Но Лилиан ни в чем каяться не собиралась.
— Что там?
— А ты разуй глаза. Трактора наши посмотри! — обиженно ткнул пальцем в картинку.
– Я совершила всего одну ошибку – оставила тебя и Пато без присмотра.
— Ну и что? — покровительственно спросил Сероко. Не торопясь, достал из кармана очки и оседлал ими нос. В очках, как он считал, ходят все начальники. А он хотя и маленький, но все же начальник.
— Хвалят, — довольно произнес Сероко.
– Не одну, – возразил Кадиш. – И вот результат – это страшное разочарование. Из-за кого мы поверили, что все кончится хорошо, как не из-за тебя. И с самого начала все делали по-твоему. Так что давай, скажи мне, что делать дальше.
— Хвалят, — протянул Ядне Ейка. — Машину хвалят. А о земле заботы нет.
– Идти к евреям.
— Напиши в газету, — сказал Сероко.
У Лилиан редко такое получалось. Это Пато был мастер пнуть Кадиша в самое больное место. Теперь это удалось Лилиан, и, как в случае с Пато, он, не подумав, яростно выкрикнул:
— Ты начальник, ты и напиши! — Охотник отвернулся от Сероко и неторопливо зашагал по дороге. Никому не мог рассказать о своей беде Ядне Ейка: не слушались его слова, когда брал карандаш и бумагу. На дверях фактории висел большой замок. Дужка в петлях. Подергал Ядне Ейка замок. Сокрушенно постоял, обдумывая, куда потопал приемщик. С досады подергал себя за волосы. Повернулся, чтобы уйти, но услышал громкий стук в дверь.
— Ядне Ейка, постой! Окно открою.
– Да пошла ты!
Охотник узнал хриплый голос приемщика.
– Если кто и поможет нам найти сына, так только они. Еврей в безопасности только среди своих. – И с неподдельной грустью в голосе сказала: – Я бы никогда не отошла от них, если бы не ты.
— Однако, зачем открывать окно? Дверь есть. Я в дверь войду!
– Они сами от нас отошли. И ты хочешь идти к ним на поклон?
– Думаешь, они будут злорадствовать? За кого ты их принимаешь? Мы остались одни, Кадиш. Кто еще протянет нам руку?
– Тебе кажется, это единственный ответ, а я тебе говорю: этот ответ неправильный. Пожалеют – еще не значит, что примут. А кроме жалости ты от евреев ничего не дождешься.
— Я замок повесил.
— Однако, зачем замок повесил?
— Себя закрыл.
– Они нам помогут.
— Прячешься? — Охотник догадался, что Филька боится Шибякина.
– Они сделают вид, что сочувствуют, а сами подумают: небось парень попал в беду не случайно. Не иначе как получил по заслугам. Они будут спасать только тех, кто, по их мнению, ведет себя как подобает.
Ядне Ейка не один раз видел пьяного приемщика. Но когда он всунул в окно голову, отпрянул в сторону. Лицо Фильки заросло жесткой щетиной. Глаза заплыли. Руки тряслись. Вспомнил, как Шибякин однажды приемщику пригрозил: «Выгоню к чертовой матери, — так сказал Большой Мужик, — чтобы духу твоего пьяного тут не было».
– Не смей говорить так, будто Пато нет. Не смей говорить так, будто у нас нет сына.
Большого Мужика Ядне Ейка встретил на вертолетной площадке, обрадованно закивал ему головой. Большому Мужику некогда пить и петь песни. Не будет он стучать головой по стенке, как Филька.
– Его нет, – сказал Кадиш.
Лилиан вскочила, влепила Кадишу пощечину.
— Смотри, наши трактора, — сказал охотник, тыча пальцем в газету.
– Признать факт еще не грех, – сказал Кадиш. – Пока мы не найдем Пато, его нет.
— Трактора, но не наши. Подожди, будут еще писать и о нас. И скоро будут писать об Уренгойской экспедиции. Газ мы открыли! Не понимаешь? Подожди, скоро все поймешь. Вертолет возит нам баллоны с газом. Придет время, будут об этом вспоминать со смехом. В Уренгой газ привозили! Понимаешь? — Шибякин весело похлопал охотника по плечу.
– Послушай, – прошипела Лилиан. – Он есть, заруби себе это на носу! И он скоро вернется!
— Мало, мало!
Кадиш хотел было возразить.
— Хорошо, что честно признался. А твой друг, приемщик фактории, ничего не понимает. Куда-то убежал. Замок повесил на дверях фактории и убежал.
– Я не закончила! – орала Лилиан. – Мы евреи, Кадиш. Ты можешь не считать себя евреем, но для них ты – еврей. И для правительства, и для тех, кто держит нашего сына.
— Филька не друг! — резко сказал Ядне Ейка.
– Я всегда считал себя евреем. Это община меня отвергла, это для нее я чужой.
— Если не друг, хорошо.
– Нет, свой, – сказала Лилиан. – Пусть ты для них пария, но это – особая роль. Ты пойдешь к ним на поклон. Бухнешься в ноги. Они смогут помочь, Кадиш, я знаю. То, что говорят о нас наши враги, – правда. У евреев есть связи, свои уловки. Они примут нас в лоно. Будем играть по их правилам – пока не вернем Пато.
— Ты мне друг.
– Ничего не выйдет, Лилиан. Безоговорочной преданности – вот чего они потребуют, ничто другое их не устроит. Да и нам нужна не благотворительность, а нечто большее.
— Знаю! — Шибякин напряженно посмотрел на небо. Ему не нравились темные облака. Их где-то потрепал ветер, и рваные хвосты свешивались до самой земли. — Ну, метеоролог, наблюдатель природы, скажи, прилетит вертолет? Не зря ждем с тобой?
– Ну кто с тобой будет разговаривать? Тебя сломали.
Охотнику понравилось, что Большой Мужик обратился к нему ласково и назвал новым именем, видно, хорошим. Посмотрел озабоченно на небо, потом на кустарник. Порывы ветра шевелили листья, и они переворачивались на ножках, показывая сероватые рубашки.
– А кто меня сломал, как не они? По крайней мере, я всю жизнь так считал. – Кадиш постучал себя в грудь, показывая, какой он бравый. – Только я еще повоюю, Лилиан. Я не сломался, вот уж нет.
— Солнце скоро прибежит. Ветер повернул. Прилетит вертолет.
– Ты столько раз ломался за эти годы, что переломы тебя вроде как украшают. Как и твой нос. Стоит ли удивляться, что твои лучшие друзья – могильные плиты.
— Если твои предсказания сбудутся, назначу тебя метеорологом!
– Валяй, беги к ним, – предложил Кадиш. Он взял habeas corpus, страничку с адресом девушки, несколько купюр. – Только от них нам преданности не дождаться. Преданность должна быть безусловной. Аргентина должна быть предана всем аргентинцам. А евреи – всем евреям. Только так не бывает, вот в чем загвоздка. – Кадиш поднялся. – Тебе всегда ставят условие. И никуда от этого не деться.
В конце дня звук летящего вертолета обрушился на землю. Тяжелая машина выскочила из-за леса, как будто прыгала с разбегу. Через три прыжка зависла над площадкой.
Кадиш сидел на скамейке во дворике, стараясь устроиться так, чтобы лунный свет, свет с балконов и из окошек туалетов, позволил ему прочитать habeus corpus, который им дали. Это – Лилиан права – было проклятие.
Ядне Ейка не первый раз видел вертолет. Он знал, что должно произойти. Длинные лопасти, как хореи, сразу сгонят с земли лужи воды, листья с кустов и белые шарики пушеницы. На землю один за другим спрыгнут парни в синих фуражках. Шибякин жадно набросится на газеты, которые привезут летчики. Тут же примется их читать.
Кадиш проверил адрес девушки. Глянул на часы. Сложил бумаги, внутрь сунул деньги. Не надо трогать девушку до утра. Пусть отоспится.
— Узнаем, как на земле живут! — скажет и потом будет то улыбаться, то хмурить густые брови.
Но на этот раз Василий Тихонович зажал газеты под мышкой, а читать стал маленький листок. «Письмо получил», — решил Ядне Ейка, взглянув на подобревшее лицо Большого Мужика. Не дочитав письма, Василий Тихонович окликнул Ядне Ейку.
— Ай-яй-яй! — сказал укоризненно. — Как же это мы прозевали! Пирцяко Хабиинкэ давно уже был здесь!
5
Рыжий олененок с белыми пятнами по бокам на тонких ножках-палочках медленно двигался за Пирцяко Хабиинкэ. Много дней шагали они так вместе, бывший бригадир и спасенный им малыш. Олененок не научился еще копытить наст, чтобы самому добираться мягкими губами до травы и ягеля.
Земля между Пуром и Ево-Яхой с набегавшими от рек косами тайги давно была исхожена вдоль и поперек. Пирцяко берег в голове все переходы. Два раза не гонял по ягельникам, когда откочевывал летом в сторону Тазовской губы и возвращался обратно к зиме. Сейчас он все чаще об этом думал.
Олененок смотрел большими и грустными глазами. Заглядывая в них, мужчина старался вымолить прощение. «Зачем он все еще не со своим стадом?»
Схваченная картина у озера не забывалась. Среди столпившихся людей он видел одного Большого Мужика.
Он стоял за высокой железной вышкой, кряжистый, как старая лиственница.
Пирцяко Хабиинкэ долго смотрел, задрав голову. Все старательно разглядывал: приваренные поперечины, ползущую вверх лестницу. Пугали висящие трубы. Зачем их бросают с силой в землю?
Может, Большой Мужик шаман? Даже тысячи аргишей не притащат в тундру столько сразу железа.
Не отрывая глаз, Пирцяко Хабиинкэ смотрел, как все, без исключения, слушались Большого Мужика. Без страха бригадир не мог вспомнить, что было потом. Большой Мужик закричал громким голосом, и разными голосами сразу откликнулась тайга:
«Открыть задвижку!»
«Открыть задвижку!»
Пирцяко Хабиинкэ, как и в тот раз, втянул голову в плечи и задрожал. Самый храбрый человек испугался бы на его месте. Из земли вырвалась вьюга. Надо было бежать, чтобы не сбил шальной ветер, не погнало но земле сорванным листом с березки, но ноги не слушались. Он стоял, точно прирос.
Солнце висело большим круглым шаром над обручем горизонта. Сверкающие пучки лучей несли к земле тепло. Каждый лучик старался его отогреть после страшных морозов и долгих метелей.
Пирцяко медленно шел на солнце. Закрывал теплые веки, чтобы не ослепнуть. И без того у него болели глаза от снега, блеска прыгающих ручьев. Грелся сам и поворачивал олененка к солнцу. Иногда останавливался. Пятками крошил лед, чтобы добраться до земли. Рвал руками тонкие веточки березок и ягель. С ладошки кормил сироту, гладил заботливо рукой по шерстке и, прижимая к себе олененка, слушал глухие удары сердца.
Несколько раз Пирцяко Хабиинкэ выходил на становище. От чумов остались протаянные круги, черные угли от костров. Олени истолкли снег острыми копытами и обсыпали горошинами.
Принюхиваясь к земле, олененок ловил запахи животных. Волновался. Беспокойно вертел головой по сторонам. Прядал оттопыренными ушами.
— Матку ищешь? — спрашивал заботливо Пирцяко и еще крепче прижимал к себе олененка. — Нет у тебя матки!
Олененок всхрапывал, как настоящий хор. Тыкался холодным носом в руку своего спасителя.
— Авка, нет у меня хлеба, — оправдывался Пирцяко Хабиинкэ. — Сейчас нарву ягель. Пирцяко, а ты совсем бабой стал. Бабы прикармливают авок хлебом. Мальчишки и девчонки кормят оленят. Так делает и Няколя. — Озабоченно проверил, не слетел ли обвязанный вокруг малицы тынзян. Не сомневался: это веревочный аркан его сына. Няколя рос смешным. Смешно зашатал, стуча босыми ножками по латам. Любил прятаться в шкурах, чтобы его искали. Спал всегда с двумя собаками около очага.
Кадиш курил сигарету за сигаретой, пытаясь сосредоточиться. Он не хотел связывать habeus corpus с другими известными ему страшными фактами. Не мог он представить себя и в здании Объединения еврейских общин – он стоит в кабинете президента и просит Фейгенблюма о помощи? Представить, что Лилиан пойдет к евреям просить о помощи от его имени – и это уже через край. Всю его жизнь они держали Кадиша по другую сторону стены – так тому и быть. Он останется на той стороне навсегда. Там и ляжет в землю.
Неожиданно снова вспомнил о железной вышке. Начал считать, сколько потребовалось аргишей, чтобы доволочь ее до озера. Много раз сбивался, по десятку раз загибал все пальцы на руках. Выходило, что для аргишей не хватило бы всех оленей со всех колхозов с Тазовской стороны.
Раньше Кадиш старался выполнить наказ Лилиан. Заставлял себя думать, что Пато жив и невредим. Но в эту ночь, на скамейке под открытым небом, он видел сына только мертвым и никак иначе. Кадиш лизнул кончик пальца и ткнул в огонек зашипевшей сигареты.
От голода, наверное, он много думал на ходу. В который раз вспоминал Няколю. Потом снова Марию.
«Бегающие нарты», — сказала ему женщина. — «Что ты ищешь в тундре? Почему не хочешь остаться?»
Он вернулся в дом и вышел с противоположной стороны. Прошел мимо Розового дома, министерских зданий. Вот синагога Освободителя, где молились лицемеры и верноподданные. Вот окно, из которого выбросили полковника. Он ходил по улицам города несколько часов. Наконец остановился у запертых ворот кладбища Благоволения и долго смотрел внутрь, прижавшись лбом к решетке.
«У меня есть баба, есть Няколя». Потом вспомнил другую Марию. Он не все понял, что она говорила, но все слова были родные — опа знала его язык, язык ненцев.
А когда накатила усталость и стало клонить в сон, Кадиш пошел к старой кладбищенской синагоге. Оказавшись возле ковчега, он сорвал занавес, который в свое время оставил висеть. Рывок – и работа для Зукманов была завершена. Кадиш лег на первую скамью, накрылся занавесом. Собрал зачитанные и оттого мягкие молитвенники, подложил их под голову. И заснул.
На взгорке открылось становище. Бригадир вспомнил, что во время каслания всегда выбирал это место. Пастухи Хосейка и Арсентий гоняли стадо по старым ягельникам.
Увидел стоящие недалеко грузовые нарты. Тюки, ка;? перед дорогой дальней, старательно перетянуты веревкой. Шатаясь от усталости, Пирцяко сел на край. Олененок опустился у его ног. Пирцяко Хабиинкэ развернул закрученную в скатерть буханку черного хлеба. Отломил горбушку и, глотая слюну, протянул ее олененку.
Казалось, она этого не выдержит – еще одно разочарование, еще одна рухнувшая надежда, еще один тупик. Лилиан ушла в спальню и, не раздеваясь, легла поверх покрывала. Молнию юбки расстегнула наполовину, сапог – тоже. В жизни она не чувствовала такой усталости, даже в день, когда Пато появился на свет. Она лежала, уставившись на светильник под потолком. От усталости даже не могла закрыть глаза.
— Авка, ешь! Теперь мы с тобой не пропадем! Нас с тобой не забыли.
И все-таки сон ее одолевал, глаза закрывались. В мозгу метались какие-то разноцветные вспышки света, и, засыпая, Лилиан представляла себе две картины, которые ее хоть немного успокаивали: как под звон колокольчиков в булочную входит Пато, и как она прижимает к себе эту девушку. Иногда девушка, Моника, превращалась в Пато в булочной, иногда к Лилиан на заднем сиденье машины прислонялся Пато. Эти картины сплетались и расплетались. Лилиан было хорошо, она так глубоко погрузилась и в сон, и в свои фантазии, что ей даже стало страшно. Ощущения были до того приятными, а сон – до того крепким, что она забеспокоилась: а вдруг она не проснется, не захочет проснуться? Она обнимала девушку, потом сына, слышала звяканье колокольчиков – в булочную входил Пато, а ей ничего другого и не требовалось: это была самая сокровенная ее мечта.
Труднее, чем выбраться из кошмарного сна, было перейти в кошмар наяву. Усилием воли Лилиан заставила себя проститься с Пато и девушкой. Велела себе проснуться. А когда проснулась, на нее тут же нахлынули мысли о пропавшем сыне, и она почувствовала себя такой вымотанной, что не могла шевельнуться. И все-таки Лилиан поднялась с постели. Под собственные всхлипы, шаркая ногами, она поплелась по коридору и уселась в кресло, из которого открывался вид на угол дома.
Олененок щекотал ему ладонь мягкими губами, тыкался в руку носом, всхрапывал. Пирцяко Хабиинкэ пожалел, что поторопился и не посмотрел, кто завязывал веревку. Хосейка или Арсентий? А может быть, и его баба? Думала о нем, своем муже. Продукты насыпала в мешки и хлеб положила! Баба никогда не завяжет веревку, как мужчина. Хосейка завязывал слева направо, крестом. Арсентий — пропуская веревку вдоль нарт, а потом перетягивал тюки поперек, и узел выходил у него всегда сверху.
Как она могла позволить себе уснуть? Нет, больше она не заснет до тех пор, пока под крышей ее дома не появится Пато.
Пирцяко Хабиинкэ высыпал в ладонь соль. Лизнул, протянул олененку.
Лилиан потянулась выключить торшер – не хотела видеть свое отражение в окне. Взялась за цепочку под абажуром. И вдруг заколебалась. Тыльная сторона ладони выглядела хорошо знакомой и в то же время чужой. Какая-то обветренная. Всю жизнь кремы и лосьоны, а за несколько дней вот что. Вены потемнели, вздулись. Раньше она их вообще не замечала. Тускло-синяя дряблая вена. Лилиан вдруг поняла, где она видела эти руки. Это же руки ее матери! Вот почему они ей знакомы! Да, это тебе не чтение по ладони. Тыльная сторона – тут никакого будущего. Все в прошлом.
Олененок жадно лизал соль шершавым языком. В упор смотрел в скуластое черное лицо человека.
— Авка, сегодня мы догоним стадо. Няколя привяжет тебе на шею красную тряпочку. Дело мальчишек — воспитывать себе оленей для упряжки. У меня были белые важенки. А Няколя пусть подбирает себе рыжих с белыми отметинами. Пирцяко Хабиинкэ, — бродящий по тундре, разве ты забыл, что был бригадиром?
Консьерж был выше Кадиша и шире в плечах, но из-за набриолиненных волос и костюма «мы бедные, но гордые» как-то терял в размере. Вот почему Кадиш, когда заехал консъержу в челюсть, рассчитывал сбить его с ног. Но консьерж чуть уклонился от удара, а Кадиш чуть отступил, и тут шею его пронзила острая боль. Притом что удар Кадиша пришелся по касательной, губу консьержу он все же раскровил. Но тот, похоже, травмы не заметил, а кинулся помогать Кадишу, который растянулся на полу вестибюля.
6
– Зовите полицию, если хотите, – пробурчал Кадиш. – Встреча с ними нам обоим будет в кайф, не сомневаюсь.
Маленький Няколя метался в жару, сбрасывая с себя заячье одеяло и наваленные тяжелые оленьи шкуры.
– Может, лучше «скорую помощь»?
Женщина у костра плакала и, причитая, грозила кулаком Пирцяко Хабиинкэ:
Кадиш было оперся на локти, поморщился и снова упал. Консьерж снял куртку и подложил Кадишу под голову.
– Вы очень любезны, – сказал Кадиш.
— Из-за тебя все болезни! Околдовала тебя баба! Умрет Няколя! Лучше бы ты не приходил в чум! — испуганно закрывала голову руками, ждала, что муж разозлится и ударит, как раньше. Хотелось убедиться, что перед ней сидел прежний Пирцяко Хабиинкэ, которого она знала и боялась.
– Спасибо, – поблагодарил консьерж. – Быть любезным – моя работа. Но если снова полезете, вышибу из вас мозги.
– Буду иметь в виду, – сказал Кадиш.
Но бригадир молча сносил оскорбления, сосредоточенно о чем-то думал.
– Насчет «скорой» я серьезно.
— Пень горелый, — женщина принялась дергать мужа за рукав, — да что с тобой случилось? Посмотри, Няколя горит! Почему ты молчишь? Сын умирает!
– Сейчас приду в себя, – сказал Кадиш. – Просто старая футбольная травма.
– Наверх я вас все равно не пущу, – предупредил консьерж. – Меня с работы выгонят.
— Няколя умирает? — Он вскинул голову и долго смотрел на жену пустыми глазами. Наконец до него дошел истинный смысл ее слов. Испугался за сына. — Иду искать доктора!
– А я все равно поднимусь, – заявил Кадиш.
— Вернешься?
– Эта семья специально попросила меня, чтобы их не беспокоили.
Пирцяко Хабиинкэ не ответил.
Кадиш видел потолок с замысловатой лепниной, верхушки растущих в горшках деревьев. Здесь живут богачи. Как он может подкупить этого человека? Сколько ему ни дай, тот получает больше всякий раз, когда подгоняет такси.
Женщина принялась загонять в стоящие полукругом нарты ездовых оленей, но муж сказал, что пойдет на лыжах.
С помощью консьержа Кадишу удалось сесть.
— До фактории далеко идти, однако!
– Извините, что руки распустил, – сказал Кадиш.
— Знаю!
Консьерж помог Кадишу подняться и, поддерживая его за плечи, направил к двери.
Пирцяко Хабиинкэ укоризненно посмотрел на жену. Ей никогда не понять, сколько он узнал нового за эти два года: летал на большом комаре, видел, как каслают тракторы через тундру. «На олешках далеко не уедешь, — оправдывал он свой поступок. — Пробежала упряжка мерку, делай остановку, корми оленей. А трактор бежит и бежит, гремит железными длинными ногами. Нет у бабы ума, весь растеряла!»
– Вы больше себе навредили, чем мне, – сказал он. – Будем считать, мы квиты. – И подтолкнул Кадиша к выходу, придав ему поступательное движение.
Вышел Пирцяко Хабиинкэ к тракторному следу и остался ждать железную машину.
– Мне надо с ними поговорить, – настаивал Кадиш. – С Моникой.
…Молодой тракторист Сиротка чувствовал себя в тундре неуютно. Белая равнина утомляла. Смотровое стекло внизу забило снегом — осталась узкая, как щель, полоска. Следовало протереть стекло для лучшего обзора, но он не хотел останавливать трактор. По его расчетам, скоро должен показаться Уренгой, куда он тащит тяжелые трубы. Представил себя танкистом, который должен довольствоваться узкой смотровой щелью. Он частенько придумывал себе разные игры, чтобы не заскучать, но эта понравилась больше всего. По его танку фашисты вели страшный огонь из пушек, а он их обманывал. Бросал машину из одной стороны в другую.
– Ничего не выйдет, – сказал консьерж. – Если помните, мы это уже проходили. Тут вы шваркнули мне по челюсти.
Сиротка вел трактор по старой дороге. След неожиданно начал рыскать из стороны в сторону, и ему захотелось узнать, кто проезжал здесь до него. Всех трактористов, сорок человек, он знал по именам и фамилиям. Может быть, проезжавший до него тракторист тоже представлял себя танкистом? Он не успел додумать фразу до конца и испуганно уставился в дорогу. Впереди копошился в снегу медведь. Шел на четвереньках и вдруг встал на дыбы! Размахивал лапами, как будто сбивал валивший снег. От испуга у тракториста перехватило дыхание. Поздно заметил, а то бы повернул обратно. Наконец разобрался: ненец в малице. Капюшон отброшен на спину, голова припорошена снегом.
Сиротка остановил трактор.
– Помню, – сказал Кадиш.
— Ань-дорова-те! — обрадованно сказал Пирцяко Хабиинкэ и, прищуривая глаза, подумал о жене: «Что я делал бы с олешками? С ними в трактор не залезешь! Совсем баба без головы!» — Няколя заболел. Доктора надо! На факторию надо!
— Ань-дорова-те, садись! Куда надо, довезу. Врача найдем.
– Вам нужна вторая попытка?
Пирцяко Хабиинкэ, не раздумывая, шагнул к трактору. В просторной кабине, похожей на чум, бригадир плюхнулся на мягкую подушку.
Без пиджака консьерж выглядел еще мощнее, руки так и распирали рубашку. И на вторую попытку сил у Кадиша – даже если бы он был не слабее консьержа – не осталось, и оба это понимали.
– Забрали моего сына, – объяснил Кадиш. – Вот я и хочу задать ей пару вопросов.
Трактор плавно тронулся с места, быстро набирая скорость. Пирцяко Хабиинкэ обернулся и в маленькое окошко увидел, как тяжелые сани с трубами послушно побежали следом. За большим стеклом чернели два следа. Тракторист старался с них не съезжать, но широкие гусеницы болотника то и дело занимали нетронутый наст.
Консьерж провел языком по разбитой губе. Крови почти не было.
— След, однако, остался, — сказал задумчиво Пирцяко Хабиинкэ и покачал головой.
– Мне жаль, – сказал консьерж, – но она ни с кем говорить не хочет.
— След не сотрешь, — сразу согласился Сиротка, обрадованный, что завязался разговор. — Ты знаешь, сколько я работаю на Севере? Три года. Раз проехал по земле — расписался. Мой болотник и здесь оставит след! — захохотал, показывая зубы. — Ты охотник?
– Неужели не пустите?
Консьерж покачал головой.
— Однако, охотник.
– Мне надо туда подняться, – не сдавался Кадиш. – Раз так, буду ждать здесь. Уйти отсюда ни с чем я не могу.
— Много стрелял соболей?
Консьерж указал на два длинных дивана.
— Я гоняю оленей. Песцов сдаю на факторию.
– Располагайтесь, – предложил он.
— Песцов? Я их видел! — Сиротка уставился на дорогу. Не очень разговорчивый ему попался спутник, но лучше, чем ехать одному.
Кадиш метнул взгляд в сторону лифта. Даже если побежать, все равно ничего не выйдет.
Пирцяко Хабиинкэ пригрелся. По-детски уронил голову и посапывал.
– Если бы не моя жена, – сказал Кадиш, – эта девушка до сих пор числилась бы пропавшей. Моя жена вытащила ее из полиции. – Кадиш полез в карман за бумагами. – Это она привезла девушку домой.
– Ваша жена? – удивился консьерж. – Госпожа Познань?
Сиротка недовольно посматривал на ненца. Чтобы не заснуть, начал мурлыкать песню. Придумал себе какое имя: Ань-дорова-те! В узкой щели смотрового окна промелькнул какой-то рогатый зверь со всадником на загривке.
– Да, – подтвердил Кадиш.
— Смотри, зверь бежит! — со страхом закричал тракторист, расталкивая спящего.
Консьерж провел Кадиша к лифту. Получилось так, как говорил доктор Мазурски: Кадиш рассказал все задом наперед. И тогда, и сейчас. Когда лифтер открыл решетку, консьерж сказал: – Шестой. – А когда лифт поднялся, обратился к лифтеру: – Сделай одолжение, Палпо. Присмотри за вестибюлем, пока я не спущусь. – Лифтер в знак согласия свистнул.
Пирцяко Хабиинкэ проснулся. Не сразу отыскал щель в верхнем обрезе стекла. В вихре летящего снега разглядел убегающего оленя с сидящим на спине зверем.
К удивлению Кадиша, консьерж достал связку ключей и вошел в квартиру. За дверью сразу открывалась просторная гостиная. Квартира очень современная и на генеральскую ничуть не походила, хотя было ясно, что деньги у хозяев водятся. Но бардак порядочный, подумал Кадиш. Чтобы у богачей и такой бардак? Квартира просторная, но выглядит захламленной. На спинку дивана брошено платье, под ногами у Кадиша валяется пояс. Кадиш перешагнул через него, посмотрел в глубь квартиры – на серванте вверх дном лежит серебряная сахарница, сахар высыпался на пол. Кадиш хотел спросить, где прячутся жильцы, но уже понял – дома никого нет. И тут его осенило: здесь побывала либо полиция, либо армия, и у него перехватило дыхание. Они поступили с девушкой ровно так, как с Пато: сначала отпустили, чтобы заявить, мол, у нас ее нет, или вообще ничего не заявлять, а потом зацапать снова. И похоже, вместе с ней зацапали всю семью.
— Росомаха катается!
— Кто катается? — Сиротка смотрел выпученными глазами.
Но через несколько секунд Кадиш сообразил: нет, что-то здесь не так. Обыска в квартире не было, здесь царил разгром. Кадиш огляделся. Дорогие вещи стояли на своих местах, все, что могло бы разбиться, стояло в целости и сохранности. Квартира пострадала лишь от спешки. Кадиш было направился по следу из разбросанной одежды к спальням – и все понял. Он посмотрел на консьержа и ощутил себя букашкой под его полным жалости взглядом.
— Росомаха. Будет кататься, пока хор не упадет.
Они уехали. Альваресы заполучили дочку и сбежали.
— Много тут росомах?
— Однако, есть. Пасут оленей.
Сиротка обиженно посмотрел на спутника. Оленевод замолчал, а мог бы рассказать что-нибудь интересное. Каждое слово приходится из него вытаскивать клещами!
Глава тридцать шестая
Зимний день короче шага куропатки. Снег начал темнеть, словно закурился. Плотные тучи задернули небо.
Тракторист уверенно вел тяжелую машину, изредка посматривал на стрелку показателя запаса горючего. По расходу солярки хотел высчитать, сколько проехал километров.
Прежде чем сам Фейгенблюм даст понять, кто он такой, его кабинет свидетельствовал: здесь трудится важная еврейская шишка. На приставных столиках, на полках, на подставках и подоконниках, на стенах и на столе – везде перед посетителем представали всевозможные награды, аттестаты, статуэтки и символы иудаизма, которые добывают и покупают те, кто при власти, и, как правило, награждают ими друг друга.
— Слушай, — Сиротка хлопнул себя ладонью по лбу, — а чего мы с тобой думаем? Пора перекусить. Ты есть хочешь? Как тебя?
— Абурдать.
— То ты Ань-дорова, то ты Абурдай. Я тебя спрашиваю, ты есть хочешь? — достал большой термос с горячим чаем и принялся вытаскивать из разных пакетов еду: жареное мясо, сало, сливочное масло и копченую колбасу. Словно священнодействуя, положил на сиденье две головки чеснока.
Вот коллекция старинных ханукиот, с лунками в виде ноготков, в римском стиле. На первом плане большая медная менора, с семью ветвями, как в Храме. А если посетитель еще не проникся величием этого места, то на подставке справа от него – бронзовая модель самого Третьего храма, словно ниспосланного с небес. Рядом, подобно мечу самурая, на раздвоенной подпорке – шофар.
Пирцяко Хабиинкэ удивился: продуктов на целую неделю.
А ближе всего к столу Фейгенблюма – чтобы посетитель понимал, куда пришел, и не забывался – в шкафчике из красного дерева на бархатной подложке желтая звезда Давида. По другую сторону барельеф – Стена Плача, чтобы и сам Фейгенблюм не забывал, что к чему.
— Ты ешь, ешь! — говорил Сиротка, успевая откусывать большие куски хлеба, пережевывал мясо, ловко ножом подхватывал сливочное масло.
Поели и принялись за чай.
Одна из стен от порога и до стола была сплошь увешана фотографиями Фейгенблюма в обществе власть имущих – доказательство его связей с внешним миром. Рты до ушей, рукопожатия, несколько снимков при беглом осмотре показались Лилиан сомнительными, похоже, Фейгенблюм втерся в группу в последнюю секунду. Тут же висел большой портрет президента Фейгенблюма с его отцом, первым президентом Фейгенблюмом – это он в свое время помог создать Объединение еврейских общин Аргентины, это при нем кладбище было разделено.
Пирцяко Хабиинкэ дремал, когда раздался треск. Кабина трактора наклонилась и начала медленно валиться вниз.
— Мать честная! — выкрикнул Сиротка. — В болото попали! Тонем. Слышишь, Абурдай, тонем! Прыгать надо!
Фейгенблюм сидел за столом и правил письмо. На самом деле ничегошеньки он не делал. Но он так старательно и до смешного недостоверно изображал занятость, что у Лилиан, надо признаться, изрядно нервничавшей перед встречей с ним, отлегло от сердца. Фейгенблюм водил кончиком пера по бумаге, а Лилиан хотелось ему сказать: я перед начальством уже сидела, господин Фейгенблюм, в министерствах уже побывала. До чего же неумело он важничает! До чего недостоверно прикидывается, будто не видит ее, потому что погружен в глубокие мысли. Ведет себя не только грубо, но и нелепо. Лилиан издала звук, трактовать который можно было только как смешок. Фейгенблюм стал строчить еще быстрее, так и не предложив ей сесть.
Сиротка распахнул дверцу, прежде чем самому выпрыгнуть, вытолкнул из кабины оленевода. Пирцяко Хабиинкэ сразу признал разбуженный голос болота, куда угодил трактор. «В няшу попали», — тоскливо подумал. Упал в снег, успев пропитаться торфяной водой, и покатился в сторону от зияющей ямы.
— Эге-ей! — закричал громко, беспокоясь о трактористе.
Наконец он промокнул письмо и прижал его пресс-папье в виде голубя мира. Это произведение искусства он поместил над именем предполагаемого адресата.
Продолжал лежать на снегу, напряженно прислушиваясь к булькающей воде и лопающимся пузырям. Трактор погружался все больше и больше, держаться на плаву ему осталось считанные секунды.
– Госпожа Познань, – сказал он.
— Абурдай! — раздался голос с противоположной стороны. Но бригадиру он показался очень далеким и слабым. — Как ты, Абурдай?
— Ань-дорова-те! — Пирцяко Хабиинкэ хотел взбодрить тракториста, но нужных слов не нашел. Малица отсырела, и он чувствовал охватывающий холод. Начал перекатываться с боку на бок, чтобы не замерзнуть, беспокойно думал о молодом парне. — Ты, однако, слушай, лежи. — Подавал советы на родном языке, не догадываясь, что Сиротка не понимал его. Покатился к трактористу, не теряя направления родившегося голоса, пока не ударился плечом о сани с трубами.
Лилиан села. Фейгенблюм поднял голову, изготовился слушать. Руки сложил на столе, одну поверх другой, жест соответствовал приветливому – давайте, начинаем с нуля – выражению лица. Плохой знак, подумала она. Вежливость как оружие.
Сани застряли на краю болота. Пирцяко Хабиинкэ вылез на сложенные трубы, и ветер наверху с особой силой набросился на него.
Лилиан подождала: пусть он заговорит первым, тогда ему – хочешь не хочешь – придется вести себя любезно, хоть от его любезности с души воротит. Она ему еще все припомнит.
— Эге-е-ей! — испуганно закричал, вслушиваясь в бульканье воды.
— Я здесь, здесь!
– Меня удивил ваш визит, – начал Фейгенблюм. – Впрочем, хочу сказать: в моем кабинете все равны. О любых наших размолвках с вашим мужем – в прошлом или в настоящем – сегодня мы забываем.
Сиротка провалился в болото по пояс. Старался выкарабкаться, но вязкая грязь не отпускала его.
– Согласиться забыть – едва ли осмотрительно, – сказала Лилиан. – Особенно теперь, когда этого от нас требует хунта. Особенно матери пропавшего сына.
У Фейгенблюма перехватило дух, в воздухе внезапно повеяло сочувствием, хозяин кабинета выскочил из-за стола, стал утешать Лилиан, подал ей руку, подвел к дивану, усадил и сел рядом прямо под фотографиями, с которых на нее внимательно смотрели глаза власть имущих – и это было не во сне. В спешке Фейгенблюм даже опрокинул своего голубка.
— Руку давай! — крикнул Пирцяко Хабиинкэ, и, упираясь ногами в качающуюся землю, начал тащить тракториста. Не один раз ему казалось, что кочка уходит у него из-под ног и он вот-вот окажется в воде сам, но не выпускал руку парня.
Лилиан так давно этого ждала, ждала, чтобы хоть кто-нибудь, как Фейгенблюм, бросился, буквально бросился ей на помощь.
Край болота оборвался. Сиротка закричал отчаянным голосом:
— Абурдай, бросай меня! Утонешь!
– Вы не знали? – спросила Лилиан.
Крик погибающего в какой-то момент удесятерил силы. Бригадир сделал отчаянный рывок. Чмокнула грязь, освобождая ноги тракториста. Пирцяко Хабиинкэ сбил сто с ног, покатился, показывая, что надо делать, чтобы оторваться от засасывающей ямы открывшегося болота.
– Ходят слухи, – сказал Фейгенблюм. – Мы тут все связаны. Все слухи просачиваются.
Долго катились по снегу два человека. Первым пришел в себя оленевод. Попробовал поднять руку, и с мехового рукава посыпался скалывающийся лед.
– Значит, слышали?
— Живой?
– Я слышу то, что сейчас говорите мне вы. И клянусь, даже не обещаю, госпожа Познань, а даю клятву еврея, даю слово чести – я сделаю все, чтобы его вернуть. И вместе с ним – всех пропавших детей.
— Пока живу, — колотя зубами, прохрипел Сиротка.
Вот оно. Все эти дни она ждала такого обещания. И она вдруг утешилась, утешилась по-настоящему.
Пирцяко Хабиинкэ почувствовал себя куда мудрее молодого парня, всех новых людей, которые пришли на Ямал и будут приходить еще потом. Он обязан спасти тракториста, а потом охранять их всех — знакомых и незнакомых. У них будет еще много дорог через тундру, будут встречи с няшами. Придется ему показывать им путь, проверенный отцами и дедами, через большие и малые болота, лесные завалы. Он нес с собой тысячелетний опыт маленького народа, трудолюбивого и наблюдательного.
– Мне с самого начала не стоило слушать мужа, – сказала она. – Как только Пато забрали, мне надо было бегом бежать в Объединение еврейских общин, к вам, президент Фейгенблюм. Потому что речь идет не о гордыне Кадиша. А о вещах более важных – о семье. Хочу, чтобы вы знали: я уже дошла до самого верха. Я говорила с генералами. – Тут Фейгенблюм кивнул. – Но нигде я не сталкивалась с такой отвагой. Никто не сказал это прямо, как вы. Мы должны вернуть наших детей, – сказала она. – Пато и всех остальных.
Мороз не щадил людей в промокшей одежде. В малице Пирцяко Хабиинкэ чувствовал себя лучше: мех на холодном ветру продолжал сохранять остатки тепла. Никогда еще не оказывался он в таком тяжелом положении. Отправился в путь, не захватив с собой топор и ружье. Не взял и мяса. Схватил тракториста за руку и потащил за собой, все ускоряя шаги.
– Я стремлюсь именно к этому.
Глубокий снег мешал идти, Сиротка несколько раз останавливался, загнанно дышал и, постанывая, просил:
– Но прежде надо признать, что они пропали.
— Абурдай, бросай меня!
– Разумеется, – согласился Фейгенблюм. – Это первый шаг в нашей битве.
— Однако, зря не болтай. Башка плохая, надо менять! — Тащил засыпающего на ходу тракториста. — Будем спать в куропачьем чуме! — Ногой стал уминать снег, чтобы сделать нору. Принялся заталкивать тракториста под снег, разгребая его руками. За работой немного согрелся.
— Живой?
– То есть вы поможете? – спросила Лилиан.
Сиротка не отвечал. Негромко посапывал.
– Не остановлюсь, пока все еврейские юноши и девушки не вернутся домой.
«Заснул!» — тихо сказал сам себе Пирцяко Хабиинкэ, прислушиваясь к дыханию спящего. Начал вспоминать разные случаи из своей жизни. Вспомнил, сколько раз он тонул во время каслания, когда с оленями приходилось преодолевать реки. Не раз прощался с жизнью, но оставался жив. Понял, что лежать больше нельзя. Осторожно выбрался из снега.
Ветер раздернул тяжелые тучи, и небо вызвездило. Блестящие звезды упали на снег и горели ярким, переливающимся ковром. «Сегодня хорошо ездить в гости пить чай, — подумал Пирцяко Хабиинкэ. — В тундре не заблудишься. Звезды за руку домой приведут!» И вдруг он вспомнил об Няколе. О чем он думает, когда сын в беде! Не притащил ему врача. Но он не может сейчас бросить замерзающего тракториста.
Вот это хорошо, подумала Лилиан. Вот что значит семья. Если за то, что родился евреем, всю жизнь приходится платить, так пусть за это в трудную минуту тебе окажут помощь.
В черную темноту неожиданно вонзились два огненных глаза. Быстро росли и слепили электрическим светом.
– Все дети равны, – сказала Лилиан. – И вы будете биться за каждого из них, правда? Даже за сына Кадиша Познаня, hijo de puta, ведь он тоже еврей.
Пирцяко Хабиинкэ замахал руками, чтобы его заметили.
– Не будем ворошить прошлое, – сказал Фейгенблюм. – Зачем вспоминать стародавние сплетни? Моя бабушка говорила: еврейских блудниц не бывает. Давайте на этом и остановимся. Дети есть дети. Все они равны. – Голова у Лилиан и так шла кругом, но Фейгенблюм не удержался. – Раз уж вы вспомнили об этом, скажу, что мой конфликт с Кадишем не связан с его претензиями. А вот его поступки – дело другое. Ваш муж – вандал. Он берет деньги за то, что оскверняет усопших. Я не хочу никого ни с кем сравнивать. И не хочу говорить, какого рода люди крушат могильные плиты евреев.
Часть вторая
ПОЛОВОДЬЕ В МЕЖДУРЕЧЬЕ
На шее Лилиан забилась жилка, кровь прилила к вискам, ударила в голову. Ее охватила ярость, и это не укрылось от Фейгенблюма. Она перевела взгляд на свои руки с вздувшимися венами.
– Вы сделали моего мужа изгоем и в то же время отрицаете это – я вас просто не понимаю. Мы попали в немилость задолго до того, как начали исчезать имена. Наш народ считает своим долгом ничего не забывать – так почему моего мужа наказывают за то, что он помнит прошлое?
Фейгенблюм распрямился, насколько позволял диван.
– Никто ничего не отрицает. На нашем кладбище, где похоронены евреи, стоит стена. Такое разделение у евреев есть во всем мире. У отколовшихся есть свои синагоги, свои школы. То, что один считает кошерным, для другого – треф. Это нам свойственно. Везде есть две синагоги и два кладбища. И это кладбище – кладбище синагоги Благоволения, синагоги отступников.
– Не синагоги, – возразила Лилиан, – а Общины Лапсердаков. Сутенеров и шлюх, почему не назвать вещи своими именами? Вы говорите, что пойдете против правительства, а сами применяете их тактику! Как я могу вам верить?
Глава первая
1
– Ни о какой тактике нет и речи, госпожа Познань. Но я отказываюсь поступать с этими людьми так, как я, по вашим словам, поступаю с вашим мужем. Стена существует, что да, то да. Но это одно и то же кладбище. К чему выискивать различия? Эти люди сами поместили себя по другую сторону стены, как и ваш муж. Печально, ничего не кажешь, но они сделали свой выбор. – Фейгенблюм участливо улыбнулся Лилиан. – Для меня все евреи одинаковы. И я считаю себя ответственным за каждого из них.
Тюмень встретила посланцев харьковских комсомольцев проливным дождем. С подножки вагона их подхватывали под зонтики встречавшие парни и девчата, и веселой гурьбой все бежали в здание вокзала. Там секретарь обкома комсомола, широкоскулый парень с зачесанными назад жесткими волосами, без суеты, по порядку крепко жал всем руки, как будто задался целью проверить силу каждого бойца и его выносливость.
– Этого мало, – сказала Лилиан. – Если речь идет о сыне Кадиша Познаня.
— А командир кто у вас?
— Выходит, я, — смущенно сказал Викторенко, которому пришлось самому представлять себя, и он чуть пригнулся, чтобы не выглядеть каланчой рядом с кряжистым сибиряком. Показалось, что секретарь посмотрел на него с недоверием. Викторенко, отыскав глазами своего друга Анатолия Смурого, кивком головы попросил поддержать.
– Что я могу добавить? Заявить, что за еврея с рогами буду биться так же, как за еврея без рогов? Не надо вытаскивать на свет божий предрассудки. Оставьте их там, где они есть, госпожа Познань. – Фейгенблюм положил руки ей на плечи, повернул к себе. – Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал он. – Все, что сделал бы для собственного сына.
Но Смурого опередил расторопный парень в выгоревшей и уже вымокшей гимнастерке.
Эти слова, если она хоть в чем-то верила Фейгенблюму, подорвали ее веру. Сына Фейгенблюма она знала – паренек моложе Пато. И сейчас, глядя на Фейгенблюма, не президента, а отца, она поняла: может, он и на многое пойдет ради общины, может, и считает, что готов защитить их детей, но на самом деле втайне он хранит возможность сделать только один звонок, попросить только об одном одолжении. Он знает, что могут забрать и его ребенка, вот тогда и только тогда Фейгенблюм действительно сделает все возможное.
— Точно, Викторенко — наш командир. Выбрали единогласно. А я Гордей Завалий. Плотник! — и протянул мозолистую руку.
– Список, – сказала Лилиан, поднимаясь и увлекая Фейгенблюма за собой.
— Плотник — это хорошо! — сказал секретарь. — Строим много, а все равно жилья не хватает. Отряд ваш первый. Как говорят, ласточка-разведчица. Для освоения края молодые специалисты нужны как воздух.
После обеда, на котором были сказаны речи, заготовленные к не состоявшейся из-за дождя торжественной встрече, харьковчан пригласили в обком комсомола. Секретарь на правах гостеприимного хозяина широко распахнул дверь своего кабинета. Хотя в самом кабинете пришлось потесниться. Для тридцати человек он оказался маловат. Посыпались шутки: «В тесноте, да не в обиде», «Мал золотник, да дорог». Непринужденная обстановка гостям нравилась. Им хотелось верить, что в Сибири их ждали и принимают как своих.
Она подвела его к доске объявлений в коридоре рядом с его кабинетом. Сюда помещали информацию о культурных событиях, праздничных службах, встречах международной женской сионистской организации, о выступлении фольклорного танцевального ансамбля из Израиля, о встречах всех других групп, которые уже боялись собираться. Доска была под стеклом, в металлической витрине землистого цвета, и походила на картотечные шкафчики и больничное оборудование – функциональные вещи длительного пользования. Этой доске было столько лет, сколько стене, на которой она висела, стеклянные дверцы – Лилиан подергала их – были заперты.
Секретарь обкома посоветовался о чем-то с представителем управления, в чье распоряжение поступал отряд, и, показав на висевшую карту, стал рассказывать о своей области.
С недавних пор этой витрине нашли новое применение. В ней поместили список. В одну колонку, через два интервала, он растянулся уже на две с половиной страницы. Список пропавших евреев в алфавитном порядке давал информацию и позволял держать людей, подобных Лилиан, именно там, где она и находилась – за дверьми кабинета Фейгенблюма.
Два часа длилась беседа. Каждое слово секретарь обкома произносил отрывисто, будто забивал в доску гвоздь за гвоздем. Пристально вглядывался в незнакомые лица, чтобы подольше удержать их в памяти.
Лилиан сильно дернула металлическую витрину. Она не поддалась. Тогда Лилиан поднесла свой прекрасный новый нос прямо к стеклу. Стала водить по списку пальцем и нашла место, где полагалось быть Пато, между Нестором Левиным и Марией Рабин.
— Сказать по правде, завидую. Зажал кабинет, а то бы сам подался с вами. Путь ваш в Березово. Летите к газовикам. Дело это у нас перспективное. — После короткой паузы продолжал: — Славились лесом и рыбой. А сейчас пробиваемся в основные поставщики нефти и газа. В особом почете у нас геологи и буровики!
Секретарь не заметил, что последними словами обидел парней.
– Вот, – показала Лилиан. – Здесь должно быть имя моего сына. – Она постучала ногтем по стеклу. – Давайте откроем витрину и впишем его имя прямо сейчас. – От ее дыхания стекло запотело, а глаза ее так горели, будто по ту сторону стекла находились сами эти дети.
— Так, выходит, мы у вас не в почете? — нетерпеливо спросил Гордей Завалий.