Выбор пал на старика Залмана, любителя поэзии, обладавшего приятным баритоном, не испорченным еще старческими хрипами. Пирошников спустился в магазин и застал там пожилую пару за прослушиванием стихов в исполнении авторов с виниловой пластинки. Как выяснилось, и пластинку, и вертушку, которая проигрывала диск, принес сюда старый подводник.
Малко, доведенный до белого каления этими ее маневрами, приподнял ее лицо и поцеловал. Она тут же ответила на его поцелуй сладким, пахнувшим ликером, неистовым поцелуем, еще сильнее прижавшись к нему всем телом, казалось, не замечая, что пальцы Малко перебирают черное кружево. Он нашел ее затвердевший сосок и стал слегка перекатывать его между пальцами. Джессика издала стон и резко остановилась. Его язык исполнял безумную сарабанду у нее во рту, он ощущал трепетание ее живота, ее пальцы сжимали его затылок. Если бы музыка не смолкла, она бы, возможно, кончила... Она удовольствовалась тем, что бросилась к бару за второй рюмкой ликера, дав попробовать его. Малко. Джессика танцевала еще более часа. В слишком коротком медленном танце она продемонстрировала такие же превосходные способности.
– Да.
Увидев Пирошникова, Залман остановил пластинку.
Под ледяным ветром, не охладившим пыл Малко, они поднялись по М-стрит. Едва оказавшись в «понтиаке», он осмелился сунуть руку под оранжевую мини-юбку, обнаружив, что Джессика, учитывая длину своей юбки, носит чулки без подвязок. Он очень быстро добрался до кожи, а еще выше было то, о чем он мечтал. Джессика дернулась и отодвинулась.
– Можно потрогать?
– Извините, Семен Израилевич, я к вам по делу. И оно как раз касается этого предмета, – несколько витиевато выразился Пирошников, указывая на пластинку.
— Оставьте меня, — умоляла она, стараясь убрать пальцы, шарившие между нейлоном и кожей.
– Конечно.
– Пластинки? – не понял Залман.
Малко добрался до того, что искал, и она с резким стоном вздрогнула всем телом. Он был уверен, что через несколько секунд она кончит.
Ее рука осторожно ощупывает мой живот.
– Нет, стихов. Я прошу вас поработать немного чтецом по трансляции для нашего дома…
Пока они поднимались по Фоксхоллу, его рука, затаившись между бедрами Джессики, активно продолжала свою работу. Джессика, откинув назад голову, вяло сопротивлялась. Подъехав сзади к ее дому, он остановил машину и взялся за Джессику всерьез. Она подскочила.
– Это еще зачем? – удивился Залман.
– Надеюсь, наш с Ноем малыш тоже скоро начнет пинаться, – с потаенной тоской произносит Шарлотта.
– В целях военно-патриотического воспитания молодежи,
— Вы с ума сошли! Нас увидят!
– Вы даже не знаете, на что подписываетесь, – говорю я. Щеки у меня пылают. – Ноги у этого малыша что надо. Наверное, вырастет футболистом.
Пирошников намеренно употребил это диковинное ныне словосочетание, понимая, что Залману оно будет понятно больше других.
Она доплелась до гостиной, вставила лазерный диск в аудиосистему «Акай» и рухнула на диван. Малко бросился на нее, и Джессика его оттолкнула.
– Я же не показывала тебе детскую?
Ни слова про Плывун, медведя, крота.
— Я должна поспать, возвращайтесь к себе! Увидимся завтра.
Залман задумался.
– Нет. Уже определились с цветом стен? – я изображаю усталый зевок. – Может, покажете утром? Я уже хочу спать.
– Все это прекрасно, – наконец сказал он. – Но не будет ли это неправильно истолковано?
Даже циклон не заставил бы его уйти... Но Джессика встала, блестя глазами, и протянула ему руку, желая увлечь к дверям.
– Что вы имеете в виду?
– Устала сидеть за рулем? – она наклоняет голову набок. – Непросто, наверное, было столько проехать.
– Видите ли, я еврей… – скорбно проговорил Залман.
— Идите!
– Семен Израилевич, на мой взгляд, вы боевой русский офицер. И не будем больше об этом.
– Ну, я сегодня ездила по делам, – говорю я. – И еще этот проект… Там просто куча работы.
Они провели вместе два часа, подбирая репертуар и делая закладки в книгах. Залман воодушевился, он открывал сборники, вспоминал старые стихи. Софья Михайловна ему помогала, приговаривая:
Своей мини-юбкой, едва прикрывающей лобок, черным корсажем, облегавшим ее полную грудь, красными пухлыми губами она невероятно возбуждала. Малко захотелось изнасиловать ее. Он прислонил ее к стене, неистово целуя, и, как солдафон, скользнул рукой под «мини», продолжив то, что начал в машине. У Джессики это вызвало дрожь в ногах... Она извивалась и отбивалась от него. Он оторвал ее от стены и бросил на диван. Мини-юбка задралась на бедра, приоткрыв белые кружевные трусики. Глаза у Джессики были безумные.
– Какие были поэты! И что сейчас?
– Мы быстро, – Шарлотта тепло улыбается. – Мы только быстро посмотрим на комнату и отправимся спать.
Пирошников покинул их, успокоившись относительно радиопрограммы. Предстояло предупредить Браткевича. Но тут случилось непредвиденное.
— Нет, нет, не хочу! — умоляла она.
Пирошников к вечеру ждал Августа, который обещал показать несколько песен для выступления в ночном клубе. Но прошло полчаса с момента назначенной встречи, а Августа все не было.
Должно быть, у Шарлотты есть запасной ключ. Она без проблем открывает замок, а я стою у нее за спиной, зарывшись ногами в ковер и страстно желая врасти в землю прямо на этом месте. Я не хочу идти за ней в комнату.
Пирошников позвонил ему по мобильному. Никто не ответил.
– А почему вы закрываете дверь? – выпаливаю я.
Наконец раздался звонок в дверь. Пирошников открыл и увидел на пороге Августа. Вид его был ужасен – левый глаз заплыл и превратился в огромный синяк, одежда была разорвана, из носа капала кровь, которую он тщетно пытался остановить носовым платком. В руке он держал разбитую вдребезги гитару.
Не слушая ее, Малко высвободил свой напряженный член. Сначала она оттолкнула его, затем он лег на нее, и, к его удивлению, ему удалось слегка коснуться намокшего атласа трусиков. Джессика резко дернулась и схватила его член всей рукой, чтобы не дать ему достичь цели. Вне себя от бешенства, Малко обеими руками спустил кружевной треугольник через полные бедра, оставив его висеть на одной лодыжке. Затем, скользнув коленом между ее длинными полными ляжками, он надавил, постепенно раздвигая их и, наконец, устроился на ней!
– Боже мой, что случилось!? – воскликнул Пирошников, помогая юноше войти.
— Нет!
Выбежала из кухни Серафима, они вдвоем уложили Августа на диван, вытерли лицо влажным полотенцем, дали воды. Юлька подъехала к нему с гребнем и принялась расчесывать его длинные спутавшиеся волосы.
– Боюсь, что моего малыша украдут, – признает она и пожимает плечами. – Или просто отнимут его у меня.
Август наконец слабо улыбнулся.
Скромная шифровальщица с безумными глазами, растрепанными волосами, багровыми щеками напоминала бешеную кобылицу. Член Малко коснулся ее лобка, и она взвыла от отчаяния. Ей в очередной раз удалось оттолкнуть его, но ее сопротивление ослабевало. Тогда одним движением она схватила его пенис в рот, засасывая, кусая, облизывая его, поднимая и опуская голову в изощренном оральном сексе, необузданном и совершенно неожиданном.
Я вхожу в комнату, и Шарлотта тут же нетерпеливо указывает на детскую кроватку.
– Кто ж тебя так? – спросила Серафима.
– Эти ваши… джигиты, – ответил он.
Малко не мог прийти в себя. Он немного успокоился, но ему бешено хотелось погрузиться в это чрево, чувствуя, что оно готово принять его. Он подождал, пока она прервется, опрокинул ее назад и навалился на нее. Снова его напряженный до предела член приблизился к влагалищу Джессики. Она умоляюще прошептала:
– Тебе нравится?
Из дальнейших объяснений Августа вырисовалась следующая картина.
— Нет, нет, прошу вас, здесь моя дочь!
Войдя в вестибюль главного входа, он увидел на площадке перед лифтом девушку, которую окружили кавказцы, не давая ей вызвать лифт. Было их пять человек. Она отбивалась от них, а они тянули ее туда, под лестницу, где наблюдали за этой сценой, что-то выкрикивая и гогоча, еще человек восемь-десять из той же компании.
– Очень.
Девушка увидела Августа и бросилась к нему, умоляя о помощи, но кавказцы окружили ее и не выпускали.
На какую-то долю секунды Малко остолбенел. Каковы бы ни были тайники баптистской души Джессики, он не представлял себе, какая может быть разница для ее дочери, спавшей наверху, между бешеным оральным сексом и столь же неистовым коитусом.
Я осыпаю комплиментами цветовую гамму и отдельно восхищаюсь креслом-качалкой и пуфиком.
– Эй, чего пристали? – крикнул Август. – Отпустите!
Кровь пульсировала в его члене, инстинкт пересилил все. Всей своей мощью он вонзился во влагалище Джессики.
– Иди, иди, руски, не твоя дела! – отвечали ему.
– Это кресло принадлежало еще моему отцу, – с гордостью говорит Шарлотта.
Он попытался прорваться к ней сквозь кольцо, но получил удар в бок, на который успел ответить, но тут же все пятеро, оставив девушку, набросились на него. Август выдержал на ногах еще три удара, пытаясь ответить, но потом упал и его продолжали бить ногами. Те, что стояли под лестницей, прибежали тоже. Это длилось минуты три, после чего кавказцы исчезли. Девушка успела убежать.
Ее вопли чуть было не выбили его из седла. Открыв рот, Джессика просто кричала от удовольствия, вытаращив глаза. Непроизвольно ее руки на его затылке разжались, таз пришел в бешеное движение. Несколько мгновений спустя, извиваясь под ним, она умоляла:
– Вам, наверное, очень тяжело, что его больше нет с вами и он никогда не увидит своего внука.
– А вахтер? Что вахтер делал? Кто там в будке сидел? – вскричал Пирошников.
— Глубже! Еще глубже!
– Да и с Нэнси у нас очень натянутые отношения… Все это, конечно, нелегко, – отмечает она и нежно касается детской кроватки самыми кончиками пальцем. – Но уверена, со временем все утрясется.
– Старуха какая-то… Она потом засвистела, когда они стали разбегаться.
Он погружался в нее до упора, как можно глубже, и каждое его движение сопровождалось криками Джессики. Ноги молодой женщины переплелись вокруг его ног, чтобы крепче зажать его, и ее лобок со все большей силой прижимался к нему. Когда Малко кончил в нее, она закричала, как одержимая, затем откинулась назад со слипшимися от пота черными волосами, в растерзанной блузке, с вытаращенными глазами.
– Лариса Павловна, понятно…
– Конечно, – говорю я. – Шарлотта, у вас прекрасная детская. Ни один профессиональный декоратор бы так не справился.
— Мама!
Август отлеживался в вестибюле минут пятнадцать, потом все же поднялся на крышу к Пирошникову. Лариса Павловна предлагала вызвать неотложку и милицию, но он отказался.
– Ты правда так думаешь? – Шарлотта лучится от гордости. – Надеюсь, что это правда.
– Знаю я эту милицию, – сказал он. – Нет, с хачами надо по-другому разговаривать.
Малко резко повернул голову. На них пристально смотрела маленькая белокурая девочка в ночной рубашке.
Я решаю не спрашивать про решетки на окнах – уверена, и тут не обойдется без ее идей о похитителях младенцев. Я начинаю уже было говорить, что все это очень мило, но мне пора в постель, как Шарлотта меня обрывает.
Август остался ночевать на пятом этаже. Серафима постелила ему в детском саду, в пустующей пока палате, покормила и попросила Гулю за ним присматривать. Репетиция так и не состоялась.
– У тебя правда был такой трудный день? Или ты все-таки больше устала умственно, а не физически?
Однако Юлька не желала мириться с переселением Августа на пятый этаж.
Глава 17
– Ну, школа, пожалуй, больше выматывает умственно.
– Я поеду к нему! – заявила она.
Джессика Хейз резко выпрямилась и в ужасе вскрикнула:
– Забавно. Ты ведь сегодня не была в школе, – утверждает она и поднимает руку, показывая мне какой-то небольшой предмет в ладони. – Знаешь, что это?
Пришлось уступить. Юлька собрала свои блокноты со стихами и ноутбук, который уже давно фактически перешел к ней в пользование. Сопровождавший ее Пирошников нес Августу свою гитару.
— Присцилла! Что ты здесь делаешь?
Я качаю головой, а потом разглядываю – это маленькая черная коробочка, но я понятия не имею, для чего она. В ответ на ее предложение угадать говорю:
А когда подошла Серафима и привела с собою все семейство Гули, публики оказалось достаточно, чтобы Август согласился спеть.
— Я услышала, что ты кричала, мама, — сказала девочка, — и подумала, что тебе приснилось что-то страшное...
– Что-то вроде записывающего устройства?
Он не стал петь свою песню, а снова запел стихи Рубцова про зимнюю звезду полей. Пирошников слушал Августа и смотрел на детей – Юльку и троих узбекских малышей, которые не знали по-русски ни слова. Они были одинаково печальны, а у Юльки слеза блестела в глазах. Пирошников подумал, что Рубцов начал оплакивать Родину, когда никто еще не догадывался о том, что с нею случится. А сейчас уже поздно.
— Нет же, все хорошо, — заверила ее Джессика. — Возвращайся к себе и спи.
– Верно, что-то вроде этого, – она поглаживает ровную черную поверхность пальцами. – Я называю это страховкой. С помощью этой маленькой коробочки я могу следить за людьми в самые интимные моменты их жизни.
Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою…
Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром…
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…
Девочка покорно подчинилась. Как только она ушла, Джессика со вздохом снова легла.
Она все-таки записывала меня на скрытую камеру? Черт! Я слышала, как такие штуки встраивают в плюшевых мишек, чтобы следить, хорошо ли няни обращаются с детьми. Ну или чтобы ловить мужей на измене. Но я ведь обыскала и свою спальню, и ванную комнату, и вообще весь дом. И ничего не нашла.
Засыпая, Пирошников думал о том, как непоправимо быстро пал один из столпов советской идеологии – пролетарский интернационализм, казалось, впитанный всеми национальностями Союза с материнским молоком. Хрестоматийная «Колыбельная» из кинофильма «Цирк», всегда вызывавшая у него слезы, теперь выглядела всего лишь агиткой, бездарной заказной агиткой сытых советских кинематографистов. И Любовь Орлова, и этот кудрявенький негритеночек – он потом вырос и свалил в Америку, на родину предков, где когда-то их линчевали, а теперь живут, терпят…
— Вот почему я й не хотела заниматься любовью. Я себя знаю, я не умею это делать тихо.
– Вы записываете людей на видео?
«Нет, неправда, – возражал он себе. – У нас в школе не было никаких национальностей, хотя мы знали, что Борька Мушин – азербайджанец, Лера Шмуклер – еврейка, а толстая девочка Инна Попандопуло – вообще гречанка. Но это знание никак не влияло на наши отношения. Ни в малейшей степени!»
— Дело сделано, — сказал Малки.
– Нет, но я слежу за их перемещением. Это GPS-маячок. Знаешь, что это такое, Элизабет Рэндалл?
В школе… Больше, чем полвека назад. Ты еще вспомни Крещение Руси. Окрестили всех, кто под руку попал, – и дело с концом. Правда, вряд ли там были негры…
Некоторое время они лежали в объятиях друг друга, но его пыл не угас. Они снова начали распаляться, и на этот раз Джессика, освободившись от своей мини-юбки, оседлала Малко и с хриплым криком уселась на него.
«И все же крот… – подумал он. – Слепой ленивый крот. Никак не медведь. Мы льстим себе…»
Я застываю, как только с ее уст срывается мое имя – и фамилия моего отца.
Какое-то мгновение она почти не двигалась, закрыв глаза, нежно поглаживая себя, кусая губы, чтобы не кричать. Потом она опустила голову и попросила:
…И снились ему ледяные ромашки, целое поле ромашек, покрытых корочкой льда, как леденцы на палочках. Они качались, ломались и падали, а он шел по этому полю к горящей на черном небе одинокой звезде под перезвон падающих хрустальных венчиков.
– Устройство, которое отслеживает местонахождение человека.
— Поласкай мне груди.
– Именно. Молодец, – она подносит маячок к лицу, задумчиво его рассматривая. – Сегодня ты сказала мне, что идешь в школу, а на самом деле поехала в тюрьму, навестить отца, печально известного детоубийцу – Джонатана Рэндалла.
24
Они были налитые и тяжелые. Малко вцепился в них, тиская и истязая. Джессика стонала все громче и громче, колебания ее таза ускорялись. Обхватив ее груди ладонями, он стал очень сильно сжимать коричневые соски, одновременно приподнимая ее все выше и выше неистовыми движениями ягодиц. Он почувствовал, что она кончает, и из ее горла вырвался крик раненого зверя, напоминающий предсмертный хрип. Затем она рухнула на него, задыхающаяся и трепещущая. На сей раз девочка не появилась.
Я пытаюсь ее перебить, а она поднимает в воздух руку, показывая этим жестом, что мне надо замолчать. – Позволь мне закончить. Ты сможешь объяснить, какого хрена ты забыла в моем доме, чуть позже.
Пирошников проснулся и обнаружил, что Серафимы рядом нет. Он накинул любимый халат и вышел в гостиную. Дверь в комнату Юльки была приоткрыта, но когда он заглянул туда, то увидел, что девочки тоже там нету. «К Августу сбежали… – догадался он не без досады. – Удивительные существа женщины! Так безошибочно чувствуют талант… А ты уже толст и ленив, как… крот!»
Через некоторое время Джессика пошла налить себе большой стакан коньяка «Гастон де Лагранж» и вернулась, согревая его между ладоней; ее рот все еще был припухшим от удовольствия.
Дался ему этот крот.
Я замираю на месте, обняв живот руками. Ребенок снова пинается, на этот раз сильнее, чем обычно. Сейчас это кажется мне плохим предзнаменованием.
— Я не очень часто занимаюсь любовью, — заметила она. — Иногда у меня возникает такое сильное желание, что я иду одна в «Виллар», чтобы подцепить кого-нибудь. Однако в последний момент всегда отступаю. Я боюсь СПИДа.
Он посмотрел на часы. Было аккурат без трех минут десять. Иными словами, через три минуты должна была начаться первая радиопередача.
– Первое – ты должна была спросить, можно ли тебе так далеко уезжать на нашей машине. Я разрешила тебе взять БМВ Ноя совсем для других целей. Второе – это устройство передает мне всю информацию в режиме реального времени. В том числе предупреждает меня, когда ты превышаешь скорость. Надо сказать, тебе удалось меня впечатлить. Иногда ты ехала даже медленнее, чем позволено правилами. Ты в курсе, что это очень опасно?
— Почему у тебя нет постоянного любовника?
И действительно, ровно в десять часов что-то щелкнуло в невидимом репродукторе под потолком, и голос аспиранта Браткевича произнес:
– Вы хотите сказать «БМВ Ноя и Лорен»?
Надув губы, она откинула назад черные волосы.
– Доброе утро, дорогие друзья домочадцы и наши гости из разных уголков России и ближнего зарубежья. Предлагаем прослушать литературно-музыкальную композицию на стихи русских поэтов «Вставай, страна огромная!».
– Что ты сказала? – переспрашивает Шарлотта и сжимает губы.
— Я трудный человек, вернее, требовательный. Я с трудом уживаюсь с мужчиной. И потом, Присцилла. Она очень ревнива.
– Твою мать!.. – тихо выругался Пирошников. – Думать надо же! Нашли момент!
– Вы меня прекрасно слышали. Ваш фальшивый брак не очень-то удался, да?
Какая удивительная личность!.. Они еще немного поболтали, и Малко приготовился попрощаться:
Он пожалел, что вчера вечером позвонил Браткевичу и рассказал об избиении Августа. Как видно, творческая бригада решила ответить словом.
– О чем ты говоришь? – бледнеет она. – Ты что, говорила с Лорен?
— Мы завтра увидимся?
И действительно, грянули незабываемые аккорды песни «Священная война», но быстро смикшировались, и голос Залмана, явно подражавшего диктору Левитану, начал читать:
– А это важно? – я вздыхаю. – Вы друг друга заслуживаете.
— Нет, — ответила она. — Завтрашний день я проведу с Присциллой.
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!
Я пытаюсь ее обойти, но Шарлотта стоит в дверях, не позволяя мне выйти. Руки у нее сурово сложены на животе, улыбка постепенно превращается в оскал.
— А в понедельник, на Арлингтонском кладбище?
Снова заиграла музыка, это было вступление к какой-то знакомой песне, но Пирошников пока не мог угадать. Его отвлек сигнал мобильника. Звонил Геннадий.
– Зачем?
— Мне это очень трудно, — сказала она. — У меня сумасшедшая работа. Это может возбудить подозрения. Ты не можешь обойтись без меня?
– Владимир Николаевич, спуститесь в вестибюль, пожалуйста. Срочно, – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
– Что зачем? – спрашиваю я, со страхом заглядывая ей в глаза.
— Попытаюсь... — сказал Малко. — Но мы встретимся в «Вилларе» около шести.
Ничего не поделаешь, пришлось спускаться вниз. Пока Пирошников ехал в лифте, тоже оборудованном трансляцией, голос Марка Бернеса пел:
– Зачем ты нарушила нашу идиллию, Элизабет? – Ее рука тянется к моему животу. – Я смогла оставить прошлое позади. Знаешь, сколько времени я была совсем одна? Зачем тебе понадобилось разрушить всю мою жизнь?
Она проводила его и нежно шепнула:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
Травой заросший бугорок…
– Потому что вы разрушили все мои шансы на жизнь с отцом.
— Не приходи слишком часто... У меня появятся дурные привычки.
Выйдя из лифта, Пирошников увидел в центре вестибюля скопление людей, среди которых сразу бросились в глаза двое в белых халатах. Они склонились над лежащим на полу человеком, в котором Пирошников узнал джигита с хищным орлиным носом, виденного давеча здесь же в компании сородичей.
– Это неправда, – она взмахивает рукой. – Знаешь, что? Твой отец может сколько угодно нести ахинею – в этом он профессионал. Но посадили его за дело. Ты ведь понимаешь это?
* * *
Он был бледен, глаза закрыты, но дышал часто и шумно. Врачи что-то делали с его головой.
– Да.
Открылась дверь на улицу и в вестибюль неторопливо, вразвалку вошли три милиционера в зимних куртках и шапках. Один офицер и два сержанта.
Яркое солнце придавало газонам Арлингтонского кладбища почти веселый вид. Вновь появились посетители, затрудняя задачу Малко. Спрятавшись за огромным надгробием генерала Ли Гранта, он наблюдал за участком № 7. Милтон Брабек находился на автостоянке для посетителей, поддерживая связь с Малко с помощью зашифрованных сообщений по рации «Моторола». Они были вынуждены опасаться всех, даже ФБР.
А Бернес все пел про солдата, вернувшегося с войны.
– Так в чем проблема? – со стоном произносит она. – Зачем ты здесь? Зачем нарываешься на неприятности?
Если их обнаружат, начнется расследование, которое может закончиться Бог знает чем...
От группы, окружавшей джигита и колдующих над ним врачей, отделился Геннадий и сделал два шага к милиционерам. Они начали о чем-то беседовать, как вдруг Геннадий заметил Пирошникова и сделал приглашающий жест: подходите!
– Это было не специально, – с трудом выговариваю я.
Он посмотрел на часы: четверть второго. Если Уильям Нолан придет поклониться могиле сына в годовщину его смерти, он не заставит себя долго ждать. Он навел бинокль на ворота, и вскоре в поле его зрения появился черный «олдсмобиль» второго лица ЦРУ в сопровождении серого «доджа» прикрытия. Уильям Нолан вышел из машины и направился по Мак-Каллан Драйв. Благодаря биноклю, Малко не выпускал его из вида.
Пирошников подошел и сдержанно кивнул ментам.
Быстрый шаг вперед – и Шарлотта уже с силой дергает меня за волосы.
Церемония посещения могилы в точности повторила предыдущие. Американец постоял неподвижно несколько секунд, скрестив руки на груди, погрузившись в глубокую задумчивость, затем, наклонившись, чтобы сорвать немного мха, удалился медленными шагами.
– Наш хозяин, – представил его Геннадий.
– Давай начнем с начала. Ты пришла в мой дом специально, зная, кто я такая?
– Документы? – спросил офицер.
Малко оглядел в бинокль окрестности. Ему показалось, что слева он заметил фигуру мужчины, прислонившегося к дереву около мемориала Дж. Ф. Кеннеди. Когда он снова посмотрел туда, фигура исчезла. Неужели за ним следили? От волнения он потратил несколько секунд, чтобы снова отыскать Уильяма Нолана, садившегося в машину, которая тут же отъехала.
– Да.
Пирошников достал паспорт, который всегда был при нем, и протянул ему.
– Отлично, что-то мы уже прояснили. Зачем ты меня отыскала?
Малко посмотрел на часы: кладбище закрывалось в половине шестого. Он решил остаться до закрытия. Еще точно не зная, на что он надеялся. Ему надо было прождать три с половиной часа. Его интересовала одна вещь: мужчина, вроде бы замеченный им около мемориала Кеннеди. Он медленно оглядел в бинокль огромное кладбище, но ничего не заметил.
А Геннадий продолжал излагать ситуацию, которую знал со слов той же вахтерши. С утра группа кавказцев, как всегда, собралась под лестницей, было их человек пять. О чем-то галдели, как выразился Геннадий. Как вдруг в вестибюль ворвалась толпа подростков из близлежащих домов численностью чуть ли не вдвое большей, вооруженных к тому же обрезками труб и арматуры.
Схватка была короткой, по существу, ее не было. Кавказцы бежали, уворачиваясь от ударов, на месте битвы остался лишь их предводитель по имени Тимур, как сказал Геннадий. Он получил-таки сильный удар трубой по голове, но череп остался цел.
– Я хотела вас увидеть. Встретиться.
А если его засекло ФБР? Возможно, оно следит за кладбищем, когда туда приезжает Уильям Нолан.
– Это они за вчерашнее мстили. За девушку, – объяснил Геннадий.
Ее пальцы стискивают мою шею.
* * *
Песня в репродукторе, между тем, закончилась, и голос Залмана вновь начал читать стихи:
– Ты хотела разрушить мою жизнь? Хотела отомстить мне за отца?
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана;
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня – но спал я мертвым сном…
– Нет, я просто хотела знать, почему.
Было четыре часа дня, когда Малко заметил на параллельной аллее белый фургон, направляющийся на север. Это было редкостью на Арлингтонском кладбище, где было разрешено только движение служебного транспорта. Он машинально следил взглядом за фургоном, когда тот остановился перед большой стелой на углу Крук Уок. Из него вышел тучный лысый мужчина с венком в руках. Он убрал с памятника прежний венок, приладил новый, немного протер мрамор и ушел.
Менты подняли головы, ища источник звука. Наконец до них стал доходить смысл стихотворения.
– Что почему? – Шарлотта срывается на визг. – Почему он гниет в тюрьме, а я нет? – она испускает смешок. – Потому что он виновен, Элизабет. Ты понимаешь меня, девочка? И ты никак не можешь изменить того, что он сделал. Ты не можешь спасти моего ребенка. И знаешь что? В ответ я заберу твоего. Как там говорят, око за око?
– Пожалуйста, – умоляю я. – Пожалуйста, не надо. Шарлотта, я не хотела причинить вам никакого вреда.
– Разжигание, вроде, товарищ лейтенант, – доложил сержант неуверенно.
– Я подготовила тебе сюрприз, – она достает из кармана халата конверт. – Вот, держи.
В бинокль Малко заметил надпись черными буквами на боках белого «эконолайна»: «Г. Фельдстейн, Сады и цветы. 2316 Висконсин-авеню, Вашингтон, Округ Колумбия».
Я ожидаю увидеть копию письма, которое она написала Джастину от моего имени. Но нет, это письмо, в котором написано, что меня забирают из школы, в которую я только начала ходить. И подписано оно Дианой.
– Точно, разжигание! Кто допустил? – лейтенант уставился на Пирошникова.
– Я недавно поговорила с Дианой, и она согласилась расстаться с тобой за щедрое вознаграждение. Конечно, пока тебе не исполнилось восемнадцать, это неофициально, но все же. И я попросила ее подписать несколько документов – решила, что ты обрадуешься.
Мужчина влез в фургон и продолжил путь. Через двадцать минут он остановился у могилы Джона Но-лана и сменил на ней скромный венок под наблюдением Малко, которому ничего другого не оставалось. После отъезда фургона надо было ждать еще час с четвертью. Он напрасно напрягал зрение: больше никто не приближался к могиле сына Уильяма Нолана. В двадцать пять минут шестого, когда уже начало смеркаться, он направился к автостоянке. С обманутыми надеждами.
– Чему? Не ходить в школу?
– Какое разжигание? Чего разжигание? – забормотал Пирошников, чувствуя, что попался.
– Разве ты не должна быть благодарна? – она натягивает уязвленное выражение лица. – Ты должна быть счастлива, ты же ненавидишь школу.
У него не было особой пищи для размышлений, кроме цветочника, казавшегося, впрочем, совершенно невинным.
– Национальной розни! – хором вскричали сержанты.
– Я… Я не знаю, что сказать.
* * *
Врачи забинтовывали голову Тимуру, а сам он уже пришел в себя и прислушивался к разговору.
Шарлотта хлопает в ладони.
– Помилуйте, какой национальной розни! Где там национальная рознь? – взмолился Пирошников.
Когда Малко появился, Джессика нервно смотрела на часы. Едва он успел сесть, как она ему сказала:
– Где он у вас лежит? В Дагестане! – отрезал лейтенант.
– В ближайшие месяцы ты под домашним арестом, – она нежно треплет меня за щеку. – Тебе следует побольше отдыхать, – и она указывает на двуспальный матрас, все еще завернутый в фабричную упаковку. – Здесь ты теперь будешь жить.
– Ну?
– Ч-что? – выдавливаю я. – Зачем?
— Мне очень жаль, но через десять минут у меня, встреча с моим шефом на Ф-стрит. Что дало посещение кладбища?
– Чтобы с твоим малышом точно ничего не случилось.
– Кто его убил? Русские! Дагестанца убили русские! Это вы хотите сказать?
Малко рассказал ей о цветочнике. Джессика, уже стоя, казалось, не очень заинтересовалась этим.
Вопрос срывается у меня с губ, хотя, по правде, спрашивать об этом не стоит.
– Да это русский лежит! Русский офицер. Лермонтов лежит! – настаивал Пирошников.
– А что будет, когда ребенок родится? Что вы собираетесь со мной сделать?
— Я сообщу об этом дяде Фрэнку завтра утром. Во всяком случае, он через меня назначил встречу, чтобы разобраться в сложившемся положении: завтра в пять на «конспиративной квартире».
– Спорный вопрос, между прочим, – подал голос Тимур.
– Не волнуйся, милая, я не сделаю тебе ничего плохого, – она аккуратно заправляет мне за ухо прядь волос, и от ее прикосновения меня пробирает дрожь. – Ты будешь нашей няней.
* * *
– Лермонтова на дуэли убили. Не надо, – находчиво парировал лейтенант.
Внизу громко хлопает дверь, обрывая ее фразу.
Фрэнк Вудмилл со своим обычным ошалевшим видом и огромными мешками под глазами ждал в гостиной «конспиративной квартиры», куря сигару. В последнее время он, должно быть, мало спал...
Неизвестно, чем бы закончился этот литературоведческий спор, если бы не Тимур. Он встал, вежливо поблагодарил врачей и заявил милиции, что претензий к нападавшим не имеет и заявления писать не будет.