После ужина ее гость направился (без приглашения, из чистого любопытства) в другую часть дома, которую Джессалин вовсе не горела желанием ему показывать. Прошел через длинную неосвещенную гостиную в небольшую комнату, которую покойный Уайти окрестил салоном Джесс.
Он чувствовал себя неуютно среди вещей, ею унаследованных. Светильники, стулья с думочками, атласные подушечки, темно-красный плюшевый диван. Стеллажи из кедра, заставленные романами (в основном женскими), к которым добавились книжки в бумажной обложке, когда София съехала отсюда.
В эти комнаты Джессалин уже давно не заглядывала. Недели? Месяцы? Вдова редко покидает обжитое жилье, поэтому часть дома, как и часть ее мозга, со временем превратилась в «ничейное пространство», неизведанное и окоченелое.
Она вообще как-то мало задумывалась о доме, только когда ее спрашивали (кто-то из благих побуждений, а кто-то внаглую), не собирается ли она его продавать, и если да, то когда.
Ее дети были против продажи их дома. Даже Вирджил, с презрением относившийся к материальным вещам, делался озабоченным, когда разговор заходил на эту тему.
Том сразу сказал, что мама не вправе продавать дом и что в случае чего-то серьезного они все по-тихому собираются туда вернуться.
Джессалин было непонятно: это он так шутит? – и ее охватывала тоска: Ну все, довольно!
Но нет. Конца не предвидится, и нечего на это рассчитывать.
Хьюго Мартинес удивлялся размаху этих хором. Может, в его голосе и сквозила ирония, но неуважения она не почувствовала.
Джессалин извиняющимся тоном произнесла:
– У нас же была большая семья. Пятеро детей.
Прозвучало нереально. Пятеро детей. Была семья. Сейчас у Джессалин не хватило бы сил воспитать даже одного ребенка, даже маленькую Софию.
Словно читая ее мысли, Хьюго рассмеялся. Что тут обсуждать! Наши дети из нас выходят и от нас уходят. Ты чувствуешь себя не более чем сосудом, видя их уже взрослых, почти чужих, полностью от тебя независимых.
Совершенно верно. Если раньше Джессалин считала, что София очень на нее похожа, то теперь, наблюдая за ней, вроде бы живущей с мужчиной по имени Алистер Минс, значительно старше ее, но ничего не рассказывающей о своей личной жизни, она видела, что новая София совсем не напоминала свою мать.
У Тома тоже что-то происходит – говорят, уехал от семьи в Рочестере. Но когда Джессалин его про это спросила, он послал туманную улыбку куда-то поверх ее плеча, словно там находился некто, кому не следовало ничего объяснять.
Она неохотно включила несколько светильников в заброшенной части дома. В гостиной – витражные лампы. Великолепные, старинные лампы фирмы «Тиффани», излучающие теплый свет. Хьюго внимательно их изучил.
И признался, что раньше видел их только в музее.
Джессалин сказала, что это не такая уж и редкость. Но умолчала о том, что знает несколько домов, где есть такие же лампы.
Хьюго провел указательным пальцем по стеклянной поверхности, оставив на ней пыль. Ах, как неловко!
Хьюго остановился перед кабинетным «Стейнвеем», на котором давно по-настоящему никто не играл.
Фантастика! Он был в полном восторге.
От его недавней меланхолии не осталось и следа. Он похож на ребенка, подумала Джессалин. Живой как ртуть.
Хьюго зажег напольную лампу, откинул крышку и прошелся по отдельным клавишам. И в этих разрозненных нотах прозвучало столько красоты, что она задохнулась от счастья.
Гость присел, его ловкие пальцы забегали по клавиатуре. И тут Джессалин немного напряглась. Сейчас раздадутся расстроенные ноты. После смерти Уайти у нее так и не дошли руки до приглашения настройщика. До многого не доходили.
Его смелость была достойна восхищения. Сел без приглашения и сразу подкрутил табуретку под себя. Вот так же парковщики и автомеханики подгоняют под себя сиденье чужой машины, тем самым с ходу заявляя свои права.
Звуки рояля должны быть слышны в самых дальних комнатах дома, подумала хозяйка.
Хьюго пролистывал стоявшие на пюпитре ноты. София, бравшая уроки музыки, добросовестно делала фотокопии наиболее простых/медленных композиций Баха, Моцарта, Шопена, Джона Филда, Эрика Сати, Белы Бартока. Подобно матери, София умело играла на уровне школьной ученицы, без вдохновения, но честно, несколько робея, стараясь не глядеть на клавиши, чтобы сделать приятное учителю музыки.
Джессалин брала уроки на протяжении десяти лет. Софии было позволено бросить это дело через шесть.
Хьюго Мартинес играл на рояле с нагловатой уверенностью мальчишки, никогда не бравшего уроки музыки, а значит, никогда не огорчавшего своего учителя. Играл явно на слух – наугад и с демонстративной разудалостью. Большие руки, широко расставленные пальцы. Он с наслаждением набрасывался на клавиатуру, и Джессалин все никак не могла понять, что же он играет… бессвязный, путаный Лист? Трансцендентные этюды?
Или де Фалья, испанский композитор? Когда-то давным-давно она пыталась исполнять его духовную музыку…
Джессалин слушала как зачарованная, готовая радостно засмеяться. До чего же непринужденная манера игры! И какой скованной была она! Вся сконцентрированная на том, чтобы случайно не нажать не ту клавишу. Какое уж тут удовольствие от игры!
А вот Хьюго ничего такого не боялся. Некоторые вообще не издавали никаких звуков – мертвые клавиши. Как всякий от природы одаренный музыкант, он «гнал волну», не акцентируя внимание на ошибках, не останавливался, чтобы воспроизвести правильную ноту или аккорд, как это сделал бы старательный ученик. Никаких сомнений. Беглые ноты обрушивались водопадом, в котором ошеломленные слушатели не успевали бы замечать оплошности.
Ну вот видишь. Это он. О таком ты даже не смела мечтать.
Что за глупые мысли! Уж она-то не верит в судьбу и даже в счастливые обстоятельства. Нет-нет.
Она впала в странную летаргию. Сорок минут она простояла рядом, слушая, как он со смаком выбивает всю душу из заброшенного и расстроенного «Стейнвея», который, казалось ей, преступно держать в доме, поскольку на нем давно никто не играл и, вероятно, никогда уже не заиграет.
Удивительно, такие большие и вроде бы неуклюжие руки и при этом такая уверенность.
Странно, она могла бы сесть поодаль и слушать. Но нет, ее притягивало к Хьюго, и она стояла почти вплотную, не отрывая взгляда от длинных пальцев, так и бегающих по клавиатуре.
В ту ночь Хьюго впервые остался у нее ночевать.
Утром он признался Джессалин, что в тот день, когда они впервые встретились на кладбище, он пришел на могилу сына Мигеля, погибшего в одиннадцать лет в результате несчастного случая. Он съезжал на велосипеде с крутого холма, и у подножия, на перекрестке, цементовоз не остановился перед знаком «Стоп» и убил мальчика на месте.
– Это произошло двадцать один год назад. День в день.
На глаза навернулись слезы. Ресницы задрожали. Не говоря ни слова, Джессалин прижала его, дрожащего, к себе.
Это он. Единственный. Дорогая, ты спасена!
– Миссис Маккларен? Вы можете взять сумочку с собой.
Ее снова пригласили в рентгеновский бокс. Снова развязывать тесемки и распахивать халатик. Снова подставлять ноющую голую грудь этой ужасной машине.
На этот раз она имела дело со сноровистой черной медсестрой. Женщина не стала отпускать комментарии по поводу ее седой косы, но сразу заметила, как она дрожит не то от холода, не то от страха, и деловито произнесла: Мэм, вам надо расслабиться. Иначе снимки получатся нечеткие.
Что он был женат, не стало для Джессалин сюрпризом. А вот что он давно разведен (уже двенадцать лет), ее удивило. Хьюго Мартинес всегда казался мужчиной, абсолютно комфортно себя чувствующим рядом с женщинами, образцом супруга, поэтому напрашивалось предположение, что он по сей день женатый, а не свободный и одинокий, как он выразился.
Она приняла за шутку – свободный и одинокий. Но Хьюго это произнес со всей серьезностью.
Его бывшая жена Марта живет в Порт-Орискани, отсюда в нескольких часах езды. Она снова вышла замуж, но неудачно. Хьюго посылает ей деньги, когда она в них нуждается. Это она ушла от него. (Если Джессалин интересуют подробности.) Вина за гибель Мигеля почему-то легла на плечи Хьюго, который купил сыну этот велик и не проследил, чтобы тот ездил по безопасным дорогам. Кажется, к тому времени Хьюго уже не жил с женой… кажется, в тот страшный день сын ехал к отцу… Хьюго говорил горячо, взволнованно, что было для Джессалин в новинку. Она видела, тут все запутанно, настоящий гордиев узел. Хьюго отдал все силы, пытаясь его как-то развязать, и в результате предпринял единственно разумный шаг: ушел от жены.
И тем самым спас себя.
Но у него остались дети. Взрослые дети.
Джессалин с ними познакомится. Если захочет.
А чего хочешь ты, Хьюго? – спросила она.
Чтобы ты с ними познакомилась. В скором времени.
В скором времени – прозвучало намеренно туманно.
Столь же туманным было желание Джессалин познакомить Хьюго с ее старшими детьми. (Что касается Вирджила и Софии, то их она пригласила на совместный ужин, и они вчетвером хорошо провели время, говорил в основном Хьюго с каким-то особенным воодушевлением, а София весь вечер разглядывала его так, будто в этом доме, за этим столом такой персонаж еще никогда не сиживал.) О том, что Том, Беверли и Лорен заведомо настроены против него, Джессалин ему не говорила, а Хьюго лишних вопросов не задавал.
Друзей у меня много, сказал он ей, но настоящей близости нет ни с кем.
Есть друзья среди бывших сидельцев. Не преступников, ведь их осудили за преступления, которых они не совершали.
Однажды Хьюго привез Джессалин к себе в Восточный Хэммонд, где собирался фотографировать двоих таких сидельцев для информационного бюллетеня, выпускаемого некоммерческой организацией «Миссия освободителей».
Хьюго жил на первом этаже большого облинявшего краснокирпичного дома на травянистом участке в непосредственной близости от заболоченной местности и мусорной свалки. Трехэтажный дом давно требовал ремонта, но пока держался с суровым достоинством. Неподалеку пролегали железнодорожные пути, и товарняки проезжали редко, но очень шумно. Джессалин с удивлением обнаружила, что прилегающий участок представлял собой кривоватую шахматную доску из виноградников, ежевики, черноглазой рудбекии, флоксов, золотарника и подсолнуха, а какой-то предприимчивый хозяйственник даже посадил томаты, зеленую фасоль и сахарную кукурузу. Томаты особенно разрослись и тянули усики во все стороны. А посреди кукурузы стояло печальное пугало, скособочившееся на своем кресте, точно подвыпивший Христос, в пиджаке из шотландки, спортивных шортах вроде тех, в каких любил ходить Том, и заношенной соломенной шляпе, явно доставшейся ему от Хьюго Мартинеса.
Какая славная «резиденция»! Потрепанная, запущенная. Местность дикая, заросшая и такая желанная.
На изрытой колеями подъездной дорожке стояли несколько машин. Входная дверь приоткрыта. Казалось, этот дом и пять акров вокруг принадлежат Хьюго, вот только непонятно, кто здесь живет – посторонние, которые платят за аренду, или его родственники, друзья и просто гости.
В течение часа Джессалин предстояло познакомиться с людьми разного возраста, типа и цвета кожи, и всем Хьюго представлял ее так: Моя дорогая подруга Джессалин.
Было сразу ясно (кого-то это, возможно, ранило, а кого-то порадовало), какие чувства Хьюго испытывает к этой женщине. Он ее приобнимал за плечи или за талию, тем самым явно намекая на отношения.
Во всяком случае, некое обозначение отношений.
Он поднимет мою затонувшую душу, подумала Джессалин. Как вода поднимает на поверхность пробку без всяких усилий с ее стороны.
Имеет ли при этом значение то, что она не способна его полюбить? В него влюбиться?
На задах дома находилась студия, которую он создал «своими руками» на месте бывшей веранды. Она была заполнена фотографиями (чужими и его собственными), книгами и журналами по искусству. Дощатый пол покрывал великолепный яркий мексиканский ковер, а под потолком висели гнутые художественные конструкции в духе Колдера
[43] (сделанные самим Хьюго без лишних затрат). Когда-то у меня была темная лаборатория для проявки пленки, сказал он гостье, но теперь я полностью перешел на цифру – компьютер, принтер.
Джессалин ужаснуло, как мало его работ выставляется и вообще доступно постороннему глазу, большинство валяется по углам или сложено в стопки у стен. Даже его такие симпатичные книги с именем автора на корешках пылятся на полу.
Джессалин уже несколько раз спрашивала, можно ли купить его фотографии, но Хьюго хмурился и мотал головой – он намерен (в скором времени) передать ей подборку «особых» фотографий в качестве подарка.
Для этого он только ждет подходящего случая.
Подходящего случая – интересно, что он имеет в виду.
Но вручение подарка все время откладывалось. Уже скоро, скоро! – беззаботно заверял он ее.
Когда они только познакомились, Хьюго надписал ей свой ранний сборник стихов «После восхода луны». Джессалин прочла его с жадностью, хотя и не до конца понимая. В длинных живых и ярких строчках она узнавала влияние Гинзберга, Уитмена, Уильямса (Уильяма Карлоса). Я практически перестал писать стихи, признался ей Хьюго. Все, что он написал, его не удовлетворяло.
Почему? – спросила она и получила ответ: поэзия – вещь бесконечная, не имеющая естественного завершения, и, чтобы оставаться честным по отношению к многообразию жизни, ты не должен заканчивать стихотворение, а только его продолжать.
К тому же слова преходящи, их можно размыть или уничтожить. И их так легко истолковать превратно.
Сейчас его увлекает фотография – визуальные образы, реальные предметы, которые увидят другие. И люди.
Особенно их лица. Он готов посвятить остаток жизни, фотографируя человеческие лица, которые не перестают его изумлять.
В тот день на фоне большого белого листа бумаги Хьюго снимал двух бывших узников из числа недавно выпущенных на свободу благодаря усилиям Миссии освободителей.
Оба афроамериканцы. Более девяноста процентов узников, которых нам удалось освободить за последние двадцать лет, – это цветные, сообщил Хьюго, и только одна женщина, бывшая гаитянка, – ее приняли за другую в шеренге на опознании в полицейском участке Детройта.
Карлин Милнер, сорока одного года, отсидел в пенсильванской тюрьме строгого режима двадцать два года за ограбление и убийство в Филадельфии, которых он не совершал. Полицейские задержали его на улице около полуночи, привезли в отделение, где избивали и угрожали, пока не выбили из него признание. Он получил пожизненное, и только адвокатам-активистам удалось его освободить после многих лет апелляций, судебных тяжб и потраченных на это дело двухсот с лишним тысяч долларов.
Он и сейчас-то не до конца свободен, добавил Хьюго. Сторона обвинения подумывает о том, чтобы повторно запустить машину, хотя «свидетели» процесса 1989 года умерли либо бесследно исчезли.
А пока Карлин желал стать пастором. Держался он осмотрительно, но дружелюбно. Пожимая гостье руку, он избегал смотреть ей в лицо, но улыбался вполне компанейски и не выказывал ни горечи, ни гнева. Она подумала: Перед ним белая женщина. Это все, что он видит.
Она уже собиралась его спросить, не связан ли Карлин Милнер с баптистской Церковью надежды на Армори-стрит (единственной известной ей афроамериканской церковью), да вовремя сообразила, сколь наивным – и потенциально оскорбительным – стал бы такой вопрос.
Она просто послала чек на семьсот долларов в приют «СпаситеНашиЖизни» под патронажем баптистской церкви, но не была уверена, что чек обналичили.
Второй подопечный Хьюго, тридцатидевятилетний Эктор Кавасос, отсидел восемнадцать лет в тюрьме строгого режима в Аттике за жестокое изнасилование с убийством (в Буффало), которых он не совершал. Анализ ДНК в конце концов позволил ему выйти на свободу после нескольких лет умышленного запутывания следствия и препятствий со стороны обвинителей, теперь планировавших вменить ему непредумышленное убийство, хотя их единственным «непосредственным свидетелем» был полицейский информатор, однажды его уже подставивший.
Кавасос, несмотря на лицо в шрамах и красные глаза (результат тюремных избиений), был красивый мужчина. Он сильно заикался, что приводило в бешенство полицейских в момент ареста, и сейчас он старался по возможности помалкивать, а если говорил, то тихо, почти неслышно. Из тюрьмы он вышел без образования, без профессиональной подготовки, и никто не готов был взять его на работу, если не считать дальнего родственника в Буффало, который сам находился на социальной поддержке. Миссия освободителей обеспечила его жильем и помогала с трудоустройством. Чтобы вызволить Кавасоса из тюрьмы, пришлось потратить более трехсот тысяч долларов, и этим издержки не исчерпывались.
Предстояли судебные тяжбы с отделами полиции и муниципалитетами, ответственными за грубейшие нарушения законов. Иски на семь миллионов, на двенадцать миллионов. В обоих случаях разбирательства затянутся на годы.
Джессалин испытывала огромную жалость к этим людям, их так жестоко лишили молодости. Им еще повезло, что они сумели выжить в таких условиях, сказал Хьюго. В тюрьме строгого режима о настоящей медицинской помощи говорить не приходится.
Но горечи ни тот ни другой не выказывали – во всяком случае, в присутствии Хьюго Мартинеса и его белокожей подруги. «А чего злиться? – сказал Милнер. – Только зря себя поедом есть».
Понятно, почему человек решил стать пастором, подумала Джессалин. Хочет нести добрые вести миру, который так по ним истосковался.
Ее трогало, с какой теплотой и простотой Хьюго разговаривал с бывшими зэками, как искренне интересовался их жизнью, с какой тщательностью делал их фотопортреты. Его обычная непринужденность не распространялась на профессию: здесь он был перфекционистом. Разглядывая вблизи незнакомцев, Джессалин испытывала одновременно радость от полученного доверия и стыд; сама она почти не изведала страданий в сравнении с тем, что испытали эти двое, ни за что отсидевшие такие огромные сроки, – подобный стоицизм был ей неведом. А ей-то казалось, что, потеряв мужа, она прошла через муки ада… Но от настоящих мучений ее защищали деньги и социальное положение. А до того ее любил и защищал супруг.
Благополучная домашняя жизнь мешала ей видеть истинные беды вокруг. Личное счастье сделало ее незрячей.
Ей стало жарко, она испытывала головокружение и потерю ориентации. А от тяжести косы между лопаток возникло чувство неловкости, как если бы кто-то, подтрунивая, похлопывал ее по спине.
Будь я хорошим, великодушным человеком, подумала Джессалин, я бы открыла свой дом для таких людей. Она ведь живет в настоящей крепости, в храме. И одна!
Мама, не будь такой наивной. Все мечтают тебя использовать.
Они знают, кто ты. И поставили себе цель. Как можно вести себя так глупо!
Твой любовник – агитатор-коммунист. Он отсидел срок. Ему нужны твои деньги. А тебя он потом бросит.
Вечером того же дня, когда они оказались вдвоем, Хьюго упомянул, что в далеком 1980 году его недолго продержали в следственном изоляторе. Может, тебе об этом уже говорили твои дети?
– Да нет… не помню, – ответила Джессалин уклончиво.
(Ее давно мучила мысль, что Хьюго почти наверняка догадался, какими черными красками его малюют старшие дети Джессалин. В каких смертных грехах его подозревают, какие гадости про него рассказывают.)
Хьюго непринужденно вспоминал, как попал в «полицейские тиски», как распыляли в лицо перцовый спрей и били дубинкой, но, слава богу, обошлось без серьезных травм. Поставили синяк под глазом, зато глаз остался целым.
Вывихнули лодыжку, но не сломали ногу.
Двадцать шесть лет назад его задержали вместе с другими протестантами перед мэрией Хэммонда «за вторжение на закрытую территорию» и «за нарушение общественного порядка». Местная власть запрещала городским служащим объединяться в профсоюзы, а Хьюго с подельниками возглавили забастовку учителей, социальных работников и госслужащих, требовавших повышения зарплаты и бонусов. Тогда перед мэрией собралась большая толпа – как сторонники забастовки, так и ее противники. Уличное движение остановилось, пошли кулачные разборки. Приехали телевизионщики и еще больше разогрели и без того накаленную обстановку.
В то время Хьюго возглавлял отделение искусств в муниципальном колледже – его первая (и, как выяснится, последняя) административная должность. Его и еще нескольких организаторов забастовки арестовали, заковали в наручники, затащили в автозаки и посадили в следственный изолятор на сорок восемь часов. Всех избили, но не пытали и не запугивали. Полиция не использовала оружия. Спецназ не разгонял толпу, как в прежние времена. В СИЗО они испытывали прилив энергии, возбуждения. На улицах их многие поддерживали, и даже некоторые СМИ высказались благосклонно. Звучали как призывы к расправе, так и выражения солидарности, а кто-то переводил деньги в фонд протестующих.
В общем, забастовка удалась. Профсоюз создали, новые договоры с муниципальными властями заключили. Вот только Хьюго и другие организаторы потеряли работу, и против них возбудили уголовные дела, которые, правда, кончились ничем. Но так или иначе, их вышвырнули на улицу.
У Джессалин возникло нехорошее чувство, что как раз в то время Уайти был мэром.
Она вспомнила, что «уличных агитаторов» обвиняли в вандализме. Она могла увидеть фотографию Хьюго Мартинеса в газете. НЕЗАКОННАЯ АКЦИЯ. БУНТОВЩИКИ АРЕСТОВАНЫ.
Увидела и взяла на заметку. Однажды ты полюбишь этого мужчину.
Неправдоподобно, если учесть, что тогда она была в счастливом браке с Уайти Макклареном. Уже много лет.
Джессалин похвалила его за смелость. Кто-то же должен был заступиться за низкооплачиваемых и эксплуатируемых работников.
Все-таки это была не Тяньаньмэнь, сказал Хьюго.
Про площадь Тяньаньмэнь она почти ничего не знала. Студенты вышли на протест, а солдаты открыли по ним стрельбу? Да, подтвердил Хьюго. В 1989 году студенты требовали свободы, а их расстреливали и давили танками. Протест был жестоко подавлен. Сотни, если не тысячи убитых. Раны были еще свежими, когда Хьюго несколько раз ездил в Китай после той трагедии.
Кайюга-роуд. Легко ощущать себя парой в несущемся автомобиле, когда мужчина за рулем, а ты сидишь рядом. И разговаривать не обязательно.
Тормознул, вышел из машины, идет… куда? Непонятно.
Джессалин хотелось рассказать Хьюго, что ее покойного супруга тоже избили полицейские. Не все там до сих пор понятно, но они также использовали электрошокеры, у него случился инсульт, и через две недели он умер… Но говорить с ним об Уайти у нее получалось лишь в самом общем виде.
Нет, об этом нельзя. Раскрыв тайну, она бы преступила нерушимые законы любви.
Когда Хьюго Мартинес свернул на Олд-Фарм-роуд, она ощутила подступающий страх, как при въезде в тоннель. Мир сужается на глазах, впереди ее дом.
И едет она туда не одна, а вместе с Хьюго Мартинесом. Но здесь она прожила бóльшую часть жизни вместе с Уайти, и если его душа еще где-то живет, то в этом доме.
К тому времени, когда Хьюго остановился перед парадным входом, Джессалин уже испытывала головокружение и тошноту. Я не могу вас пригласить к себе, сказала она. Не сейчас. Я неважно себя чувствую. Она в самом деле ощутила глубокую тоску, которая вдруг ее накрыла подобно гигантской черной сети.
Хьюго изумился. Обиделся. Что-то не так? – пробормотал он. Явно рассчитывал провести с ней ночь. Прихватил с собой туалетные принадлежности, свежую рубашку. Он ничего не понимал.
Джессалин буквально сбежала. Ей надо побыть одной. В этом доме к ней не должен прикасаться ни один мужчина, кроме Уайти.
Она оставила его в машине. Даже не обернулась. Испытывая отвращение к нему… и к себе в компании с ним. Как она осмелилась на такое пойти? О чем думала раньше?
Эти дурацкие усы! Эта довольная, счастливая улыбка! Эта нелепая крестьянская коса у нее на спине!
Ах, Уайти. Прости меня. Мне так стыдно.
* * *
– Миссис Маккларен? Рентгеновские снимки хорошие.
У Джессалин было такое ошарашенное лицо, что медсестре пришлось повторить сказанное и добавить:
– Наверно, в первый раз вы пошевелились или задышали не вовремя.
Что это значит? Все обошлось?
Она уже стоически готовилась к худшему. К биопсии по меньшей мере…
Она покинула отделение радиологии, до конца не веря, что не надо делать новых снимков.
Решила позвонить одной Беверли. Зачем попусту тревожить остальных. Вероятность рака груди особенно пугала мужчин – мужей, сыновей. Ни к чему.
И говорить Хьюго Мартинесу незачем. Она согласилась увидеться с ним вечером в последний раз. То, что между ними было, – небольшой костерок посреди сухотравья – ей удалось погасить.
Ни к чему делиться с ним интимными подробностями.
От одной мысли о нем сердце билось учащенно, чтобы не сказать – гневно.
Тут она вспомнила слова Вирджила о том, что в новом крыле больницы устроена фотовыставка, его и Хьюго Мартинеса, и по пути к автостоянке Джессалин разыскала экспозицию, озаглавленную «Природа лечит».
Работы ее сына представляли собой пейзажные зарисовки, вероятно сделанные на реке Чатокве. А вот работы Хьюго были посложнее и поизощреннее. Три черно-белые фотографии марокканских детишек, которых купает в какой-то канаве темнокожая женщина. Джессалин чуть не отшатнулась – автор слишком многого требует от своего зрителя. Мыслей, чувств. И все равно ты до конца не понимаешь, что должен думать, какие чувства испытывать. Другие работы, в том числе Вирджила, оказались проще, знакомыми и успокаивающими.
И вдруг, по дороге к лифту, чтобы спуститься на первый этаж, она увидела – или ей так показалось – идущего впереди по коридору Хьюго Мартинеса. У нее сдавило сердце. Вот уж меньше всего ожидала увидеть его здесь!
Она была близка к обмороку. Дала ведь себе слово больше не думать о нем – и вот он собственной персоной!
Кто ж еще. Широкополая шляпа, знакомая рубашка из тонкого муслина цвета нежного персика, шорты карго, притом что день совсем не теплый, подчеркнуто прямая спина (в детстве, как он ей рассказывал, его до жути напугал пожилой родственник с искривленным позвоночником) и походка, одновременно легкая и агрессивная; он никогда не сбавлял шаг, когда кто-то шел рядом. Например, она.
Джессалин старалась держаться подальше, чтобы мужчина, шагающий впереди по широкому белому коридору, по возможности ее не увидел, если свернет в какой-то кабинет или соседний коридор и перед этим бросит взгляд назад. Чтобы за ним угнаться, ей пришлось сильно прибавить шаг, и коса хлопала ее по спине.
Он толкнул вращающиеся двери. «Онкология». Джессалин резко остановилась.
Сквозь матовое стекло она видела, как Хьюго Мартинес (или тот, кого она за него принимала) подошел к стойке регистрации. Сдача крови? Внутривенный укол?
В прошлом Джессалин не раз сопровождала родственников на уколы и химиотерапию. Перед тем как ввести им через капельницу токсичные вещества, медсестры надевали защитные перчатки.
Джессалин продолжала задаваться вопросами: он проходит «химию»? Делает очередной укол? Может, переливание крови?
Он ей ничего про это не говорил. При, казалось бы, внешней открытости Хьюго был на редкость закрытым человеком. Если видел в себе какой-то изъян, то делал все, чтобы получше его спрятать.
Джессалин вдруг испытала слабость от любви к этому человеку, тревогу за него. Если перед ней действительно Хьюго Мартинес (он уже направился в дальний конец комнаты ожидания), то ему потребуется ее помощь. Когда-то она требовалась Уайти, и Джессалин не сумела его спасти. Теперь в ней нуждается Хьюго, и она станет для него этой соломинкой. Если он ее примет.
Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена
Мои земные блага я завещаю Амосу Кезиахайе. «А дальше – тишина».
Звучит так возвышенно… и так смехотворно!
Зато искренне. Если/когда он умрет, то оставит свою «собственность» буквально незнакомцу и тем самым лишний раз утвердит старшего брата и сестер в убеждении, что Вирджил безнадежен.
Для них это будет настоящий скандал! Особенно для Беверли.
Мать честная, его наследником стал черный! Как он мог нас так подставить?
Даже не американец… нигериец!
Снова и снова он мысленно прокручивал эту сцену в своей хижине.
О чем он тогда думал? Думал ли вообще?
Мучительная неловкость. Не стыд, нет, Вирджил (если честно) не стыдился того, что его тянуло к Амосу Кезиахайе. Но он страдал из-за того, что поставил в неловкое положение Амоса, который обратился в бегство.
Вирджил напоминал себе ленту Мёбиуса – раз за разом видеть и переживать содеянное: как он смело подходит к этому великану, кладет ему руки на плечи, привстает на цыпочках (незаметно) и целует его в губы…
Ох уж эти губы: полные, почти черные, дрогнувшие от удивления и испуга.
Как мог он, человек думающий, тщательно все планирующий, просчитывающий каждый шаг не хуже ребенка-вундеркинда или чемпиона по шахматам, как он мог поступить настолько импульсивно, совершить такую ошибку, такую глупость!
Неудивительно, что Кезиахайя теперь его избегает. И сам Вирджил из чувства такта поступает так же.
Впрочем, дело даже не в такте. Лучше уж совсем не видеться, чем подкарауливать человека.
Амос, прости меня. Я не хотел. Я поступил глупо. Я слишком много выпил. Лучше мне вообще не прикасаться к спиртному.
Амос, ну прости, прости. Меня охватило какое-то безумие. Нельзя мне пить. Я надеюсь… я очень надеюсь на то, что мы останемся друзьями.
Амос, мне не за что просить прощения. Мне не стыдно, и я не испытываю неловкости из-за того, что я тебя поцеловал. Если на то пошло, я думаю («думаю» – это то слово? постарайся хоть раз в жизни не юлить, не быть трусом), что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.
Хорошо, что Уайти об этом никогда не узнает.
– Черт!
Оса укусила? Маленькая красная отметина на плече разбухает, внутри пульсирует боль.
Горький смех. Получил по заслугам. Он ведь защищал право ос строить гнездо под карнизом амбара, и вот оно уже разрослось до невиданных размеров.
Но сейчас не до укуса. Садись в джип – и вперед.
Уже почти середина сентября, а жара не спадает. Дышать нечем. Цикады стрекочут день и ночь, голова гудит от их пронзительного скрипа, предвещающего собственную скорую смерть, ночью невозможно уснуть из-за мыслей об Амосе, а когда он о нем не думает, включается другая мысль: я о нем не думаю, вот какой стойкий и решительный, какой молодец! Отец если не любил бы, то по крайней мере уважал бы такого правильного гетеросексуального сына.
Лежать в одиночестве. Невыносимо.
В жилах как будто что-то потрескивает. Он закрывает глаза и видит себя бионическим мужчиной с прозрачной кожей, а все артерии, нервы, кости и мускулы излучают свет знаний.
Один – значит неполноценный. Отвергнут – значит опустошен, вычеркнут из жизни. Невыносимо!
Когда Уайти умер, мать утратила волю к жизни. Если смерть открывает дверь в неведомое, то, наверное, она шагнула за порог. Любящие дети, все понимая, не могли говорить об этом вслух. Но теперь они ей больше не нужны, она нашла путь назад, независимо от них.
Вверить себя другому – то, на что я никогда не был способен. Протянуть человеку руку, чтобы он ее крепко держал в своей. Да, я не покончил с собой, еще одно фиаско, зато воображение уже рисует скульптурные фигуры с прозрачной кожей, держащиеся за руки.
Вот он у реки Чатоквы. Сам пока не знает, что будет делать дальше, но для этого точно нужна вода.
Триста тысяч шестьсот долларов – то, что осталось от денег, завещанных ему отцом, – он отдаст Амосу Кезиахайе. Плюс джип и всякую всячину в своей хижине. Ну и нераспроданные артефакты. Не меньше тридцати работ лежат в студии, или хранятся в амбаре, или висят в галереях на продажу.
Последнюю волю и завещание Вирджила Маккларена он оформил с помощью упрощенной формы, которую нашел в интернете. Ему противна сама идея обращаться к адвокату и тратить на него деньги, пусть лучше достанутся законному наследнику. Амосу, разумеется, он ни о чем таком не говорил. Это станет для него приятным сюрпризом, свалится как снег на голову: Амос Кезиахайя, вы единственный наследник всего имущества Вирджила Маккларена.
Для упрощения процедуры (во всяком случае, так ему казалось) Вирджил сделал Амоса Кезиахайю душеприказчиком своего имущества. Какое-то время он рассматривал вариант передачи художественных произведений тем, кому они нравились, – в том числе Джессалин, Софии и Беверли, – но потом решил, что это все только осложнит.
Состояние одухотворенное, возвышенное. Он нажал на тормоз и вспомнил строки из любимого стихотворения Йейтса:
Сошла такая благодать,Что пять каких-нибудь минутЯ сам бы мог благословлять[44].
На берегу реки под горячим солнцем. Можно было бы подумать, что лето в самом разгаре, если бы не скрученные желтые листья под ногами.
Ощущение безрассудства, маниакального состояния. И при этом счастья.
Желание стиснуть руку Амоса в своей ладони. Не надо меня жалеть, дружище. И не чувствуй себя виноватым! Я счастлив. Уже не помню, когда такое испытывал.
Жаль, что желание стиснуть руку Амоса не исполнилось. Для Вирджила это была бы такая честь.
Жаль, что Амоса сейчас нет рядом. Ну почему?
Как мужчине установить контакт с мужчиной? С женщиной или девушкой понятнее: даже если сценарий не очень ловкий, им он хорошо знаком, и они готовы сделать шаг, а то и не один, тебе навстречу. Но вот с другим мужчиной… даже в эпоху гей-активизма и осознания себя геем сценарий вызывает больше вопросов, чем ответов.
Он шагал по набережной реки недалеко от Дачтауна. Никто не знает, что он здесь. А когда узнают, будут недоумевать: И чего это Вирджила туда занесло?
Видимо, авария. Иначе не объяснить.
Он не оставил предсмертной записки. Только документ на рабочем столе – «Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена». Интерпретируйте, как вам угодно.
Он поставил свою подпись, где полагается, и вписал дату. Он попросил друзей на ферме заверить документ. «А что мы подписываем? Похоже на контракт». – «Да просто форма, которую я загрузил из интернета. Ничего такого важного или значимого».
Они поставили подписи без лишних вопросов. Коннер и Джейк. Он знал, к кому обратиться.
В такой светлый прозрачный день можно выбросить свою жизнь как пригоршню камешков в переливчатую речную гладь.
Впрочем, такой Чатоква казалась на расстоянии, а когда он приблизился, то увидел мутную воду, похожую на мутные мысли.
Сорок лет назад русло реки буквально горело из-за сливов промышленных отходов. Электростанция, химические заводы. Вредный азот. Местные новости снова и снова показывали ошеломляющие кадры. Вирджил тогда был еще слишком маленьким, чтобы следить за этим спектаклем, зато, учась в старшем классе, использовал старые фотографии в одном из своих научно-художественных проектов.
Как давно это было. Подросток-одиночка. Дерзкий, скрытный.
Если кто-то дразнил его «пидором», то он этого не слышал. А если таки удавалось расслышать, то легко отводил от себя оскорбление, как супергерой отводит смертельный удар небрежным движением руки.
Вдоль берега тянулась малозаметная тропка среди камышей, рогоза и мусора, и по ней-то он и шел в первый (и последний) раз. В этом было что-то неизведанное!
Амос, если мы сможем проделать в последний раз все так же хорошо, как в первый, то-то будет радость.
На другом берегу, кажется, играют дети на диком пляже. Вирджил прикрыл глаза ладонью: далековато, не видно.
Так же, как им не видно его.
Вниз по течению двигалась баржа, издавая утробные пульсирующие звуки. Вирджил смотрел и ждал нужных слов.
Плыви к барже. Ухватись за нее, и она вытащит тебя на свободу.
В первый и последний раз. Поторопись!
Что за абсурд. Ни один здравомыслящий человек не пойдет на такое.
Стащил с себя рубашку, скинул сандалии. Хорошо, что в шортах, а не в штанах.
Быстро зашагал к воде. Уже не вспомнить, когда в последний раз мылся. Пахнет как от козла. Зато счастлив! Счастлив, черт подери!
Вирджил Маккларен наконец-то счастлив.
И вот он уже идет вброд по мутной прибрежной воде. Каждый раз в новинку: эта плотность, сопротивляемость материи, никакой тебе прозрачности и легкости. Поверхность маслянистая, усеянная природной шелухой. Ногам прохладно.
Дно на удивление илистое, подошвы опасливо разъезжаются. Он делает глубокий вдох (по телу уже побежали мурашки) и, оттолкнувшись, начинает грести, стараясь не вспоминать презрительно брошенные слова Тома: И это называется «плавает»! Ну да, по-собачьи.
Он-то рассчитывал храбро броситься в пучину вод, но не ожидал, что течение окажется таким быстрым. Оно вцепилось в него грубыми пальцами, явно не догадываясь, кто он и как дорог вселенной.
Не сдавайся и не отчаивайся
Если что, я приду
Я приду тебе на помощь
Я тебя спасу
Отчаянно гребет. Уже наглотался воды.
Никто не видит. Никому нет дела. Его жестокий старший брат молча, в оторопи наблюдает из прошлого.
Огромная баржа уже в нескольких ярдах. Вирджила захлестывают волны, швыряют слабое тело. Велик ли риск угодить под лопасти оглушающе ревущего мотора? За баржой тянется толстый размочаленный синтетический трос, впивающийся острыми иглами в его голые руки. С поразительной ясностью, словно череп раскроила пила и в него хлынул ярчайший небесный свет, к Вирджилу пришло осознание: Я удержусь. Все идет как надо. Он будет цепляться за трос, пока баржа не утащит его в пучину забытья, но вскоре боль сделалась невыносимой, руки отказывали, оставалось только утонуть в фарватере: вот цена ошибки. Что-то ведь он замышлял (самому неведомо) или, скорее, решил просто броситься в воду и отдаться на волю случая. Хотя бы ради Уайти. Но ладони уже разодраны в кровь, и ему пришлось выпустить трос, захлебываясь и бессвязно выкрикивая что-то похожее на хохот безумца.
Его утянуло под мост. Кажется, он звал на помощь. Река здесь была у́же и мельче; из воды, ближе к берегу, торчали сломанные бетонные и ржавые железные опоры. Бессознательным движением он ухватился за бетонный выступ кровоточащими руками.
Он выкарабкался на берег и буквально рухнул. Вся эта безумная затея – заплыв к барже, цепляние за трос в острых заусенцах – длилась от силы двенадцать минут, а вот на то, чтобы прийти в себя, потребуется куда больше времени.
– Эй! Вы там в порядке? – спросил его кто-то наверху.
Подростки с голым торсом. Словно не верят своим глазам: надо же, еще живой.
Он пробормотал, что с ним все в порядке, но паренек подошел поближе.
– Вид у вас неважный. Мы позвоним в полицию?
– Не надо. – Вирджил сумел сесть, закашлялся, изо рта вылетела струйка грязной воды.
Ему удалось убедить ребят не звонить 911, чтобы ему вызвали неотложку. Только не это! Меньше всего ему хотелось оказаться в отделении скорой помощи.
Сердце колотилось от сумасшедшего ликования: Ты выжил. Амос не узнает. Никто не узнает.
Они помогли ему подняться на набережную. И дойти до джипа. Не отказался он и от бумажных салфеток, которые ему предложила девочка.
– Эй, вот еще. – Один из мальчишек бросил в машину подобранные рубашку и сандалии.
Он вернулся на ферму на Медвежьей горе, где никто (разумеется) не заметил его отсутствия. Обессиленный, обожженный солнцем, испытывающий тошноту. Хорошо, что не увидят. От шортов и спутанных волос неприятно пахнет тухлой речной водой. А на рабочем столе так и лежит оставленный им документ: «Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена».
Утонул, но не умер. А если умер, то воскрес.
Хорошо ли это? Время покажет.
Предупреждение
Прямо за ней, в опасной близости, как показывает зеркало заднего вида, пристроился водитель, лицо которого невозможно разглядеть, и она не на шутку испугалась: уж не собирается ли он стукнуть ее в задний бампер? Может, она ехала слишком медленно по Олд-Фарм-роуд, где допустимая скорость – сорок пять миль в час, а на поворотах двадцать? Она его разозлила? Насколько это опасно?.. Она нажала на педаль скорости, чтобы умилостивить агрессивного водителя, дать возможность ее обойти, если ему так хочется, главное, не раздразнить его еще больше своей неторопливостью на загородной дороге с почти отсутствующим трафиком в это время дня… и вдруг завыла сирена, ее преследователь оказался копом, кажется, без опознавательных знаков, хотя ее сразу охватила такая тревога и смятение, что еще поди разберись.
София затормозила. Она не представляла, в чем заключается ее вина. Полицейский в бежевой форме наклонился к водительскому окну и громко произнес:
– Мэм, опустите стекло.
Она опустила.
– Заглушите мотор, мэм.
Он прошелся по ней быстрым взглядом. Лицо мясистое, грузный, сравнительно молодой, лет тридцать пять. На груди медная бляха, кожаный ремень, портупея. Представился офицером департамента полиции Северного Хэммонда. Выглядит одновременно враждебным и озадаченным, будто не ожидал, что водителем окажется привлекательная молодая женщина – такой дополнительный бонус.
– Вы куда-то торопитесь, мэм? Здесь разрешенная скорость двадцать, а вы ехали на тридцати двух.
София попыталась объяснить: она ускорилась, потому что он к ней опасно приблизился, боялась, что он вот-вот врежется в задний бампер, она же не знала, что это патрульная машина…
– Ну да, мэм. Вы не знали.
– Но я…
– Превышение скорости – двенадцать миль, мэм. А еще вы виляли.
Виляла? Что он имеет в виду?
– Я проехал за вами больше мили, и вас бросало то вправо, то влево. Превышение скорости плюс беспорядочное вождение, мэм.
Стало уже понятно, что коп произносит «мэм» с оттенком презрения и насмешки.
– Ваши права, мэм.
– Д-да, сэр.
Сердце у нее колотилось. Ее еще никогда не останавливали за нарушение правил дорожного движения. Даже за неправильную парковку – ни разу.
Превышение скорости, виляние, беспорядочное вождение – слишком серьезные обвинения. Она ехала, как обычно, по знакомой с детства дороге – могла бы проехать с закрытыми глазами, зная каждую подъездную дорожку, каждый соседский дом, каждый перекресток и поворот с указателем «20 миль в час».
Позже она вспомнит, что заметила патрульную машину десятью минутами раньше, когда только отъехала от материнского дома. В тот момент у нее не было повода подумать: Этот человек следит за мной.
– Маккларен? Это ваша фамилия?
– Да…
Офицер переводил взгляд с фотографии на ее лицо с преувеличенным подозрением… или его изображал. От растерянности у Софии промелькнуло в голове: а вдруг истек срок действия водительского удостоверения? Может, она еще один закон нарушила?
– Маккларен, вы проживаете… – он прищурился, читая адрес на удостоверении, – не на Олд-Фарм-роуд.
– Нет. Не на Олд-Фарм-роуд…
– Но вы едете от дома номер девяносто девять по Олд-Фарм-роуд.
– Да, я навещала мать.
Голос у него бесцветный, презрительный. Почему он задал ей этот вопрос? Он знает мою мать? Фамилию Маккларен?
Она объяснила, что когда-то жила по этому адресу, пока не переехала в другое место. Это ее семейный дом, она была в гостях… София заговорила скороговоркой, явно волнуясь.
– Пожалуйста, регистрацию на машину, Со-фи-я.