Глава девятая

– Вы не тонете во сне? – спросил доктор Мазурски. – Не умираете?

Такое случалось. Кадиша по ночам мучили кошмары, он дергался, будил Лилиан. Сквозь полудрему он понимал, что она проснулась, но всегда говорил только: «Дурной сон». После чего Лилиан засыпала.

– Руки на горле, – продолжал Мазурски, подкрепив свои слова жестом. – Просыпаетесь оттого, что вас кто-то душит?

Ужинали они – Лилиан, Пато и Кадиш – вместе и относительно спокойно, но над столом витало чувство вины. Швы сняли, однако всякий раз, когда Кадиш видел этот розоватый, подкромсанный кончик пальца, туго обтянутый кожей, сердце его обливалось кровью. На самом деле палец почти не укоротился и вообще мало чем отличался от других. Но если приглядеться, когда, к примеру, Пато подносил руку к губам, тогда заметно. Кадиш не мог оторвать от пальца глаз. Стоило Пато перехватить взгляд отца, как он справлялся о своей доле.

– Где мой куш? – вопрошал он. – Когда я получу свое?

– Терпение, – отвечал Кадиш, никогда не называя ни даты, ни точной суммы.

Как-то за ужином, протягивая сыну миску с горохом, Кадиш сообщил: «Встречаюсь с доктором в пятницу». Но доктор перенес встречу на следующую неделю, и Кадиш сказал Пато, что встречу отменил он сам.

– Скоро утонем здесь в деньге, вот увидишь.

Наконец Кадиш пошел за деньгами. Доктор встретил его мрачновато, радушия не было и в помине. Сестра, которая в прошлый его приход ввалилась без приглашения, отвела Кадиша в тот же смотровой кабинет. Оставшись один, садиться на стол он не стал, подошел к маске, свидетельству путешествий доктора, гадал: что, глядя на нее, думают пациенты, которые приходят сюда за новыми лицами? Кстати, а что думает, глядя на эту маску, сам доктор?

Доктор вошел, и они расположились так же, как и когда заключали сделку. То есть остановились у торца стола. Доктор уставился на нос Кадиша. Подтащил поближе металлический колпак переносной лампы и взял в руки подбородок Кадиша. Действовал он по-деловому, по-докторски. Навел лампу на подбородок, повернул туда и сюда.

Кадиш не мог понять, что стоит за этим осмотром – желание доктора показать уверенность в себе, безграничное право трогать что вздумается? Кадишу вдруг стало стыдно за то, как он бесконечно дергал собственного сына. Кадиш убрал руку доктора с подбородка, но отпустил ее не сразу, а, крепко держа, отвел вниз и положил на стол. Ему не нравилось, что доктору известны его сны.

– Насчет вашего гонорара, – заговорил доктор. – Я таких денег в конторе не держу. Слишком много наличности. – Он улыбнулся. – Вы же понимаете?

– Не вполне, – возразил Кадиш. – Я бы сказал, что эти деньги должны лежать наготове, раз вы знаете, что я за ними приду.

– Давайте во вторник вечером. Приезжайте ко мне домой. Там у меня сейф и ваши денежки.

– Наверное, у вас очень сложный кодовый замок, если нужна целая неделя, чтобы его открыть.

– Чтобы открыть, недели не требуется. Неделя нужна на то, чтобы положить туда нужную сумму.

В домашнем кабинете доктора было тепло. Дерево и тепло, и все-все такое низкое. Балки с зарубками от топора нависали чуть ли не над головой, а сиденье ковшеобразного кресла с кожаными пуговицами едва возвышалось над полом. Возле каминной подставки лежали три ошкуренных березовых бревна.

Кадиш терпеливо дождался вторника и прибыл в престижный дом доктора в престижном районе, надеясь получить свой гонорар. Он думал о предстоящем визите всю неделю: едва ли доктор, прикрывая рукой диск с цифрами, откроет сейф прямо перед ним. Кадишу виделся стол, наподобие этого, по крайней мере, некая официальная обстановка. На столе будет бокал (но выпить Кадишу не предложат), хозяин будет наигранно дружелюбен, потом появится туго набитый деньгами конверт, и доктор не передаст его из рук в руки, а легонько толкнет к нему по столу.

Доктор опять тянул из него жилы теми же вопросами, что и неделю назад. Приливает ли кровь к лицу, случается ли ему задыхаться? Не кажется ли иногда, что сердце перестало биться?

Кадиш сидел ниже доктора, смотрел на него снизу вверх через массивный деревянный стол, попутно разглядывая картину маслом у него за спиной: по полю неслись четыре коня, всадники крепко держали поводья.

На вопрос доктора о его снах Кадиш так и не ответил, но при виде коней на стене сердце его замерло. Хотя уже при следующем ударе – тук-тук! – ритм восстановился. Кадиш взбодрился. Тепло кабинета больше не навевало сон. Он не просто взбодрился – он был начеку. Его в жизни столько раз кидали, что теперь он прекрасно понимал, куда дует ветер.

Кадиш вспомнил картину в раме, прислоненную к стене в другом кабинете. Тоже лошадь, в седле – охотник. Кадиш уже знал: сегодня ему не заплатят. Никаких ящиков доктор открывать не собирается. И пухлый конверт с деньгой не заскользит к нему по столу. Это же игрок! Как Кадиш этого раньше не понял? Впрочем, ясно как – сработала магия имени, которое он был призван защитить.

Наконец доктор спросил:

– Вы храпите?

– Храплю? – переспросил Кадиш, его терпение было на исходе.

– Да, когда спите.

– Чтобы дьявол не дремал, – ответил Кадиш.

– Судя по размеру, по ширине этой кости, ваш нос не сломается, если вас ударят по лицу?

– Мне казалось, что тема нашей встречи – отнюдь не ширина моего носа, который не сломать. Хотя вы правы, его не сломать, и я этим горжусь. Но мы собрались, чтобы рассчитаться за хорошо сделанную работу.

– Хорошо сделанная работа, вот-вот. Об этом я и хочу поговорить. Речь пойдет о вашем носе. О вашем замечательном кошерном шнобеле.

Кадиша эти слова не столько обидели, сколько сбили с толку – как вышло, что он, пытаясь хорохориться, сдает позиции? Он подался вперед, но доктор, утонув в кресле, и бровью не повел. Кадиш собрался с духом:

– Мы встретились только для того, чтобы вы мне заплатили.

– Платить нечем, – сказал доктор сухо. – Я обещал вам целое состояние за то, что вы уничтожите имя моего отца – вот как важна для меня эта услуга. Но оплатить вашу прекрасно сделанную работу мне нечем – у меня нет ни гроша.

– Что значит «ни гроша»? Вы – легенда пластической хирургии, черт ее дери, трудитесь в краях, где толпы только и мечтают о пластических операциях. – В голосе Кадиша зазвенело отчаяние. – В этой стране не осталось ни одного взрослого, у которого есть хоть что-то свое. Утром на улице мне встретилась собака – у нее и то уши подрезаны.

– Есть такие породы. А еще подрезают хвосты. Подрубают.

Кадиш приподнял бровь. Ухватился за край стола.

– Мне казалось, я защищаю ваше доброе имя. Где ваши миллионы? Продайте что-то из вашей клиники. Снимите еще одну картину со стены.

– Вы совершенно правы, я нанял вас, чтобы вы защитили мое имя. Как думаете, почему я опасаюсь, что мое доброе имя может стать жертвой нападения? – Он дал Кадишу секунду на размышление. – Потому что за ним ничего не стоит, – ответил сам себе доктор. – Я все потерял. Будь я в лучшей форме, ваши услуги мне бы не понадобились.

– А лошадки? – спросил Кадиш.

– Среди всего прочего, – сказал доктор. – Я особо люблю лошадок. Но вот что следует из других моих увлечений. – Доктор пожал плечами. – Вы не единственный, кто любит риск и сомнительные делишки. Последнее мое увлечение – футбол, если уж вам охота знать, куда ушли ваши деньги. Надувать вас я не собирался. Вы должны были навести порядок в моих делах снаружи, а наша сборная – изнутри.

– Ну, положим, я свое обязательство выполнил, – заметил Кадиш.

– Не спорю. Меня подвела наша сборная. Я сделал мощнейшую ставку на поляков – все или ничего. Но при проигрыше я оставался ни с чем.

– Наши выиграли, – удивился Кадиш. – А вы чего от них ждали?

– Проигрыша, – пояснил доктор. – Что им стоило? Игра на выезде, в день государственного переворота. Национальная команда играет в чужом городе, когда дома у тебя полный хаос, твои близкие далеко, у тебя на плечах кошмарное бремя, хоть и распределенное на всю команду – это как надо собраться, чтобы в такой вечер победить! В голове не укладывается! Что за нестыковка такая?

– Особенность бело-голубых, надо полагать. Магия национальной сборной.

– Что-то с этой страной не так, – подытожил доктор. – В наших душах что-то умерло – иначе как такое возможно?

– Между прочим, вы могли мне сказать об этом неделю назад.

– Любой долг можно удвоить. Я поставил на «Атланту». Аргентинская команда с примесью еврейской крови – ясно, что ставить надо на нее!

– Когда вы со мной расплатитесь?

Доктор выпрямился, перегнулся через стол, приблизил лицо к лицу Кадиша – тот слегка отстранился.

– Ответьте на один вопрос. Постарайтесь быть объективным. Я красивый мужчина, господин Познань?

– Нет, – сказал Кадиш. – Привлекательным вас не назовешь.

– Замечательно. Об этом и речь. Целыми днями я меняю внешность других, но никто не спрашивает, почему я не изменил собственную. И дело не в том, что сапожник ходит без сапог. Дело в том, что результат будет провальным. И вся моя работа – полная бессмыслица. Я проиграл еще до начала.

– Вместо того чтобы отдать деньги, вы читаете мне лекцию – видимо, лекция должна ублажить меня больше, чем деньги.

– Вы будете более чем ублажены и более чем с деньгами.

– Более чем с деньгами?

– По ощущениям, – уточнил доктор.

– Сказать, во что мне обошлась эта работа? – спросил Кадиш. Он повысил голос. – Я понес невосполнимую потерю. Мой сын, работая на вас, лишился пальца.

Доктор на секунду задумался, потом просиял.

– Хотите, я поставлю взамен палец ноги? Пальцы можно менять. Особенно большие.

– Нет, он потерял только кончик, – сказал Кадиш. Сунув руку доктору под нос, он помахал соответствующим пальцем.

– Да, кончик не заменишь. Тут делать нечего.

– Тем не менее. Вы вполне можете заплатить то, что положено. И я уйду домой с деньгами, которые мне нужны на жизнь. Оказаться на улице – такая перспектива меня пугает. – Кадиш оглядел комнату. – На уровне вашей жизни банкротство сильно не отразилось.

– Вы в наших жалких пригородах когда-нибудь бывали? Вот где нищета, а она захлестывает Буэнос-Айрес все сильнее. Готов поклясться, Познань, для тамошних оборванцев ваше дно – предел мечтаний.

– Деньги, доктор. Я хочу получить то, что мне причитается.

– У меня есть предложение получше, – сказал доктор. – И мы оба останемся в выигрыше. До вас, Познань, все, кто сюда приходил, хотели навести порядок внутри, но меня они просили изменить их внешне. Так вот, моим избранником будете вы, мой псевдопациент. Слушайте внимательно, Познань: дело не в том, насколько торчат у человека уши и насколько я прижимаю их к голове. Неудача никак не связана с моим изумительным мастерством. Просто человеку до жути охота, чтобы у него не торчали уши, и он приходит со своими ушами ко мне, фактически рискуя жизнью. Я могу вывернуться наизнанку, но изменить такие уши коренным образом я не в состоянии. Как ни смехотворно это звучит, но уши торчат из его души.

– И вы утешаетесь азартными играми, как другие утешаются пьянством?

– Мне не нужно никакое утешение. Я в полном восторге от азарта. Азарт позволяет достичь совершенства. Ведь тут как: один шаг – и ты победитель! А в обычной жизни все призовые места распределены на много лет вперед.

– Тогда мне вас жаль, – сказал Кадиш. – Потому что на азартном фронте у вас тоже неудача.

Доктор оживился.

– Верно. Но это пока. До поры до времени. Вот почему я обожаю азарт. Все может поменяться в одну секунду. А вдруг, начиная с завтрашнего дня, мне начнет везти? Ведь это возможно! Что мне нужно от жизни? Чтобы она давала реальный шанс при сносных возможностях. Именно это предлагают своим гражданам нормальные страны – возможности.

– Как трогательно, – сказал Кадиш. – Ваша речь наполняет мое сердце надеждой. Давайте поговорим о более злободневной, более жгучей проблеме: как вы собираетесь со мной расплачиваться?

– Водить вас за нос не буду, – сказал доктор. – Ваш нос нас выручит. – Он открыл ящик, как Кадишу и виделось до прихода сюда. Извлек из него зеркальце и подтолкнул к Кадишу. – Нас спасет ваш гигантский руль.

– Попрошу без оскорблений.

– Согласен. Это насчет «более чем с деньгами». Я предлагаю вам изменить жизнь. Нос, что и говорить, всем носам нос, но про ваши симптомы написано во всех учебниках. Искривленная перегородка – сто процентов. Беспокойный сон – даю голову на отсечение. Возможно, это оттого, что шея у вас короткая, но пари держу: из-за дефекта носового прохода дышать вам еще труднее. Вы просыпаетесь тысячу раз за ночь, ей-ей! Поток воздуха прерывается, сердце замирает. И вот это – самое опасное. Последствия могут быть фатальными – причем в любую минуту.

– Фатальными? И вы можете их устранить?

– Возьмите зеркальце. – Доктор пододвинул зеркальце еще на сантиметр. Кадиш взял его. – Посмотрите на себя. Посмотрите на этого монстра. Я могу сделать его на несколько размеров короче. Вам сразу станет легче жить. Я освобожу вас от заболевания и сделаю из вас красавца мужчину.

Кадиш взглянул на свое отражение, повертел головой из стороны в сторону. Он и так считал себя красавцем. Он отложил зеркальце.

– Но вы сами сказали, что результат всегда провальный. Что никакая пластическая хирургия ничего не может изменить.

– Верно. Я сказал, что совершенство невозможно, даже если работа выполнена совершенно.

– Зачем тогда предлагать?

– Потому что инициатива исходит не от вас, а от меня. Вы живете с носом, которого хватило бы на десятерых, и миритесь с этой деформацией. То есть вам на это абсолютно наплевать! – Теперь почти на крик перешел доктор. – Поэтому в вашем случае, мой друг, вероятность успеха очень велика. У вас есть дефект, который вас совершенно не колышет. Это идеальный случай.

Кадиш задумался. Снова взял зеркальце, внимательно оглядел нос, изучил его по-докторски, сопоставил его царственные, как ему казалось, масштабы, с царственным и таким чуждым фоном – стена кабинета, камин без дров. Трудно ли убедить человека в его ущербности, когда он смотрит на себя в зеркало, а ему авторитетно заявляют о деформации? Ведь диагноз ставит не кто-нибудь, а светило. «Гигантский руль» – хорош диагноз!

Изучая себя в зеркале, Кадиш вдруг понял, что у Лилиан нос куда хуже. Он никогда не думал об этом всерьез – о том, чтобы как-то свой нос укоротить. Тщеславие было ему не свойственно. Тем более что он и так недурен собой. Скорее, речь идет о сне и о спасении жизни.

– Значит, вы и впрямь на мели? – спросил Кадиш.

– Полностью.

– И дыхание наладится?

– Дыхание, сон, храп. Вы-то небось грешите на какие-нибудь аллергии. Наверняка нос на улицу не кажете без носового платка, только и делаете, что сморкаетесь.

Что правда, то правда. По одному в каждом кармане, два чистых носовых платка каждое утро, как свежие носки.

– Платок больше не понадобится, – сказал доктор. – Вы даже мир будете видеть по-другому, у вас появится бинокулярное зрение. А сейчас вы как тукан: чтобы увидеть всю картину, вам надо повернуть голову. Эти два мира мы для вас объединим.

А что, подумал Кадиш, оно и неплохо. Вдруг в этом что-то есть?

– Я и так вполне счастлив, – признался он.

Доктор захохотал, откинулся на спинку кресла. Кресло закачалось вместе с ним – казалось, оно вот-вот опрокинется, но оно вернуло доктора в исходную позицию.

– О каком счастье вы говорите? – сказал доктор. – Я предлагаю сделать вас счастливым по-настоящему, избавить от меланхолии и черной желчи. Вот источник вашего счастья, – доктор ткнул палец Кадишу в лицо. – Ваш нос. Как и бриллиант, он нуждается в огранке, огранке под давлением. На таком большом пространстве, – доктор еще раз провел пальцами по носу Кадиша, – счастье не сформируешь. Вот почему евреи как народ страдают хронической депрессией. Счастье тычется туда-сюда внутри этих грандиозных носов, как светлячок в банке. Но его надо нацелить. Точно направить. Приколоть, как бабочку к бархату. И оно не будет метаться, всегда будет на месте. Мы можем вас исцелить, Познань. Мы освободим мужчину, который находится в плену у еврея.

– За сколько? – спросил Кадиш. – Сколько в долларах?

– Вы сами сказали, что я – лучший из лучших.

– Но вы должны мне немалую сумму.

– Нос у вас тоже немалый. Если брать за килограмм, вы мне еще останетесь должны. Все по-честному.

– Это называется «по-честному»? – изумился Кадиш. – Я пришел сюда за своими деньгами!

– Что ж, будьте эгоистом. Держите это у себя на лице. Но поймите, из вашего носа можно сделать столько носов, что хватит многим несчастным и обездоленным.

– Что за хрень вы несете? – возмутился Кадиш. – Вы же доктор!

– Сколько пациентов приходят сюда, а я ничем не могу им помочь. Быть клиентом для меня – большая редкость. И сегодня профессионал здесь – вы. Давайте заключим сделку, вы берете меня в целители, а уж я – с учетом особенностей вашего носа – расстараюсь.

– А как насчет операции за проценты с вашего долга?

– Я вас умоляю, – сказал доктор. Но умолять он и не думал, это был отказ. – Вы не представляете, сколько у меня долгов. С какой-то суммой вам придется расстаться.

– У меня тоже долгов хватает, – сказал Кадиш. – Всем приходится нелегко.

Он хотел снова взять зеркальце, и зачем он его отложил?

Да, доктор ему нахамил, он его облапошил, но если от этого отвлечься и говорить о возмещении убытков, речь шла о прихоти, которую может себе позволить только человек состоятельный, Кадиш о таком не мог даже помыслить. И вот до него снисходит лучший из лучших. Тут его словно громом ударило. Как он сразу не сообразил? Лилиан это ему обязательно припомнит. Ведь такого рода операцию он своей семье никогда не смог бы обеспечить! Кадиш сделал глубокий вдох. Он вдруг почувствовал себя великодушным – наконец-то он поступит правильно.

– У моей жены, – сказал Кадиш, – нос тоже не подарок. А мой сын, плод нашего союза, так его нос не подарок вдвойне.

– Даже и не… – начал Мазурски и махнул рукой. – Весь долг и намного сверх этого вам придется заплатить мне.

– Тридцать три процента, – сказал Кадиш. – Одна треть вашего долга за каждый нос. Вот вам и вся сделка.

– Невозможно.

Мазурски взял зеркальце и убрал его в ящик.

– Это мое предложение, – сказал Кадиш. – Не устраивает – возвращаемся в точку А.

– В точке А вы не получите вообще ничего.

– Я продам ваш долг, – сообщил Кадиш. – Им займутся серьезные люди, они с радостью выколотят его из вас.

– А кто, как вы думаете, ваши серьезные люди – они и есть мои должники. Но дело даже не в этом – я не могу сделать в моей клинике три носа безо всяких документов. – Доктор замолчал, устремил взгляд куда-то вдаль, поверх головы Кадиша. Потом скривился, словно складывал в голове цифры, что-то прикидывал. – Разве что сделать это для коллег, для студентов, в больнице, где я преподаю, – тогда это возможно. – Доктор протянул руку, и Кадиш пожал ее. – У вас начнется новая жизнь.

Кадиш решил, что выкрутился из провального положения – провел переговоры успешно. Он представил: его семья сидит в центре зала в шикарном ресторане, все довольны, потягивают вино. Кадиш удачно острит, цепляет вилкой кусок бифштекса, подносит ко рту, над ним – маленький, но очень мужской нос. Кадиш еще раз прокрутил сделку в голове. Может быть, он что-то упустил, в чем-то ошибся?

Когда Кадиш поднялся, Мазурски задал ему последний вопрос.

– Имя, – спросил он. – Его правда больше нет?

– Нигде… только здесь, – ответил Кадиш и постучал двумя пальцами по виску.

– Мало того, что ты пришел домой с пустыми руками, – возмущалась Лилиан. – Так ты еще горд собой!

Обычно, когда она вот так опускала его на землю, Кадиш всегда был выбит из колеи. Ужинали они не в ресторане, а дома, но Кадиш был более чем доволен ужином в кругу семьи. Он приготовил семье праздник, принес домой полкило «Фреддо», снизу фруктовая начинка, сверху шоколад. Себе он открыл бутылку хорошего вина.

– Да, я горжусь, – сказал Кадиш. – И пришел я совсем не с пустыми руками.

– Хуже, чем с пустыми руками, – кипятилась Лилиан. – Ничего себе, звездный час: мы не только ничего не получили, но даже кое-чего лишаемся.

– Я на этой сделке и так уже кое-что потерял, – и Пато махнул на Кадиша розовым пальцем. – Нос остается на месте. Наше правительство и так всех стрижет под одну гребенку, а ты хочешь, чтобы мы стали одинаковыми добровольно.

– Конечно, уж тебе-то зачем, – сказал Кадиш. – С таким носом, как у тебя, можно подавать на инвалидность. За такой нос могут и пенсию дать.

– Оставь его в покое, – бросила Лилиан.

– Вот-вот, больше мне ничего от него и не нужно, – сказал Пато. – Но мне интересно, с чего ему взбрело в голову, что вся семья должна поменять лицо? Даже на лицо с картинки, высшего класса и писк моды следующего сезона?

– С того, что это супервыгодная сделка. Такая работа стоит целое состояние. Не говоря о накладных расходах. Лично для тебя ему придется нанимать сторонних подрядчиков, арендовать промышленную технику, – юродствовал Кадиш. Он воздел к небу указующий перст. – К нему прилетают принцы из Саудовской Аравии. Классные дамочки из Нью-Йорка. С самого Манхэттена! Чтобы их обслужил наш доктор! – Он перешел на шепот. – Говорят, когда Эвита была на последнем издыхании, он сделал ей подтяжку под глазами. Нам предлагает свои услуги лучший из лучших.

– «Hijo de puta!» – процитировал Пато. – Лучший из твоих сыновей шлюх!

– И что? – сказал Кадиш. Он хотел было влепить сыну пощечину. Но лишь вытер салфеткой рот, а потом и лоб, и все лицо – осталось только обмотать салфетку вокруг пальца и прочистить оба уха. Кадиш поднял бокал, но вино пить не стал. – Если не согласишься, нам это дорого обойдется. Ты обрубишь сделку на треть. Поступаешь невеликодушно. И неблагодарно.

– Ты ненормальный, – рявкнул Пато. – Предложи это кому-нибудь еще.

Кадиш задумался. Почему бы не продать такую возможность? Или, по крайней мере, сделать подарок кому-то из своих?

– Как насчет Фриды? – обратился Кадиш к Лилиан. – Когда я заходил к вам в прошлый раз, мне показалось, что ее нос можно слегка подкоротить.

– Предлагать подруге, чтобы ей обкорнали нос, я не буду, – отказалась Лилиан. – Это оскорбительно.

Пато издал громкий вопль – его возмущению не было границ.

– А для тебя это не оскорбительно? Разве не свинство, не оскорбление, не варварство – предложить такое тебе?

– Мы же семья, – возразила Лилиан. – Есть разница.

– Нет никакой разницы, – не сдавался Пато. Он повернулся к отцу. – Почему мы готовы с этим смириться?

Кадиш взглянул на Лилиан и опустил глаза в тарелку.

– Потому что мы – уроды, – спокойно произнес он. – Как раз по тем самым причинам, на которые ты сетуешь. Потому что мы отличаемся от других, нам и дают возможность выглядеть, как все остальные, и даже лучше. Перестанем быть изгоями.

– Ты отвратителен, – сказал Пато. Он поднялся из-за стола. – Ты мне палец исковеркал, и мне нужна моя доля.

– Что тебе причитается, получишь, – успокоил сына Кадиш. – Ты никогда по-настоящему не работал, вот почему ты меня не понимаешь. Предложение сделать носы – это не более чем проценты за долг. Прибавка к сумме, которую он мне должен. В кредитном бизнесе такие выплаты – норма.

– Раньше ты говорил другое.

– Но имел в виду это. Ты меня за дурака держишь, Пато? Думаешь, твой отец уйдет ни с чем?

Пато обернулся к матери:

– Ты ему веришь? Хоть одному его слову веришь?

Лилиан вспомнила, как Кадиш оставил ключи в зажигании и пошел через авеню, увертываясь от машин. Она посмотрела на мужа, его лицо было исполнено гордости.

– Ты говоришь правду? – спросила она. – Ты хотел сказать, что операция – это проценты, а потом он выплатит все остальное налом?

– Именно, – подтвердил Кадиш.

Лилиан повернулась к Пато.

– Раз так, я ему верю, – сказала она.

– Ну, вы – сладкая парочка, – подытожил Пато. – Это же надо, чтобы нашлась женщина под стать такому мужчине!

Пато ушел к себе в комнату, хлопнул дверью. Вскоре оттуда раздалась музыка. Оглушительная. Группа «Пинк Флойд» рвалась из колонок, вылетала за дверь и неслась по коридору. Звук исходил из классной стереосистемы, купленной на часть гонорара Кадиша, полученного от Хабенбергов, за один из недавних заказов. Этот дар Пато принял без возражений.

– У каждого есть цена! – проорал Кадиш, перекрывая музыку. Потом повернулся к Лилиан и добавил: – Свою стоимость имеют все и вся. Мы не исключение.

– Должно быть, мы стоим дорого, – заметила Лилиан. – Только за наши носы ты готов отдать царский выкуп.

– Да, носы у нас большие, – признал Кадиш. – Я не хотел сказать «уродливые». Не знаю, как это пришло мне в голову.

– Главное, что оно вышло у тебя изо рта. Думать можешь что хочешь. Но говорить…

– Ты красавица, – сказал Кадиш. – А от Пато я и вовсе глаз не могу отвести.

– С тех пор, как он на свет народился. Жаль только, что при нем тебе отказывает здравый смысл. Если повторишь, что сказал, с чувством, я притащу его обратно.

– Не стоит, – сказал Кадиш.

– И верно, незачем, – согласилась Лилиан. – А предложение и впрямь оскорбительное.

– Ну, извини.

Кадиш допил вино.

Лилиан повозила по тарелке росток спаржи.

– Умом я против, – сказала она. Разрезала спаржу пополам, подняла глаза и встретилась взглядом с мужем. – Но, может, заиметь новый нос не так и плохо?

Глава десятая

Кадиш был уверен, что плачет, но слез не ощущал. Из его широких ноздрей торчали два стальных штыря, над ним, держа их за концы, стоял сам доктор Мазурски. Доктор прижал штыри и стал ворочать их из стороны в сторону. Так пытаются расшатать гайку, включить пожарный кран – можно подумать, доктор Мазурски пытается описать этими штырями круг. Это был его собственный метод, разработанный для сверхмогучих носов.

Они находились не на возвышении, как предполагал Кадиш. Он думал, что в расположенной амфитеатром аудитории будут сидеть студенты, что-то строчить в тетрадках, пялиться через стеклянную перегородку. Но студентов было всего пятеро, две девушки и три парня, в перчатках и масках, они вполне могли сойти за детей. Среди них была и Лилиан. Ей тоже выдали белый халат, и, если не считать медсестер и анестезиолога, с ней число зрителей доходило до шести.

Доктор повернулся к студентам.

– Движение должно быть равномерным, – сказал он. Потом, подняв локти, начал орудовать стержнями.

Перед операцией доктор зашел в комнату, где, облаченные в халаты, ждали своей участи Лилиан и Кадиш. За его спиной стояли эти пятеро детей в белом.

– Будете тянуть соломинку? – спросил Мазурски. – При всем моем проворстве, я могу зараз сделать только один нос.

Лилиан глянула на Кадиша и в панике дернула головой из стороны в сторону.

– Давайте начнем с меня, – объявил Кадиш.

При этом он смотрел на жену – правильно ли он ее понял? Доктор спросил Лилиан, как у нее с нервами.

– Всякое выдерживала, – ответила она.

– Тогда милости просим – будете свидетельницей того, как я творю историю, – пригласил доктор. – Ринопластика подобного рода – штука не менее серьезная, чем разделение сиамских близнецов. Ведь всегда есть вероятность, – тут он обернулся к студентам, – что одного из них после разделения мы потеряем.

Лилиан наблюдала, пока доктор не ввел в нос штыри. Тут она отвернулась. Студентка рядом с ней приподнялась на цыпочки.

Кадиш быстро заморгал. По крайней мере, ему так показалось, потому что картинка перед глазами увлажнилась, поплыла, а двигались ли при этом веки – кто их знает? Опять же неясно насчет слез. Чувствовал Кадиш что-то или нет – не объяснить, хотя ему казалось, будто голова раскалывается надвое. Словно посреди лба провели линию, и она мало-помалу врезается в мозг – что-то в этом роде. Это расчленение сопровождалось каким-то странным, но очень внятным шумом, идущим изнутри. Может, такие звуки слышат глухие? Раз мир вовне у них выключен, то до них доносится такой чудо-звук изнутри, будто треснула яичная скорлупа. Вот это яйцо Кадиш и видел. Глаза его словно развернулись вовнутрь и уставились во тьму его пустого черепа – в самом его центре плыло большое белое яйцо, и на фоне общего мрака его белизна колебалась, пульсировала, подсвечивалась по краям.

В середине его головы плавало яйцо всмятку.

Доктор сделал какой-то быстрый жест, и во тьму опустилась тяжелая серебряная ложка. Так вот что за звук шел из его головы: это идеальное эхо от стука ложки по скорлупе!

Теперь из его глаз точно лились слезы – или кровь? Яйцо все еще светилось, но теперь красным светом. Он даже попытался пошутить, но что же он из себя выдавил? Потом пробурчал: «Страшный сон» – и отключился.

Наконец доктор вытащил штыри.

– Привычное дело. Будто в клешню рака забираешься. – Бывалая сестра держала наготове щипцы, а доктор шуровал в носу Кадиша скальпелем. Протянул руку за щипцами, вставил их внутрь, чуть поводил кистью, вытащил щипцы и поднял их высоко. – А вот и мясцо – правда, без жира. – И он показал кусище из носа Кадиша.

Лилиан так и сидела отвернувшись: боялась, что ее вот-вот вырвет. Но чем больше она пыталась отвлечься, тем яснее ей представлялось, как капает жир.

Кадиш был в отключке, а жаль – наверняка он получил бы удовольствие, слушая доктора. Есть стручок, в нем две горошины. Обе думают, как бы поесть. Но одной видится яйцо, а другой – рак. В том и другом случае до еды не добраться, не разбив скорлупу.

Доктор поднял руку повыше, и тут его перебил студент.

– Краб, – сказал студент. Брови доктора над маской поднялись, глаза заметались – это кто тут голос подает? Белые халаты студентам не для того, чтобы перебивать его на полуслове!

– Бракки, – сказал доктор, – это вы делитесь с нами таким глубоким наблюдением?

Рука, державшая покореженный хрящ Кадиша, была воздета все так же высоко.

– Да, сэр, – подтвердил Бракки. Потом добавил: – Да, доктор, – опустив «сэра».

– Что «да»?

– Мне кажется, доктор, это скорее похоже на мясо краба, а не рака. По крайней мере, отсюда.

Обдумав ответ, доктор Мазурски повысил голос.

– Я вас сейчас учу, – сказал он. – Так вот, когда орудуешь штырями, ощущение такое, что пытаешься вскрыть клешню рака, а не ножку краба, и важно именно это, а не то, что мясо больше походит на крабовое. – Как бы в подтверждение своих слов доктор взмахнул щипцами, и самый характерный кусок Кадиша – его нос – ударившись о бортик, угодил в ведро.

Он еще что-то подрезал, что-то подшил и заклеил переносицу белым пластырем.

– Voilà, – заключил он.

Кто-то из студентов захлопал в ладоши, и тут Лилиан краем глаза глянула на работу мастера. Вид у ее мужа был такой, точно он пролетел через лобовое стекло машины.

– Кто следующий? – крикнул доктор.

Лилиан подняла руку.

– Я.

– Кто «я»? – не понял доктор: он не видел, кто скрывается под маской.

– Я, – повторила Лилиан.

Тут до доктора дошло.

– Ясно, что вы. Я спрашиваю, кто будет оперировать?

Доктор оглядел студентов. Кроме Лилиан, никто руку не поднял.

– Тогда Бракки, – распорядился доктор, стягивая перчатки. – Мудрости на двоих, надеюсь, проявите ее и в деле. Посмотрим, так ли зорок ваш глаз при ближайшем рассмотрении.

Лилиан взглянула на Кадиша. А от него, как всегда, помощи никакой – лежит себе в отключке.

Бракки уже вышел вперед. Санитар тем временем увозил Кадиша на каталке.

– Вас усыпить? – спросил доктор.

– Нет, – сказала Лилиан. Она указала на мужа – тот уже исчезал за двойными дверями. – Только не Бракки. И никто из студентов. – Она была в ужасе. – Муж сказал, что у вас уговор о троих. А нас здесь только двое. Муж и я.

– Я объяснил вашему мужу, – заговорил доктор, нимало не стесняясь студентов, похоже, ему было на них плевать, – что даже один его нос – уже выгодная сделка. Я сказал ему об этом совершенно внятно. Единственный вариант, при котором я мог согласиться на его условия, – это учебная больница.

– И? – спросила Лилиан.

– Что тут непонятного? Я здесь преподаю. Преподаю хирургию, а не арифметику. Чтобы чему-то научиться, студенты должны все делать сами, потрогать все сами. Верно, Бракки, мой дорогой вундеркинд?

– Чистая правда, – согласился Бракки.

– Вы такую операцию уже делали? – спросила Лилиан. – Он это уже делал?

Оба ответили в унисон:

– Нет.

Лилиан лишилась дара речи.

– Чей-то нос должен быть первым, – заметил доктор.

– Я прочитал учебник, – заявил Бракки. – Вчера вечером, вместе с Айрин. – Одна из двух девушек кивнула, ее маленькие глазки смотрели в упор. – И сейчас наблюдал, как это делает лучший из лучших.

– Он, по сути, уже доктор, – успокоил Лилиан Мазурски. – И он на этом специализируется. Они уже не студенты, а аспиранты. Он не какой-то сорванец прямо с улицы.

– Вот уж нет, – заверил Бракки.

– Ложитесь, – сказал анестезиолог. Он не сводил глаз с циферблата.

Лилиан посмотрела на двери, через которые увезли ее мужа. Потом глянула в глаза доктору: его лицо – узкая полоска над маской – заставляло повиноваться. Казалось, ее нос уже сам прорывается сквозь кожу!

Она легла на стол.

Анестезиолог еще и пальцем не шевельнул, как доктор сказал:

– Сделайте глубокий вдох. Вы вдыхаете легко и привычно в последний раз. Всем нам, остальным, дышать нетрудно.

Лилиан не понимала, что ей дόлжно слышать, а что не дόлжно, что дόлжно чувствовать, а что нет. Ее пригласили присутствовать при операции мужа, и зря: ей никак не следовало бы тут быть. В начале операции ей казалось, что она спит. И видит во сне именно то, что с ней сейчас происходит, но происходит не на самом деле. Потом она вспомнила, почему спит, поняла, что на самом деле вовсе не спит, что вокруг нее сгрудились детишки-доктора, они стоят совсем вплотную, а Бракки трудится в поте лица. Неизвестно почему ей представлялось, как Кадиш летит через лобовое стекло, как машина попадает в аварию, а за рулем сидит молодой доктор. Между тем в ее нос сунули штыри, и сознание прояснилось.

Жесткие ли штыри, холодные ли – этого она не чувствовала. Но по мере того как Мазурски отдавал команды, давление нарастало. Лилиан не верила доктору ни на секунду, но доктор за работой – совсем другое дело. Как изящно, как плавно колдовал он над Кадишем, с какой легкостью вращал инструменты – даже когда отворачивалась, она чувствовала эту легкость. И как ласково он направлял Бракки – словно двигал штыри голосом на расстоянии.

Лилиан увидела яркие огни, значит, глаза ее открыты. Она закрыла их, но ничего не изменилось – огни все еще тут и вокруг них что-то вихрится. Но вот глаза, послушные мысли, закрылись, остался только голос доктора, и давление – оно на мгновение снизилось – снова стало нарастать.

– Ну, что такое? – сказал Мазурски, на этот раз вовсе неласково. – В чем заминка? Смелее, вниз и по кругу, вниз и по кругу. Все в этом мире надо доводить до конца, нужна доводка.

Лилиан вдохнула воздух ртом – и началось «вниз и по кругу». Тырк, пырк – пауза. Она почти ничего не ощущала, кроме того, что лицо ее онемело, но одно чувство не покидало ее – острое чувство: тут что-то нечисто. Пока шла доводка, Лилиан ясно чувствовала – ничего хорошего все это не сулит.

Глава одиннадцатая

– Придется от них избавиться, – сказала Лилиан.

– Люди зря болтать не будут, – добавил Кадиш.

Пато не верилось, что такое возможно. Родители сидели на диване рядышком, чуть ли не впритык, и выступали единым фронтом! Щеки у обоих распухли, под глазами – синие разводы, носы залеплены белым пластырем – вид такой, будто их отделали.

– Эти книги – мои, – возмутился Пато. – Как вы вообще можете такое говорить?

– Кто, как не ты, вечно носился с теориями заговора, вечно кричал, что тебя подавляют, когда ничего такого в помине не было. А теперь – вот оно, – сказала Лилиан. – Радуйся. Все, как ты и предсказывал. Да вот беда – книги теперь стали представлять опасность. И от них придется избавиться. Но от тебя лично никто избавляться не планирует.

– Если у вас психоз, нечего сваливать на меня. Дверь я еще вытерпел. Поменять ключи – дело плевое.

– У нас обоих психоз, только разного рода, – сказала Лилиан. – Возьмешь за образец мой – глядишь, дотянешь бодрячком до старости.

– Я ничего неположенного не делаю.

– Неважно, придут с проверкой или нет, но раз уж довелось родиться евреем, всегда есть чего бояться. Все время ждать неприятностей – наша планида.

– Ты такая же чокнутая, как и он, – сказал Пато.

– А ты зря не боишься. Задумайся всерьез и пойми: книги наконец-то стали приравнивать к подрывной деятельности, как тебе этого и хотелось.

– Я скорее отдам тебе мой нос. Вот когда надо было быть с вами заодно.

– Это предложение отпало, – отмахнулся Кадиш. – Эта затея была с самого начала ошибкой. Будешь теперь дышать за всю семью. Допустим, случится утечка газа. Ты теперь наша канарейка, Пато. Станешь проверять воздух.

– Будь у меня деньги, – сказал Пато, – я забрал бы книги и съехал отсюда, чтобы больше не видеть вас обоих.

– К тому времени, когда у тебя заведутся деньги, они тебе уже не понадобятся, – изрек Кадиш, – потому что я успею сыграть в ящик и тебе выплатят страховку. Так что въедешь в большую спальню.

– Хватит, – отрезала Лилиан. – От книг надо избавиться. Либо выбери опасные, либо надо уничтожить все.

– Половину из них я прочитал в рамках университетской программы, а университет у нас, между прочим, государственный. Держать книги дома никто пока не запрещал.

– Но ты же слышал, – напомнила Лилиан, – что книги стали опасны. Что от них теперь жди неприятностей. Не говори мне, что ты и твои дружки не видите, что творится вокруг. Фридину племянницу допрашивали десять часов подряд, не пускали в туалет, не давали воды, несчастная мать сидела под дверью. Хотели знать, с какими организациями она связана. А ей шестнадцать, Пато! Она – капитан школьной команды по волейболу!

– Теперь не поймешь, где правда, а где вранье. Честные люди заткнулись. Граффити больше нет. Всю страну замазали белой краской. Вон, посмотри, – предложил Пато, – стены перекрасили. Даже деревья теперь белые – до человеческого роста.

– Я видел эти деревья, – признал Кадиш.

Лилиан погрызла ноготь. Побелка города прошла мимо нее.

– Трусы, – кипятился Пато. – Если книги запрещены – сжигали бы их на улицах. Тогда понятно: большой костер, злостные планы. Так нет, эта зверская система принуждает нас уничтожать книги самим! Мне что, собственную комнату обыскивать? Ведь это же… – бушевал Пато, глядя по сторонам в поисках примера. – Это как… – он посмотрел на родителей: они сидели рядком на диване, рука Лилиан на колене Кадиша – она держала ее там, чтобы утихомиривать мужа. – Это как то, что вы сделали со своими лицами! Пусть теперь у всей страны будет один приличный нос!

– Но у нас выбор был, а у тебя его нет. Да и вон сколько книг у тебя останется, будет что читать!

– У меня тоже есть выбор, – не сдавался Пато. – Плевал я на угрозы, книги мои, выкидывать их не буду.

– Ишь ты какой крутой, – сказал Кадиш.

– У тебя опасный возраст, Пато, – сказала Лилиан. – С виду ты взрослый, думаешь как взрослый, но при этом наивен как ребенок. Как ты думаешь, почему всем этим солдатам тоже по девятнадцать? Потому что умирать за идею кроме них дураков нет. Чуть-чуть повзрослеют, и эта возвышенная блажь с них сойдет, как жирок с новорожденного. Это только генералы, только генералы с одной стороны и вожаки повстанцев и рок-звезды – с другой, эти твои военные и твои же законченные дебилы охотятся за душами подростков, а тех хлебом не корми, только дай ради чего умереть. Твои хиппари правы, Пато. Нельзя доверять взрослым. Нельзя доверять взрослым – подвижникам идеи.

– За исключением случаев, когда они готовы умереть за идею раньше тебя, – уточнил Кадиш.

– И даже в таком случае не стоит, – заключила Лилиан.

– Но от книг надо избавиться, – сказал Кадиш. – Опасные надо уничтожить, остальные пусть остаются. Хочешь, за каждую утраченную я куплю тебе новую?

– Вы хотите, чтобы я избавился от книг, – сказал Пато, – которые ценю больше всего? Нет! А куплю я что захочу, когда отдашь должок.

– Мы говорим серьезно, – сказала Лилиан.

– Друг с другом говорите серьезно. – Пато схватил куртку. – Сидите тут с книгами, с дверью, с дурацкими носами – и пусть у вас будет второй медовый месяц! Красота – вам же хорошо друг с другом!

И Пато выскочил, изо всех сил хлопнув массивной дверью. Но ручка была заблокирована, и дверь не закрылась.

Мать Рафы всегда радовалась, когда так много ребят оставалось ночевать. Она торжественно выкатила кровати на колесиках и подготовила дополнительные спальные места. Кровать рядом с ее отцом – для Пато, а та, что рядом с Муфи, – для Флавии. Но дети вышли из спальни посмеиваясь.