра — зародившегося в нем дурного начала — владение бокалом взвалило бы на него трудновыполнимую задачу?

Этот пишер[58], совсем маленький — даже пушок на щеках не растет, — преуспел в том, в чем Шули потерпел неудачу. Вознамерился служить своему отцу долгие годы.

Мири догоняет Шули еще до перекрестка.

— Что тебе в голову взбрело, муж мой? — спрашивает она с неподдельной тревогой. — Ты пьян? У тебя лицо позеленело.

— Я догадался, — говорит он. — Догадался, что расшевелил во мне тот мальчик.

— Только не тот ученик, — огорченно говорит Мири. — Ни к чему здесь об этом думать.

— А есть ли более подходящее место, чем свадебный зал, — говорит он, — когда надзираешь за подписанием договоров, когда претворяешь любовь в закон? Дело в киньяне, — говорит ей Шули, нервно озираясь, словно их кто-то может подслушать. — То, что я вернулся в лоно религии, еще не означает, что я все принес с собой обратно. На том сайте, в прошлой жизни, я уступил то, что принадлежало мне.

— Шули, разве это новость? Сколько раз мы с тобой об этом толковали, сколько лет? Ты оплатил услугу, вот и всё.

— Нет, не всё. Не знаю, может, я даже тебе не говорил. Когда я ставил подпись, там была виртуальная авторучка, которую я вложил в виртуальную руку. Я совершил киньян. Передал свои права другому, передал взаправду. А это значит, что даже теперь вспоминать моего отца — обязанность того, другого человека.

— Ты это на полном серьезе говоришь? — спрашивает она.

Да, Шули говорит на полном серьезе.

— Думаешь, раввинский суд признает это действительным? Чтоб шалиах мицва, представитель, приобрел это право навеки? Нет, суд этого никогда не признает. Передача авторучки — это же для наглядности, только для виду. Свадебный киньян — договор совсем другого рода.

— Моя гениальная жена, ты всегда знаешь все ответы. Но ты не знаешь, какое решение вынесет бейт дин[59], если мной руководило намерение избавиться от этой обязанности до конца жизни. Право не восстанавливается само собой. Надо, чтобы другая сторона его вернула. — Шули на грани обморока. — Что, если его попросят, а он захочет оставить у себя то, что я ему отдал? В каком положении я окажусь?

— А как ты его разыщешь, чтобы попросить? Но дай мне поразмыслить, — говорит Мири. — Я могу справиться в книгах. Могу что-то посоветовать.

— Мири, я тебе сразу скажу, куда заглянуть. В Тору. Смерть Ицхака. Еврейского праотца хоронят, и у него остаются два сына, которые должны его оплакивать. Изучи это чудовище, Исава, первородного сына, который обменял на миску чечевицы свое право по рождению. Знаешь, что там написано?

— Знаю.

— Но какое конкретное слово там стоит, знаешь?

— «Вайивез», — говорит Мири.

— Да, «вайивез». «Презирать»! Исав не просто отверг свое право по рождению, не отказался от него, а сознательно отделался от него, потому что презирал это право. Вот гниль — и в моем, и в его сердце.

— О, муж мой! — вздыхает Мири, сдаваясь.

— Отведи детей домой, — говорит он, уже шагая в сторону школы.

— А что я скажу всем?

— Что я болен. Что мне стало дурно. Скажи им, что это несварение мозгов. Легкая изжога души.

XI

Шули торопится сквозь тьму, что-то бормоча под нос, следуя за ритмом своих мыслей… Кидуш, кадиш, кадош, кадеша. Крутит в своей черепушке неоднозначный корень слова, наблюдая, как из святого он оборачивается богохульным.

И все-таки это почти облегчение — узнать правду о том, что твое искупление грехов было подложным, дознаться (и через кого — через Гавриэля!), что Шули жил призрачной жизнью и его духовное существование было облаком пара, которое можно проткнуть пальцем.

Все эти годы учительства и просветительства, нее эти усилия, потраченные на тшуву, и что же — как будто двадцать лет копил деньги, а потом обнаружил, что вносил их на чужой банковский счет. Кадиш — в том единственном смысле, которым дорожит Шули, та самая искра, которая разожгла в Шули огонь его второго, духовного рождения — остается собственностью Хеми. Где-то он бродит, законный сын покойного отца Шули?

Спеша в сторону ешивы, Шули рассеянно переходит на красный свет. В него чуть не врезается скейтбордист, спрыгивает со скейта, доска с грохотом несется дальше. Парень каким-то образом приземляется на обе ноги, замирает.

Шули поднимает скейт с асфальта: красивая вещь. Идеально подходит парню, чья одежда, совсем как у Шули, образует ансамбль в едином стиле — от бейсболки до кроссовок. В глазах скейтбордиста Шули видит, как выглядит со стороны: длинная борода, черная шляпа, щегольская шелковая бекише[60], которую он надевает на свадьбы. Как легко обмануть людей своей внешностью, даже если положенная внутренняя работа осталась невыполненной.

— Хорошая доска, — говорит Шули, возвращая скейт владельцу.

— Спасибо, — говорит тот, уносясь прочь. У Шули мелькает мысль: может, окликнуть парня, одолжить у него на минутку смартфон?

Такого соблазна, как подключенный к интернету мобильник, Шули не дозволяет ни себе, ни членам семьи. В их доме нет вай-фая. Ни одного ноутбука, ни одного стационарного компьютера. Пока дети малы, такие врата искушений небезопасны и становятся даже опаснее, когда дети подрастают, — вот почему сейчас Шули спешит к себе в школу, в компьютерный класс.

Стоит только подумать об интернете — и тут же всплывает картинка, которую Шули вопреки своей воле воображал невесть сколько раз. Перед его мысленным взором возникает из тьмы несчастная женщина со стеклянным фаллоимитатором.

Отец остерегал Шули от татуировок, потому что они неизгладимы, но это… это даже хуже. Преследует неотвязно. «Фаллоимитатор!» — думает Шули. То, что он до сих пор знает это слово, — мука мученическая. Он ускоряет шаг, словно пытаясь убежать от воспоминания.



Сначала, до компьютерного класса, рав Шули бежит в учительскую, к пробковой доске, которую когда-то сам повесил над общим столом. К ней прикреплены булавками афиши, расписания уроков — новые поверх старых. На почетном месте — фотографии бывших учеников в различные моменты, отмечающие вехами их судьбы, а также, слава Богу, лица детей этих учеников — некоторые скоро тоже придут учиться к Шули. Под всеми этими слоями — то, что он прикрепил к этой доске первым делом, когда она была пуста, — фотография склоненного над книгой Хеми.

Рав Шули стоит перед доской, в лунном свете — сером, еле проникающем в унылое немытое окно, — стоит и обнаруживает, что Бог дал ему ясность мыслей и подсказал, как загладить проступок. Снимает доску с крючка на стене, кладет на стол. Принимается выдергивать булавки и отшвыривать бумажки. Все равно что очищать луковицу времени, от настоящего — к прошлому. Слой за слоем, год за годом.

XII

Рав Шули сидит в компьютерном классе перед монитором космической эры и ищет, к чему тот подключен. Никак не может найти кабель, который соединял бы монитор с системным блоком, — да и, кстати говоря, сам системный блок. Вдобавок — ну надо же! — мышь и клавиатура лежат без привязи, ни к чему не подсоединенные.

Очень нескоро до рава Шули доходит, что компьютер со всеми его внутренностями встроен в этот тонкий экран. Всю машину втиснули в обтекаемый плоский корпус.

Потыкав наугад, рав Шули догадывается, какой кнопкой включается эта треклятая штуковина. Ощущает легкий прилив гордости, когда, разобравшись в назначении иконок, попадает во Всемирную паутину. Столько лет не соприкасался с этой чепухой и все же сумел смекнуть, что к чему.

Подобная проницательность — лишнее подтверждение того, чему Шули учили с детства: если ты хорошо разбираешься в Торе, прочие познания, считай, у тебя в кармане.

На сей раз рав Шули точно знает, какой адрес набрать. Смотрит на фото Хеми, делает глубокий вдох, вводит «kaddish.com».

И невообразимо быстро — вот это да! — переносится на сайт. Вот он: до сих пор работает, до сих пор оказывает свои чудодейственные услуги лодырям и шалопаям всей планеты.

Как далеко продвинулся сайт с того дня в доме сестры Шули — с зари, у которой был оскал аквариумной рыбки! Оформлен в том же элегантном космическом стиле, как и машина, на которой Шули открыл этот сайт. Вверху страницы баннер с цифрой, которая выглядит отлитой из бронзы — такая она объемная и несокрушимая.

Что не укладывается в голове у рава Шули, так это число, которое он видит на баннере. 2784. Под числом таким же увесистым шрифтом написано: «душ, получивших помощь».

И, пока Шули таращится, пытаясь осмыслить увиденное, последняя цифра прямо у него на глазах превращается — словно так и надо! — из четверки в пятерку.

Он смотрит на часы. В Израиле едва светает, а эти прекрасные люди усердно работают, заняты своим монашеским трудом.

В центре главной страницы — чарующие фотографии студентов за учебой и молитвой, сменяющие одна другую, слаженно чередуясь. Рав Шули пристально смотрит на них сквозь пелену слез, а рядом с клавиатурой лежит фотография Хеми — поблекшая, с дырками от булавок.

Шули завороженно смотрит на это новое поколение талмидей хахамим[61], гадая, не мелькнет ли на экране старый портрет Хеми. Посмотрев слайд-шоу с начала до конца не меньше двенадцати раз, Шули с чувством умиления, с чувством, что кровно связан с этим домом учения в далекой стране, начинает просматривать остальные вкладки сайта.

Все, чего только может желать человек, чтобы ознакомиться с этим сервисом, а при подаче заявки чувствовать себя комфортно и безопасно, рав Шули находит без труда. А единственное, что не удается отыскать, — то единственное, что ему нужно. Ищет он страницу «Контакты», чтобы кому-то напрямую позвонить или написать.

Целая вечность миновала с тех пор, как раву Шули в последний раз требовалась информация, которую он не мог бы откопать, либо раскрыв старую телефонную книгу, либо попросив об одолжении миссис Мейерс, секретаря школы. Каким беспомощным он чувствует себя теперь, безуспешно выискивая страницу, на которой можно написать письмо менеджеру, или веб-мастеру, или как их теперь называют.

Рав Шули пытается не поддаваться унынию: представляет себе, как сидит за столом напротив немолодого Хеми и разъясняет, кем был прежде и кто он теперь. Поблагодарит за то, что Хеми стал его освободителем — тем, кто освободил Шули от его обязанностей. И в том-то загвоздка, скажет Шули: ведь теперь Хеми невольно стал его тюремщиком, тем, кто держит Шули прикованным к его прежнему, к его неблагодарному «я».

И тогда Шули поставит вопрос об обратном киньяне. Пусть Хеми передаст ему что-нибудь символическое — возможно, спустя столько лет, реальную авторучку, а потом пусть позволит Шули вернуть утраченный статус, снова гордо поднять голову — хотя бы ради того, чтобы без стыда смотреть в глаза Хеми в этом мире и в глаза своего отца в Мире Грядущем.

Когда Шули призовут в Мир Грядущий, больше всего ему хотелось бы достойно занять свое место за тем бесконечным столом и изучать Тору, не косясь на часы.

Он кликает, кликает, кликает. Так и не добравшись до нужной страницы, Шули возвращается на главную страницу сайта и там обнаруживает нечто воистину поразительное. Пять минут миновало? Или десять? А число уже увеличилось снова: 2786.



Шули возвращается домой к семье и засыпает, крепко спит до самого утра в обнимку со своей Мири. В школу шагает вприпрыжку, ничуть не обескураженный тем, что не удалось связаться с сайтом, предвкушая, как будет двигаться к цели.

Машет своим ученикам, спрыгивающим с подножек автобусов и выходящим из метро. Ждет на крыльце ешивы, наблюдает, видит, как пешеходы шагают, а богатые подъезжают на Uber. Напитывается энергией юности, покуда будущее еврейского народа струится потоком в школьные двери.

Звонок пока не прозвенел, до молитвы еще несколько минут. Шули идет налить себе кофе, выпивает его перед тем же компьютером, которым пользовался прошлым вечером. Он уже нашел решение. Шули возвращается на сайт и кликает на форму регистрационной заявки.

Указывает свое имя, а там, где просят указать имя покойного, указывает «Не Приведи Бог, Чтобы Это Случилось» в качестве имени и «Тьфу-Тьфу-Тьфу, Все Здоровы» в качестве фамилии.

Там, где у него просят подробности биографии, оставляет незамысловатую, дружелюбную записку в стиле Хеми. Зря он не сохранил то давно затерявшееся письмо в одну строку.

Рав Шули пишет только две фразы: «Я пытаюсь отыскать студента по имени Хеми, который молился за моего отца и вместо меня. С любовью, Шули». В качестве контактной информации оставляет адрес школьной электронной почты, которую за него проверяет миссис Мейерс — распечатывает электронные письма родителей, когда те пишут Шули, и набирает на компьютере рукописные ответы Шули, когда телефонным звонком не обойдешься. Подав заявку, рав Шули бежит взять свою сумку с талесом и незаметно пробирается в молитвенное помещение. Там он раскачивается у своего штендера, следя, чтобы мальчики не отвлекались, проверяет, шевелят они ли губами, а отступников якобы одобрительно треплет по плечу, чтобы удостовериться, надели ли они под рубашку цицит.

Когда начинается кадиш, у Шули щемит в груди: он видит, что Гавриэль сидит и молчит.

Во время перерыва на завтрак рав Шули топчется у стола миссис Мейерс, хотя она уже сказала, что во «Входящих» в его ящике пусто.

Он проводит сдвоенный урок Гемары, в начале и конце перемены тайком выскакивая в коридор, а один раз делает вид, будто идет в туалет, и старается пройти мимо приемной, примыкающей к кабинету рош ешивы: там сидит миссис Мейерс.

Рав Шули не получает никакого ответа на заявку.

Во время ланча заглядывает к миссис Мейерс, просит ее обновлять, обновлять и снова обновлять страницу. То же самое проделывает в час минхи[62] — наведывается в приемную перед послеполуденной молитвой и после полуденной молитвы.

После уроков возвращается в приемную снова, а миссис Мейерс тем временем демонстративно надевает плащ и повязывает шарф, каждым движением подчеркивая, что ее рабочий день окончен.

И вот что миссис Мейерс уже почуяла, а рав Шули лишь еле-еле начинает осознавать: у рава Шули прорезался тот стиль поведения, который рав Шули, как ему казалось, давно в себе поборол. Его властно, с чрезвычайной силой подчинило себе предвкушение момента, когда он разыщет Хеми и вернет себе сыновние обязанности.

Стоя один в пустом коридоре — миссис Мейерс уже ушла, — Шули не может унять мучительное беспокойство: когда же придет ответ? Дух перехватывает при мысли, как легко оказалось разбудить эту исступленную зацикленность.



Во второй день ожидания он отчаянно подавляет в себе потребность докучать этой милой женщине: позволяет себе справиться о почте учтиво, всего два раза — утром и вечером. Следующую ночь Шули не смыкает глаз.

В третий день напряженного предвкушения, в день, когда, как четко гласит Библия, всякая боль достигает пика, рав Шули, шаркая, входит в кабинет миссис Мейерс, приближается с величайшим смирением, потупив взор.

Потупив настолько, что ему видны лишь облезлые и поцарапанные металлические ножки стола миссис Мейерс да невнятного цвета кафель, на котором стоят эти ножки. А вот чего ему не видно — миссис Мейерс, ожидавшая визита, уже протягивает ему лист бумаги.

Когда он берет лист, миссис Мейерс проделывает то, чего рав Шули за ней никогда раньше не замечал. Закатывает глаза, совсем как его сестра. Точь-в-точь.

— Спасибо, — говорит он, хотя не ощущает ни малейшей признательности. Уже видит, что это не вожделенный ответ, и разочарование бесит Шули настолько, что листок в его руке трясется. Вместо письма миссис Мейерс вручила ему инструкцию по пользованию школьной системой электронной почты. А на полях написала толстым черным фломастером его адрес электронной почты (который он знает) и его пароль (который он умышленно забыл).

— Справляйтесь сами, — говорит она. — С этого дня электронный «Пони-экспресс»[63] закрывает лавочку. Я пристрелила почтовую лошадь.

— Понял, — говорит рав Шули, прикидываясь бодрячком, хотя страх уже завладел им.

Он же не собирался вновь впускать в свою жизнь компьютер. Выход в сеть, заполнение заявки должны были остаться единственным, экстраординарным случаем. Разовой вылазкой в интернет, как Шули надеялся и молил Бога.

XIII

После того как миссис Мейерс запретила ей надоедать, рав Шули обнаруживает, что вновь подпал под дьявольские чары технического прогресса. Ничего не может с собой поделать: его влечет в компьютерный класс, к монитору. Шули заходит туда каждое утро — и до, и после молитвы, и на каждой перемене. В последующие дни раз за разом прерывает свои уроки, чтобы прерывать чужие. Машет учительнице информатики, говорит:

— Продолжайте, продолжайте, — а сам присаживается за свободный компьютер, чтобы вновь проверить почту.

Шули не может отделаться от опасения, что указал в форме неверный адрес и, значит, это с ним самим, а не с Хеми невозможно связаться. Не находя другого объяснения молчанию, рав Шули каждое утро подает все ту же заявку, слово в слово.

За эту версию он держится, пока не обнаруживает, что созерцал пустую графу «Входящие» целую неделю. И тогда решает, что всему виной его лаконичность. Очевидно, он показался им слишком холодным и бесстрастным — и потому он принимается отправлять на сайт пространные эпистолярные размышления о своем отце и Хеми, о своей жене и ненаглядных детях, обо всем, что когда-то сделал не так, и о том, что теперь делает, как подобает.

Бомбардирует сайт мини-наблюдениями типа: «Знаете, каким дряхлым казался мой отец, когда я его потерял? Только в пятьдесят лет я понимаю, что в действительности он был еще совсем молод».

Шули надеется: тот, кто получит эти послания, кто бы он ни был, сжалится и ответит. А сам пока берется за поиски другого способа связаться с сайтом.

Хотя Шули — завзятый луддит, он еще не разучился лазать по интернету, гуглить разные варианты обрывочной информации, которой располагает. Кроме нескольких хвалебных отзывов на Yelp[64], Шули не удается отыскать ничего конкретного — ни прямого адреса электронной почты, ни номера телефона, ни адреса в Иерусалиме, — и закрадывается подозрение, что эта ситуация и впрямь доведет его до психического расстройства. А если он так никогда никого и не найдет? А если найдет, но ему скажут, что Хеми исчез бесследно? А если в этом взрывоопасном регионе судьба Хеми сложилась — не приведи Бог! — трагически, и тот вопиюще неверный шаг уже не исправить — слишком поздно?

Что, если в эту самую минуту кто-то скорбит по человеку, который скорбел вместо Шули?

Охваченный этим новым беспокойством, Шули принимается бомбардировать сайт паническими письмами, выспрашивает, здоров ли Хеми, все ли у него в порядке, умоляет подать весточку.

Часто, уже нажав на «Отправить», отчитывает себя за то, что мог показаться чересчур любопытным или чересчур истеричным, и потому шлет вдогонку извинения, и сразу же раскаивается в том, что их отправил, но и извинения не удостаиваются ответа.

Две недели такой жизни, и Шули больше не в силах ее выносить. Сейчас он в спортзале, который заодно служит и школьной столовой, и молитвенным помещением. Шули косит глаза, поправляет на голове коробочку тфилин, расправляет на спине крылья талеса. Спускаясь с кафедры, присаживается на скамью рядом с несколькими благочестивыми, ответственными мальчиками. Скорбно смотрит на баскетбольное кольцо над головой, гадая, как дотянуть до вечера. Воображает, что сидит напротив Хеми. В его грезах этот спортзал, гудящий от молитв, превращается в маленькую стейкию в Иерусалиме, они с Хеми сидят за столиком на двоих, между ними — миска с хумусом и блюдо со свежеиспеченной питой.

Огромная дистанция между ним и этой альтернативной реальностью исторгает у рава Шули громкий вздох. Все мальчики оборачиваются — все, кроме Гавриэля, который и сам замечтался: голова запрокинута, глаза остекленели.

Как только Шули раньше не додумался? Решение очевидно. Те же безнадежные по части учебы школьники, неспособные продраться через страницу Гемары, способны с завязанными глазами собрать разобранный мобильник. В этом мире — в мире, где мы вынуждены уныло влачить свою ношу, — эти мальчики ко всему равнодушны. Зато в альтернативной вселенной компьютеров и игр эти чудовища блистают. Гавриэль наверняка может его выручить.

Сегодня пятница, короткий день, когда детей отпускают пораньше, чтобы они дома подготовились к шабату. Рав Шули, зная, что ему удастся впрячь Гавриэля в работу только после выходных, совершает приготовления к шабату, каменея от напряженного ожидания.

Мири — а она почти отчаялась ему помочь и умоляла, чтобы он посоветовался со своим раввином, — теперь уговаривает его сходить на прием к их соседу-психиатру.

— Так унывать на глазах у детей, когда с небес вот-вот спустится Малах Шабат, неуместно, — говорит Мири, упоминая имя шабатнего ангела, прилетающего в каждый еврейский дом. — И неуместно, нелепо так изводиться из-за кадиша по отцу, который уже двадцать лет в могиле.

Шули внимает ее словам, усердно пытаясь изобразить на лице глубокое внимание.

— Ты меня слушаешь? — говорит Мири. — Ты не расслабляешься даже на шабат, когда и мертвецам дают передышку от адских мук. Я опасаюсь за твое здоровье.

Она притрагивается к своему виску, указывая, где засела проблема, и велит ему постучаться к соседу и, самое малое, попросить таблетки.

— Шули, у тебя депрессия. Самая настоящая. Мне кажется, какая-то запоздалая травма из-за твоего отца догнала тебя с отсрочкой на двадцать лет.

— Печаль, — говорит Шули, — так долго не прячется.

— Еще как прячется. Будь у нас дома интернет, я бы тебе показала.

— Умоляю, не будем сейчас об этом спорить, — говорит он.

— Тогда забудь компьютер и поверь жене! Это ученик тебя накрутил. Может, оно и к лучшему. Ведь теперь ты можешь взглянуть на эти переживаний трезво и отпустить их. Да, Гавриэль столкнул тебя в пропасть, но я слишком долго наблюдала, как ты стоял, пошатываясь, на ее краю.

— Я не сумасшедший, — кричит Шули. — И я не пошатываюсь на краю пропасти и никуда не падаю, и депрессии у меня нет.

— Супер-пупер! Тогда докажи. Спи, когда пора спать, и гляди веселей, когда просыпаешься.

— Буду спать и буду глядеть веселей.

— А не будешь — на это существует доктор. Запишись на прием и начни пить таблетки. Решай сам, но тебе так или иначе нужен покой. Либо глотай его, запивая водой, либо найди его у себя в сердце.

Шули выбирает второе. Пока длятся выходные, пытается укрепить дух, воображая себя рядом с Хеми: идут вдвоем по улице в Иерусалиме, болтают, держатся за руки. Всякий раз, когда Мири на него оглядывается, он растягивает лицо в чересчур широкой, вымученной улыбке.



В понедельник Шули поджидает Гавриэля сразу за дверью школы. Едва мальчик входит, Шули подбегает к нему, приветливо треплет по плечу. По мальчик смотрит кисло. Вытаскивает на под рубашки кисточки своих цицит и говорит:

— Я их надел. Они уже на мне!

— Нет, нет, хас в’халила, — говорит рав Шули. — Я не проверял. Избави Бог! Я только хотел тебе сообщить, что в последние дни ты на уроках и впрямь держал себя в узде. В знак благодарности я объявляю сегодня тройную перемену — в твою честь!

Гавриэль только таращит глаза.

— За то, что ты хороший мальчик. Награда!

— Я должен опять поговорить с вами?

— На перемене? Нет. Ты будешь на улице, с другими. Иначе это не был бы подарок. А вот что мне не помешает, так это кое-какая помощь сейчас, перед молитвой.

Шули видит, что мальчик заподозрил какой-то подвох.

— Помнишь, я говорил тебе, что мы с тобой кое в чем одинаковы?

— Потому что наши отцы умерли?

— Да, — говорит Шули. — Но кое в чем мы очень разные. В том, с чем мне нужна помощь, ты умнее и сообразительнее меня, наверняка.



Они сидят бок о бок в пустом компьютерном классе. В шутку, чтобы растопить лед, рав Шули говорит:

— Если я ученик, а ты учитель, ты должен получить хотя бы шляпу.

И надевает на голову мальчика свою красивую черную фетровую шляпу.

Открыв главную страницу, Шули объясняет, что пытается найти человека, работавшего на этом сайте, «старого друга», и что много раз заполнял форму, а в ответ — тишина.

— Может, сумеешь мне помочь с поиском электронного адреса или абонентского ящика в каком-то почтовом отделении, куда я мог бы послать настоящее письмо.

Мальчик, пожав плечами, принимается тюкать по клавиатуре. Отодвигается вместе со стулом от нависшего над ним Шули, а тот встает, начинает мерить класс шагами. Кусает ногти, гадая, этично ли удерживать ребенка от участия в молитвах, которые тот так и так игнорирует. А если мальчик проболтается? Эту несусветную «тройную перемену», изобретенную Шули, уже требуют для себя ученики других классов.

— Есть там что-нибудь? — спрашивает Шули, когда пощелкивание клавиш прекращается.

— Ничего, — говорит Гавриэль.

— Но ты это хорошо умеешь, да?

— Нормально. В классе рава Яхнеса один парень умеет писать код. Давайте я за ним сбегаю?

— Нет, нет. Ты — мой специалист. Делай что делаешь. Попробуй еще немножко.

Рав Шули встает у окна, глядя вниз на игровую площадку. Какой абсурд: эти иерусалимские студенты оказывают услуги в глубоко личной сфере по договорам, но так усложняют обратную связь. Где же их служба поддержки клиентов?

Гавриэль вновь перестает нажимать клавиши. Шули оглядывается на него: мальчик ухарски сдвигает черную шляпу на затылок, хотя она велика ему на десять размеров.

— На нормальных сайтах всегда есть страничка «Контакты» или где-нибудь такой маленький конверт или телефон, по которым надо кликнуть. Ну, знаете, виджет?

Рав Шули качает головой. В виджетах он ни бум-бум.

— Я хочу сказать, на одних сайтах это легко найти, на других нелегко. Но на этом сайте нет ничего подобного.

Рав Шули замирает, озадаченный, а Гавриэль хмурится.

— Если на сайте нет ни адреса, ни номера телефона, — говорит Гавриэль, — если на GoDaddy[65] или каком-то другом хосте владелец домена скрыт и если на kaddish.com нельзя нигде ничего написать, кроме как на странице с заявкой, я вот что хочу сказать… Сами-то вы как думаете: они вообще хотят, чтобы их отыскали?

Рав Шули глубоко сосредотачивается, обдумывая услышанное. И одновременно усваивает новую версию Гавриэля: а мальчик-то толковый и умеет донести свои мысли. Необычайный, со сложным характером ребенок, и этот ребенок — раву Шули прямо не верится — только что все прояснил.

— Никуда не уходи! — говорит рав Шули, практически выбегая из комнаты, словно мальчишка.

И возвращается с одной из масехт Талмуда, на ходу перелистывая страницы. Да, профессия учителя — чудо: каждый разговор дает возможность и научить, и поучиться самому.

Шули снова усаживается рядом с Гавриэлем, перелистывая трактат «Йома», пока не доходит до второй стороны страницы ламед-хет[66].

— Вот, — радостно говорит он. — Вот здесь мы узнаём о людях, на чьих плечах держится Земля. Ради добродетельности одного-единственного праведника Бог может дать нам всем — всем существам, которые движутся и дышат, — право остаться в живых. О раве Шимоне говорят, что на всем протяжении его жизни никогда не появлялась радуга, потому что мы — все мы — как считалось, укрывались под аркой его добродетели.

Мальчик смотрит озадаченно и тревожно — совсем как на уроках. Но в данном случае Шули чувствует, что мальчик честно пытается уразуметь его мысль.

— Я хочу сказать, — говорит рав Шули, — что тратил время попусту, гадая, отчего не могу кое-кого найти. И тут ты, мой лучший ученик, докопался до причины. Как же все просто! Может, он сам не хочет, чтобы его нашли?!

В приливе вдохновения рав Шули спрашивает:

— Я могу тебе еще кое в чем довериться?

Гавриэль отвечает: да.

Рав Шули разъясняет, что в молодости совершал ужасные ошибки, рассказывает Гавриэлю про растраченные понапрасну годы, и про шиву в доме сестры, и — пропуская постыдную прелюдию — о своем киньяне и об устройстве сайта kaddish.com. Рассказывает во всех подробностях, а сам водит пальцем по нужной странице Гемары, как будто слова вдруг стали выпуклыми и их можно прочесть наподобие шрифта Брайля.

— Эти бескорыстные люди с kaddish.com — цадиким. Мы имеем дело с праведнейшими из праведных, они заняты своей святой работой. Они не хотят ни благодарности, ни похвал, ни любых знаков почтения. Ничего, кроме справедливой платы — которая, как пояснила моя жена, только повышает кошерность их труда, — пока они делают это дело во имя Бога.

— Ну и хорошо, — говорит Гавриэль.

— Не просто «ну и хорошо». У меня от души отлегло, — говорит Шули, а сам весь светится. — Знаешь, как еще можно назвать цадиким?

— На иврите? — спрашивает мальчик, хотя, очевидно, не может дать ответ.

— Нистарим, — говорит Шули, — От «леастир» — скрывать. Они, нистарим, — скрытые. Тот, кого я ищу, из скромности сделался невидимкой.

— Значит, вам больше не надо его искать?

— Л’хэфех! — И рав Шули шутливо кладет руку на шляпу на голове Гавриэля. Давит, пока уши мальчика не сгибаются под полями. — Наоборот! Теперь, узнав, что он старается тихо-смирно жить среди нас, я понимаю, что надо удвоить усилия, если я хочу когда-нибудь получить то, что принадлежит мне по праву.

XIV