На каждой фотографии запечатлена избитая Шарлотта. Я вижу ее тело с разных ракурсов, неизменно покрытое синяками и ранами. Сняты они на старый полароид, и большинство из них она явно делала сама. Под каждой фотографией стоит дата, никаких подписей – изображенное на них насилие говорит само за себя.

На нескольких фото – ее покрытое синяками лицо. Во рту у меня становится сухо, словно я жую вату. Некоторые были сняты во время беременности: на них отчетливо различим выпирающий живот. Тело покрыто синяками и следами укусов.

Я прячу лицо в ладонях. Даже не знаю, что хуже, – то, что мой отец занимался домашним насилием, или то, что его посадили, а я теперь пытаюсь его оправдать. Во мне поднимается гнев. Я захлопываю крышку с такой яростью, словно пытаюсь оградиться от этих болезненных воспоминаний прошлого.

На очереди старые ежедневники Шарлотты, и в них описывается более счастливое время. Письмо о ее зачислении в колледж, голубые ленточки из старшей школы. Судя по записям, она была крайне неплоха в спринте. Я пораженно смотрю на ее результаты в беге на километр. Мой рекорд куда как плачевнее.

Я закрываю контейнер и ставлю его на место. Тут больше нет ничего интересного, кроме старых книжек, и я принимаюсь рыться в противоположном углу подвала. Там я нахожу нечто, больше напоминающее город-призрак: какие-то крупные вещи, накрытые пропахшими плесенью простынями. Мне становится любопытно, и я вытаскиваю наружу тот предмет, который на вид меньше, остальных.

Это детская кроватка, понимаю я, на секунду утратив способность дышать. Когда-то она успела намокнуть – потому что сейчас дерево потрескалось, а местами и прогнило. Там же стоят коробки с детской одеждой, погремушками, старыми бутылочками – некоторые почему-то без сосок.

Накатывает тошнота. Я осторожно касаюсь дерева, чувствуя, что сейчас мне безумно жаль Шарлотту. Это должно быть просто ужасно – потерять своего ребенка, потому что тебя избили и скинули с лестницы. Я даже не собиралась заводить детей, но одна мысль об этом заставляет мои глаза наполниться слезами. А как я обращалась с Шарлоттой, и какие кошмарные вещи я ей говорила…

Неудивительно, что никто не спускается в этот подвал. Это буквально алтарь, посвященный ее тяжелому прошлому.

Меня переполняют эмоции. Я вытираю выступившие на глаза слезы и с трудом встаю, опираясь на подвернувшийся стул. Тело кажется тяжелым и неповоротливым.

Перед уходом я убеждаюсь, что положила все на место. Обувную коробку брать с собой я не осмеливаюсь, но несколько фотографий забираю. Их я покажу отцу.

Я иду через весь подвал к лестнице. Опираясь на перила словно на костыль, я медленно поднимаюсь по ненадежным ступенькам, плохо различимым в слабом свете. В темноте не замечаю расщепившегося куска древесины, пока не цепляюсь за него рукавом. Я делаю шаг вперед, меня тянет назад, и, потеряв равновесие, я начинаю падать вниз.

Хватая ртом воздух, я отчаянно пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь. Каким-то чудом мне удается снова ухватиться за перила, и я изо всех сил вцепляюсь в них.

Свитер безнадежно испорчен, но куда больше я сейчас беспокоюсь о ребенке. Сердце в груди заходится в оглушительном нервном ритме.

Я беззвучно возношу хвалу небесам, кое-как успокаиваю натянутые до предела нервы и медленно добираюсь до верха лестницы. Мрачно думаю, что на лестнице действительно немудрено потерять ребенка. Хватаясь за ручку двери, я оборачиваюсь назад и всматриваюсь в темноту. Сломавшиеся перила отошли от стены и теперь свисают вниз под странным углом.

Я очень злюсь на саму себя. Как я собираюсь стать матерью, если даже себя защитить не могу? В знак протеста громко захлопываю проклятую дверь и, вздыхая, прислоняюсь затылком к прохладному дереву. Мои ладони бережно лежат на животе.

Протягивая руку, чтобы запереть дверь, я замечаю на ней красное пятно. И с ужасом опускаю взгляд вниз, в мыслях уже представляя, что увижу – свой окровавленный живот.

– Нет-нет-нет, – шепчу я, чувствуя внезапную слабость. Со страхом осматриваю себя и только тогда наконец замечаю глубокий порез на ладони. Я вскрикиваю, но быстро понимаю, что ничего страшного не случилось – я просто поцарапалась в подвале гвоздем. Еще я нахожу пару царапин на локте, но все остальное, кроме этого, в полном порядке. И мой ребенок в полном порядке.

Я снова шепчу тихую молитву.

И как я собираюсь объяснить Шарлотте, что я делала в ее подвале? Она точно заметит сломанные перила. Их нужно как-то починить.

Или, может, все-таки не заметит… Не то чтобы она часто туда спускалась. Может, мне сказать о перилах сразу Ною? Может, он пошлет кого-нибудь, чтобы их починили, и не расскажет об этом Шарлотте? Или он решит, что это очень подозрительно – то, что я шастаю по их подвалу?

Я заставляю себя отлипнуть от двери. Порез нужно помазать какой-нибудь мазью и забинтовать.

В ванной комнате в коридоре аптечки нет, так что я решаю проверить ванную рядом со спальней Шарлотты. Она оказывается закрыта, и ключ к ней не подходит.

Мне становится интересно – а подойдет ли он к той запертой двери на втором этаже? Шарлотта сказала, что сделает из этой комнаты детскую, но я ни разу не встречала людей, которые делали бы из спальни кладовую и запирали ее на ключ. С другой стороны, я в этом совсем не разбираюсь. В моей собственной квартире даже и украсть-то нечего, так что откуда мне знать, какие привычки у богатых людей?

В любом случае, мне кажется, что Шарлотта просто отнеслась с подозрением к моему вопросу и сказала первое, что пришло в голову. И у нее есть на то причина. Репутация у меня далеко не безупречная, и у Шарлотты нет никаких причин мне доверять. Я для нее просто незнакомый человек.

Забыв о своем порезе, я пробую открыть замок. Он открывается, и за дверью действительно находится не кладовка. Это детская комната, и она определенно предназначена для маленького ребенка. Будущего ребенка.

Я в ошеломлении рассматриваю обои – кремово-бежевые, с золотом, идеально сочетаются с занавесками у окна. Детская кроватка и пеленальный столик из белого дерева и окаймлены латунью. Из этого безупречного, чуть антикварного стиля выделяется только деревянное кресло-качалка и маленький пуфик в тон – наверное, доставшиеся по наследству и от этого имеющие особенную ценность.

Скамеечка для ног обтянута тканью, подобранной в тон ткани на пеленальном столике – с аквамариновыми голубками. Я открываю зеркальные дверцы шкафа – полки уже заполнены детской одеждой. Она рассортирована по цвету и радует самыми разными оттенками – от белого до бордово-красного и темно-синего. У этого ребенка одежды больше, чем у меня было за всю мою жизнь, а он еще даже не родился. Там же, на полках, стройными рядами лежат бутылочки, пустышки, детские кубики и принадлежности для кормления.

Но почему комната заперта?

Я пересекаю плюшевый ковер, чтобы выглянуть в окно. Вблизи, когда занавески больше не закрывают обзор, становится ясно, что на оконной раме стоит металлическая решетка, основательно портящая прекрасный вид на озеро.

Шарлотта боится, что ее ребенок может выпасть из окна? Ну, выглядит эта решетка прочной.

У одной из стен лежит двуспальный матрас. Может быть, когда ребенок родится, она будет здесь спать. Или Ной.

Я выхожу из комнаты и уже собираюсь спуститься вниз, как слышу звонок телефона, эхом разносящийся по дому. Кажется, Шарлотта забыла взять с собой свой мобильник.

Сердце снова тяжело бьется в груди. Я застываю посреди лестницы, вцепившись в железные перила, и оборачиваюсь, пытаясь понять, доносится ли звук из кабинета. Впрочем, на звонок ее айфона это не похоже. Я иду на кухню, звук становится громче, и наконец я нахожу его источник.

Когда телефон Шарлотты украли, я уже видела, как она говорила по-домашнему, но особого значения этому не придала. Но вот он, в кладовке, лежит под кулинарными книгами. К тому моменту как я откапываю его, он как раз звонит в седьмой раз и затихает. На всякий случай я все равно снимаю трубку, но слышу только гудки. Вешаю трубку обратно и вдруг замечаю, что кто-то записал сообщение на автоответчик – на корпусе телефона мигает соответствующий огонек.

Наверное, это просто студент, но ведь узнать не повредит? Задержав дыхание, я жму на кнопку «Воспроизвести сообщение». Потом я прослушиваю его еще раз.

– Шарлотта, это твоя мама. Твой психотерапевт позвонила мне и сказала, что ты пропустила несколько сессий, так что я решила проверить, как ты. Полагаю, ты забыла, что я все еще указана твоим контактным лицом во всех договорах. Полиция сообщила мне, что ты в порядке, но я ужасно за тебя волнуюсь.

Глава 44

Шарлотта

– Так здорово, что ты смогла к нам присоединиться, Шарлотта, – произносит профессор литературы. В ее голосе слышатся нотки недовольства.

– Простите, я немного опоздала, – извиняюсь я. – Нужно было учесть, что на улице пробки.

– Да, конечно. Главное, чтобы с вашей повесткой дня все было в порядке, – вмешивается декан Уолтерс. – Подготовьтесь. Начнем, когда вы будете готовы. Я уже произнесла вступительную речь и умаслила всех едой.

– Конечно.

Я снимаю пальто и отношу ноутбук на подиум. Достав флешку со своей презентацией, включаю проектор. Затем прочищаю горло, и все двадцать пар глаз сосредотачиваются на мне. Я неуверенно улыбаюсь под их пожирающими взглядами.

Я знаю, что я здесь чужая. Я не из тех людей, кто удачно вписывается в академический мир, и не вхожу в дружную компанию университетских профессоров, вместо этого предпочитая свою собственную. Не то чтобы это делает меня откровенно непопулярной, но знакомы мы с этими людьми плохо.

Я представляюсь и начинаю рассказывать про цели, которые мы ставим на следующий месяц, и про способы помощи отстающим студентам. Дальше перевожу речь на книги, запланированные мною для изучения в следующем семестре, и связанные с ними задания. Подробно объясняю, почему я сделала такой выбор.

Задумывалось, что это собрание вдохновит коллектив, поможет сотрудникам расширить свои возможности и узнать альтернативные идеи, а также в целом сплотит весь наш факультет английского языка.

Когда я заканчиваю презентацию, комната взрывается аплодисментами, и я тепло улыбаюсь коллегам, прижав руки к груди. Нервы у меня натянуты до предела – мало того, что я выступаю перед целым залом слушателей, так я еще и прямо у себя дома оставила без присмотра потенциально опасную девушку.

– Шарлотта, – декан Уолтерс приближается ко мне с другого конца зала, где она простояла все выступление, привалившись плечом к дверному косяку. – Это было изумительно. У тебя талант к обучению.

– Спасибо, декан Уолтерс, – улыбаюсь я этой высокой немного застенчивой женщине с темными волосами… Доктор Уолтерс – замечательный человек, она отличный профессионал и невероятно умна, но вместе с тем ее отличает поразительная неловкость.

– А знаете, я бы очень хотела, чтобы вы подумали над моим предложением возглавить нашу программу наставничества. Называется «Кто читает, тот управляет». Мы можем поговорить об этом после собрания?

Я киваю и сажусь на стул, то и дело поглядывая на часы. Каждая минута, которую я здесь провожу, дает Элли все больше возможности обчистить мой дом.

Я напоминаю себе. что все крепко закрыто… Единственное, куда она может попасть – общие комнаты и ее собственная спальня.

Я смотрю презентацию по изменениям в литературной классификации и мысленно несколько раз повторяю себе, что она не может мне навредить.

Когда последний оратор наконец заканчивает свою речь, декан Уолтерс, всегда верная своему слову, ловит меня в коридоре.

– Поговорим в моем кабинете?

– Конечно, – соглащаюсь я и иду за ней в ее большой угловой кабинет, располагающийся в другом конце здания. Он обставлен мебелью из красного дерева. Тяжелые винного цвета драпировки с золотой строчкой отлично с ней гармонируют, добавляя виду роскошности. На них вышиты мелкие медные листики.

Стол у нее раза в два больше чем тот, который стоит в моем кабинете дома. Думаю, чтобы занести его сюда, понадобилось несколько грузчиков.

Декан Уолтерс опускается на шикарный кожаный стул с высокой спинкой и очень удобный, судя по ее удовлетворенному вздоху. Прямая противоположность стульев, предназначенных для посетителей. Мне кажется, что это сделано намеренно, чтобы люди не тратили слишком много ее времени.

Декан Уолтерс решает начать со светской беседы – наверное хочет, чтобы я почувствовала себя более уверенно.

– Вам нравится работать онлайн?

– Да, очень.

Я преподаю в колледже последние три года, но в кабинете декана до этого была всего несколько раз. Мы уже перешли ту границу, когда я всегда формально обращалась к ней «доктор Уолтерс», но я все еще стараюсь сохранять профессиональный тон в общении с коллегами.

– Сейчас у меня три учебных группы, и я с удовольствием им преподаю. Розмари Маршалл – чудесная ассистентка, и мне кажется, мои студенты сейчас успешно справляются с курсовой работой.

– Это замечательно, – говорит декан Уолтерс. – Мы очень на это надеялись, и теперь хотим предложить вам постоянное место в штате.

– Что? – спрашиваю я, уверенная, что ослышалась. – Вы предлагаете мне постоянную должность?

– Именно так.

– Это замечательно. Я… даже не знаю, что сказать.

Декан Уолтерс заговорщически ко мне наклоняется.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы подумали над этим наставническим проектом, о котором я говорила. Вам нужно будет заниматься с группой студентов. Сможете вписать это в свой график?

– Сколько дополнительных часов в неделю потребуется?

– Да, конечно, это хороший вопрос. Учебная группа рассчитана на три часа в неделю. Также вы должны будете работать с группой студентов – им нужно давать советы, помогать развивать их потенциал и писательские таланты.

Я стараюсь удержаться от того, чтобы не начать стучать каблуком прямо здесь.

– Я полагаю, также потребуется дополнительно работать из дома? Проверять работы, ставить оценки?

Она кивает.

– Да, но эти занятия строятся скорее по принципу зачета. На курс могут пройти только те, кого специально выбрали. Стандартной системы оценок от «Отлично» до «Неудовлетворительно» тут не требуется.

– Мне очень нравится это предложение, но сначала я хотела бы обсудить кое-что деликатное.

– Я вся внимание.

Я робко ей улыбаюсь и перевожу взгляд на семейную фотографию, стоящую у нее на столе.

– Я беспокоюсь, что в следующем семестре буду занята больше, чем обычно.

– Правда? – дружелюбно спрашивает она. – Что ж, я не хочу допытываться, но надеюсь, что это что-то приятное.

– Да, – соглашаюсь я и, будучи не в силах больше сдерживать свои эмоции, признаю: – Я беременна.

– Это отличные новости! Не хочу показаться нахальной, но я так и думала, когда заметила у вас животик, – говорит она, и из-под стола доносится хруст ее костяшек. – Вы давно этого хотели, да?

– Да, х-хотели, – заикаюсь я. – Это был долгий путь.

Декан Уолтерс участливо на меня смотрит и понижает голос.

– Пока у нас не появились близнецы, я перенесла неудачную беременность. Это… Боже, это было просто кошмарно, так что я полностью понимаю, почему вы хотели придержать эту новость при себе.

Мы говорим еще немного, и мои ладони начинают потеть. Я едва могу сосредоточиться на ее словах, мои мысли постоянно возвращаются к Элли – точнее, к проблемам, которые она может устроить.

Декан Уолтерс обрисовывает, как она хотела бы видеть устройство курса. Мой телефон все жужжит и жужжит – может быть, мне звонит Ной? Будет очень грубо заглянуть в сумочку?

Прикусив губу, я бормочу что-то в ответ на ее вопрос, осторожно расстегиваю молнию на сумке и запускаю руку внутрь.

Телефон жужжит снова, а затем издает короткий писк – я получила сообщение на автоответчик. Я беспокойно ерзаю на стуле, желая уйти.

Доктор Уолтерс надевает очки.

– Сейчас я проверю расписание доктора Адлера, и мы встретимся еще раз, чтобы обсудить детали. Он участвовал в создании проекта с самого начала, и я помню, что он упоминал вас в качестве потенциального кандидата. Он будет в восторге, что вы согласились, и захочет согласовать с вами учебный материал.

Старинные часы на стене начинают звонить. Мне удается кинуть взгляд вниз, на телефон, и я недоверчиво поджимаю губы. Какого черта она звонит мне на мобильный? Я же только что его сменила. Да уж, она была права, когда сказала, что мой номер ей удастся добыть в любом случае. Она навязчивее, чем продавец телемаркетинга.

Желудок у меня сжимается, ощущение такое, словно он вот-вот взорвется. Меня, словно ударом молнии, прошибает нехорошим предчувствием. Все настроение насмарку.

– Шарлотта, – окликает декан Уолтерс, – У вас все хорошо?

– Да, извините, – улыбаюсь я. – У меня встреча с доктором Родесом через пять минут.

Декан Уолтерс стучит пальцем по экрану монитора.

– Вы сможете встретиться со мной и доктором Адлером в следующую пятницу в, скажем… десять утра в моем кабинете?

– Мне нужно проверить расписание. Я скажу вам вечером.

– Конечно, – она встает из-за стола и подмигивает мне. – И поздравляю вас с этими чудесными новостями.

Мы обмениваемся рукопожатием, и я выкатываюсь за дверь, стараясь не потерять равновесие на своих невысоких, но ужасно неудобных каблуках. Я спешу вниз, по коридору. Мой джип припаркован у другого конца здания, и мне приходится осаживать себя, чтобы сбавить темп. Не хватало еще споткнуться и упасть. Мне нужно успеть встретиться с доктором Родесом на факультете биохимии, пока он не ушел.

Мне повезло. Доктору Родерсу за шестьдесят, но одет он, как человек лет на двадцать моложе. Даже очки у него очень стильные, они только добавляют ему шарма. Его прямо-таки окружает аура интеллекта.

– Рада, что смогла вас застать, – говорю я, постучавшись и открыв дверь его кабинета. Доктор Родерс сидит за столом, уткнувшись в компьютер. Очки он держит в руках. – Я Шарлотта Коберн, преподаю английскую литературу.

– Приветствую, – он надевает очки и поворачивается на стуле, чтобы поздороваться.

– Я читала в газете о вашем опыте работы с ядовитыми и токсичными веществами. Вы помогали в одном деле пару лет назад – мужчина пытался убить свою жену с помощью крысиного яда.

– Ах да, эта подработка, – вздыхает он. – Несчастные люди, пытающиеся избавить мир от своих супругов вместо того, чтобы развестись.

– Вы не могли бы взглянуть на это? – прошу я и протягиваю ему пластиковый контейнер с салатом, который для меня приготовила Элли. – Это чувствительная тема, и я хотела бы сохранить это в тайне.

– Конечно, – кивает доктор Родерс. Моя нижняя губа начинает дрожать.

– Я пыталась помочь… Скажем так, оступившейся девушке, и теперь я боюсь, что она пытается причинить мне вред.

Многие люди сочли бы мое заявление смехотворным, но только не доктор Родерс. Он и не такое видел. Он молча ждет, пока я продолжу.

– Я начинаю подозревать, что она может быть причастна к моему недавнему ограблению, а я беременна и боюсь, что она хочет навредить… навредить моему ребенку.

Как я и надеялась, он воспринял это серьезно.

– Вы обращались в полицию?

– Они расследуют нападение, да, – отвечаю я, касаясь его руки. – И это бы очень помогло делу.

– Да, именно так.

Тут я разворачиваюсь, чтобы уйти, но доктор Родерс окликает меня, прежде чем я успеваю прикрыть дверь.

– Шарлотта?

– Да?

– Пожалуйста, будьте осторожны, – просит он и протягивает мне визитную карточку. – Мой номер указан здесь, если вам понадобится помощь. Звоните в любое время, если у вас появятся новости или другие поводы для беспокойства. Будем держать связь.

Я спешу к своему джипу. Теперь настало время разобраться с Нэнси.

Я несколько раз звоню Элли, но она не отвечает. По моей спине буквально стекает пот. Что может устроить Элли, пока меня нет?

Глава 45

Элли

У меня отвисает челюсть. Я думала, мать Шарлотты мертва.

Я жму кнопку «Перезвонить», но прежде чем успеваю произнести хоть слово, меня перебивают.

– Ну здравствуй. Наконец-то ты подошла к телефону.

– Э-э…

Я столько всего хочу спросить, но не могу отделаться от чувства, что говорю сейчас с призраком. Потому что ее мать мертва – по крайней мере, именно это сказала Шарлотта.

– Знаешь, я рассказала властям про письмо только потому, что хочу, чтобы ты могла вылечиться.

Я вцепляюсь в подлокотники кресла. Комната медленно начинает вращаться, у меня кружится голова. Пока я пытаюсь понять, как бы мне представиться, с улицы доносится шум мотора. Звук все ближе, и вот я уже слышу скрежет гаражной двери.

Затем на кухню врывается Шарлотта, ее каблуки пачкают грязью полированный пол. Она дикими глазами смотрит на телефон в моей руке.

– Это ваша мать, – спокойно говорю я и передаю ей трубку. Потом спешно ретируюсь на другую сторону кухни.

Шарлотта громко выдыхает, и выдох этот длится так долго, что я поражаюсь, как она умудрялась держать в своих легких столько воздуха. Она подносит телефон к уху, и запах ее страха, кажется, становится осязаемым.

– Здравствуй, Нэнси. Я получила твое сообщение.

Далее следует пауза, а потом Шарлотта добавляет: «Да, и это тоже».

Мы с Шарлоттой рассматриваем друг друга, разделенные кухонным столом. Односторонний диалог продолжается.

– Нет, все хорошо.

Мне явно видно, что Шарлотта меньше всего на свете хочет говорить по телефону со своей матерью.

– Мне нужно заняться своей учебной группой, – отрезает она и, даже не попрощавшись, вешает трубку, наощупь нашарив телефонный рычаг.

Я начинаю разговор первой, не давая ей возможность начать меня отчитывать за то, что я ответила на звонок.

– Я думала, ваша мать была мертва.

Шарлотта гулко сглатывает.

– Все не так просто.

– По-моему, все очень просто. Ты либо жив, – я приподнимаю бровь, – либо мертв.

– У нас сложная история отношений.

– Как и у большинства людей с их родителями.

– Я думаю, ты тоже говорила о своей семье не вполне правду, – раздражается Шарлотта, подходит ближе и опирается локтями на стол. – Не хочешь ничем со мной поделиться?

Иногда случается, что у тебя перехватывает дыхание. Вот и сейчас от страха я чувствую, что не могу дышать. Просто жду, пока она продолжит. Я хочу, чтобы она рассказала мне, что ей известно.

Мой взгляд падает на стойку для ножей позади Шарлотты. Если она знает, кто я такая на самом деле, мне нужно как-то защитить себя. Она никогда не допустит появления дочери Джонатана Рэндалла в своем доме.

Я осторожно прячу руки под стол, чтобы она не заметила, как сильно они дрожат.

– Я вам солгала.

– Я знаю.

– А вы солгали мне, – говорю я, пытаясь выиграть немного времени.

– Верно.

– Моя мать умерла от передозировки наркотиками. Не в автомобильной аварии.

Я не знаю, будет ли этого достаточно, или она захочет узнать больше.

Я даю ей время, чтобы ответить.

– Ладно, – с ничего не выражающим лицом произносит Шарлотта.

Я сцепляю руки. Шарлотта продолжает изучать меня взглядом. Я замечаю, как сквозь ткань начинает проступать красное пятно крови, так что комкаю в ладони рукав, чтобы остановить кровотечение. Потом дожидаюсь, когда она повернется спиной, чтобы взять что-то из кухонного шкафчика, и быстро споласкиваю ладонь холодной водой. Одновременно с этим я боязливо высматриваю, что именно она решила достать.

Шарлотта кладет на кухонный стол два конверта из моей прежней школы. До них мне дела нет.

– А что насчет вашей матери? – спрашиваю я. – Она пыталась скосить срок вашему бывшему?

– Ты об этом что-то знаешь?

– Просто догадалась. Она успела кое-что сказать.

– А больше она ничего тебе не говорила?

– Нет, – я жму плечами. – К сожалению, вы пришли прежде, чем я успела выудить из нее постыдные детские истории.

Шарлотта коротко смеется.

– Неплохо.

– Почему она для вас мертва?

– За то, во что превратились тридцать пять лет моей жизни, – Шарлотта смущенно опускает голову. – Я виню ее, ясно?

– За что?

– Это слишком сложно и покажется тебе абсолютно бессмысленным.

– А вы попробуйте, – хмыкаю я.

– Она связалась с моим бывшим. Хочет, чтобы я простила его за то, что он сделал, – говорит Шарлотта и обходит кухонный стол кругом, словно не может устоять на месте. – Если бы дело было только во мне, может, я и смогла бы. Но за ребенка я его не прощу.

– И вы не согласны с ней, что его нужно простить?

– У него есть дочь. Она считает, что я должна это учитывать, – рассказывает Шарлотта. А к моему лицу приливает жар, и я очень рада, что моя собеседница копается в холодильнике. – Говорит, что он выплатил свой долг перед обществом, – продолжает Шарлотта и твердо смотрит перед собой. – Я не могу его простить. И если когда-нибудь увижу его дочь, я скажу ей то же самое. Он заслуживает гнить в аду. И уверена, дочь у него такая же ущербная и бесполезная. От дурного семени не родится ничего хорошего.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не удариться в слезы. Сейчас мне больше всего хочется сменить тему.

– Как прошло ваше собрание? – следую я своему намерению и прикусываю губу, надеясь, что Шарлотта не заметит моего горестного лица.

– Неплохо, – выдавливает улыбку Шарлотта. – Поверить не могу, что я перепутала дату. У меня в мыслях полная неразбериха.

– Это все беременность, – хихикаю я. Потом спрашиваю, попробовала ли она мой салат.

– Было очень вкусно, спасибо, – отвечает Шарлотта и окидывает меня пытливым взглядом. – Чем занималась, пока меня не было? Я пыталась тебе позвонить.

– Я уснула, пока смотрела фильм.

– Телефон нужен для того, чтобы отвечать на звонки, – хмурится Шарлотта. – Что если я бы звонила по срочному поводу?

– Простите, – произношу я и указываю на свой живот. – Вы что-то забываете, а я постоянно чувствую себя уставшей.

Она кивает, но хмуриться не перестает.

– Полагаю, моя мама пыталась дозвониться настойчивее меня.

– Наверное, – пожимаю я плечами. На этом беседа о ее матери заканчивается. Теперь Шарлотта меняет тему и указывает на конверты с большой красной надписью «КРАЙНЕ СРОЧНО». – Я заверяю, что еще их не открывала.

– Знаю-знаю. Я не хотела открывать твою почту, но нам нужно с этим разобраться, – заверят она, берет тот, что потяжелее, и надрывает желтоватую бумагу. – Мне их посмотреть?

– Да, пожалуйста.

Шарлотта зачитывает письмо вслух. Это краткое изложение дисциплинарных мер, принятых в моей школе. Оказывается, я могу подать апелляцию – нужно прийти на встречу со школьной администрацией и школьным советом.

– Звучит страшно, – ерошу я свои волосы.

– Еще бы, – соглашается Шарлотта. – Но нам важно с ними поговорить. Я загляну в свой календарь, и мы посмотрим, когда можно устроить встречу, – решает она и передает второй конверт мне. – Этот открываешь ты.

Он не такой увесистый, и внутри находятся мои школьные документы и характеристика. Большинство оценок – «Удовлетворительно» и «Слабо». Единственная полученная мною «Отлично» – по истории искусств.

– И мне кажется, тебе стоит подумать о том, чтобы поступить в колледж, когда получишь аттестат.

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

– Я еще не решила, хочу ли я идти в колледж. Мне нужно найти работу, и оценки у меня отвратительные. Не говоря уже о том, что у меня будет ребенок.

– Я же знаю, что учиться ты можешь гораздо лучше. Почему ты так ненавидишь школу? К тебе плохо относятся дети из-за того, что ты беременна?

– Нет, – кривлюсь я. – Никто и не замечал до недавнего времени.

– Тогда откуда такая нелюбовь?

– Я просто… Я просто не вижу в этом смысла.

– В том, чтобы получить образование? Ты еще поймешь, зачем это было нужно, – со вздохом сообщает Шарлотта. – Не хочу тебя поучать, но это правда, и я поняла это со временем. Знания очень важны. Я же вижу, что ты умная девочка, Элли.

– Серьезно? – хмыкаю я. – Тупая девчонка из бедного района, которая залетела в старшей школе и разрушила всю свою жизнь? – комментирую я и мрачно изучаю свои обкусанные ногти.

– То, что ты беременна, совсем не значит, что ты разрушила свою жизнь, – неискренне улыбается Шарлотта. – У тебя еще полно времени, чтобы стать кем только захочешь.

Я решаю не говорить, что у меня нет времени, чтобы заняться школой, потому что я помогаю своему отцу – которого она сама и посадила за решетку – выбраться из тюрьмы. Лишь раздраженно заправляю прядь волос за ухо.

– С чего вы это взяли?

– Потому что ты себя принижаешь, – говорит Шарлотта. – И ты совсем не сосредоточена на учебе. Тебе скучно, и никто не пытается помочь тебе стать лучше.

Я начинаю было придумывать ехидный ответ, но вовремя останавливаюсь. Шарлотта направляется к лестнице.

– Я пойду наверх и принесу бумагу и ручку для писем с извинениями.

– Я телевизор посмотрю, – отзываюсь я, затем нахожу пульт от телевизора и достаю из корзинки пушистый плед из искусственной шерсти. Его я кладу на колени и прячу под ним порезанную руку.

Шарлотта возвращается и приносит с собой все для письма. В руках у нее открытки – ни для какого конкретного праздника, просто стильные открытки из плотной дорогой бумаги. Внутри достаточно места, чтобы написать письмо. Я беру их в руки.

– Спасибо.

– Обращайся. Я отвезу тебя завтра с утра на учебу. Оставь мне письма, и после я смогу завезти их в твою старую школу.

– Мне туда пойти нельзя, да?

– Нет, школьная территория для тебя закрыта.

Я натянуто улыбаюсь.

– Как думаете, может, мы сможем уговорить директора принять меня назад, если поделимся вашим семейным рецептом сникердудлей?

– Возможно, – отвечает Шарлотта, посмеиваясь. – Но я не хочу делиться с посторонними тайной магией своей матушки.

– А магия не может сделать Кортни чуть менее злобной? Тогда этот план становится еще привлекательнее.

– К слову говоря, не забудь написать письмо семье Кортни, – напоминает Шарлотта и поднимает руку, веля мне помолчать и не спорить. – Я знаю, что она делала ужасные вещи. Она задира и просто кошмарный человек. Но здесь следует отступить. И может быть, твой бывший пообещал Кортни, что вашим отношениям конец, и она понятия не имела о том, что ты беременна. А теперь она точно в такой же ситуации, как и ты.

– Сложно сочувствовать человеку, у которого жизнь идеальная.

– И посмотри, чем для нее это в итоге обернулось. Может быть, Кортни и было плевать на твои чувства или на твои отношения, потому что она ужасный человек. Но Джастину до этого тоже нет никакого дела.

– Кажется, у вас в этом есть опыт.

– Так и есть.

Я хочу задать вопрос, но Шарлотта обрывает меня, едва я успеваю открыть рот.

– Ну хорошо, напишу я им письмо, – иду я на попятную.

– Выбора у тебя все равно нет, – и она протягивает мне дорогую шариковую ручку. Когда я уже пишу первое письмо, у Шарлотты пищит телефон и ее глаза сужаются. Не глядя на меня, она произносит: – Не засиживайся допоздна, юная леди. Тебе нужно думать о ребенке, и к тому же, завтра у тебя школа.

Это напоминает мне о том, что нужно постирать вещи. Если срочно не замочить свитер, то кровь с него уже будет не свести.

Закончив с делами, я направляюсь в свою комнату. По пути оглядываю дверь подвала – закрыта и крепко заперта.

А если Шарлотта откроет дверь и узнает, что я там была? Меня пробирает ужас.

Глава 46

Шарлотта

Подъехав к старой школе Элли, я не сразу выхожу из машины. Сначала немного сижу, раздумывая, как мне вести беседу, прикидывая наилучший и наихудший исходы.

Миссис Марш, как всегда, сидит за потертым столом. Волосы собраны в тугой пучок, очки висят на цепочке.

– Здравствуйте, я тетя Элизабет Лафлин, Шарлотта Коберн.

– Я вас помню, – фыркает она. – Вы выглядите более беременной, чем были в последний раз.

– Чувствую я себя тоже гораздо более беременной.

– Как говорится, дети появляются только тогда, когда сами хотят, – комментирует Марш и водружает очки на нос. – Если вы хотите увидеть директора Митчума, то сначала нужно записываться на прием.

– Элизабет о вас очень высоко отзывалась, и я думаю, она хотела бы, чтобы я вам это рассказала, – говорю я, понижая голос, будто делюсь неким важным секретом. – В ее жилищной ситуации произошли кое-какие перемены, и мне хотелось бы посвятить в это директора Митчума. Элизабет больше не живет с Дианой, она переехала к Джастину. Очень важно рассказать об этом директору – вы понимаете, из-за всей этой ситуации.

– Почему Диана сама не пришла? – бурчит Марш.

– А когда Диана вообще приходила в школу? – резко спрашиваю я. Марш с этим спорить не может, так что ей не остается ничего другого, кроме как позвонить Митчуму. Правда, Марш почему-то считает, что «позвонить» – это крикнуть через весь коридор.

– Пришла тетя Элизабет Лафлин! – орет она, выстукивая что-то ногтями по древней клавиатуре. Из полуоткрытой двери кабинета доносится полурычащий вздох, затем скрипит кожа.

Марш не предлагает мне сесть, так что я остаюсь стоять, только решаю отойти к большой доске объявлений, висящей на стене. На ней вывешены ежемесячные награды, а также значится цель на этот год – сбор средств на строительство нового дендрария. По-моему, им лучше было бы купить Марш новый компьютер.

– И вот мы снова встретились, – произносит директор Митчум. Его голос заставляет меня вздрогнуть, и я медленно оборачиваюсь, натянув на лицо свою лучшую улыбку.

– Шарлотта, – я протягиваю ему руку, гадая, согласится ли он в этот раз ее пожать. К сожалению, он соглашается. Ладонь у него вялая и мокрая – худшее сочетание.

– Сюда, – говорит Митчум, указывая мне на свой кабинет, словно я могу заблудиться посреди пустого холла.

Мы заходим внутрь. Обстановка у директора Митчума скудная и состоит сплошь из коричневого различных оттенков. Коричневые стулья, ковер, стол. Все выглядит потрепанным. Кажется, единственный ценный здесь предмет – это относительно новый компьютер.

Стол у Митчума пустой, даже ни одной фотографии не найдется. Зато у стола стоит кожаный компьютерный стул, который, судя по общей обшарпанности и торчащей набивке, очень дорог сердцу директора и сопровождал его на протяжении долгих лет.

Может, им стоит внести в список необходимых расходов закупку новой мебели? Меня передергивает от мысли, как же тогда выглядят учебные кабинеты.

С другой стороны стола стоит стул для посетителей. Как и всегда в подобных кабинетах – очень неудобный даже на вид.

Митчум машет рукой, приглашая меня сесть, и сразу переходит к делу, не тратя времени на формальности.

– В больнице мы познакомились не при лучших обстоятельствах. – Митчум снова сплетает пальцы, и в этот раз я успеваю заметить, что он не женат. – Чем я сейчас могу вам помочь?

По тому, как бегают его глаза, я вижу: это человек, который вроде как должен быть здесь главным, но которого на самом деле постоянно осаживают мамочки-домохозяйки, уверенные, что они куда лучше него могут справиться с управлением школой. Нужно держать это в уме, если я хочу добиться своей цели.

– Во-первых, прошу прощения, что я не записалась на прием. Я не хотела проявлять неуважение, но мне нужно поделиться новостями про Элизабет и, возможно, получить ваш совет. Хотя, конечно, сейчас она больше не ваша ответственность…

Тут я вижу, как в его глазах загорается огонек. Мужчины обожают раздавать советы – особенно, когда вы просите об этом первой.

– Шарлотта, позвольте говорить напрямую. Перво-наперво – я не понимаю, почему сейчас здесь сидит не ее приемная мать.

– Хороший вопрос. Справедливый, – отмечаю я и делаю глубокий вдох. – Диана – мать-одиночка с тремя приемными детьми, двое из которых требуют постоянного внимания и заботы. К к тому же, она работает. Мы с ней очень близки и полностью друг другу доверяем. Я здесь, в частности, потому, что скоро Элизабет будет восемнадцать, и сейчас она живет со своим старым парнем, Джастином Пенсом. Больше не бывшим. Их отношения меня беспокоят, и я решила прийти, потому что он напрямую замешан в инциденте, произошедшем между Кортни Керр и Элизабет, – рассказываю я, четко понимая, что к этому времени я уже полностью завладела вниманием Митчума. – Я беспокоюсь за Элизабет и ее психическое здоровье. Она только что перенесла выкидыш, и я думаю, мы с вами можем сказать, что это к лучшему, как бы ужасно это ни звучало. Особенно учитывая ее возраст и суматоху, которая происходит из-за всей этой ситуации. Но мы все очень переживаем. Это деликатная ситуация, и я знаю, что это больше не ваша ответственность, но хочу поделиться своими опасениями, раз уж и Джастин, и Кортни все еще здесь учатся.

Митчум с облегчением вздыхает, но смотрит с сочувствием. Я продолжаю:

– Я бы хотела помочь Элизабет и утешить ее, ведь она моя племянница, но я и сама, – я указываю на свой живот взмахом ладони, – беременна, и сейчас я не тот человек, с которым она хочет разговаривать.

Я замолкаю, он кивает, и я решаю рискнуть:

– Из хороших новостей: я поговорила с семьей Керр, и они не собираются выдвигать обвинения.

– Должно быть, для вас это большое облегчение.

– Как и для вас. Полагаю, что для школы это тоже было поводом для беспокойства, – высказываю я, а Митчум заливается румянцем, медленно стекающим под ворот его рубашки. Он ослабляет галстук, но молчит.

– Элизабет хотела, чтобы я вам это отдала, – продолжаю я, беру сумочку и вытаскиваю конверт. – Держите.

Митчум осторожно берет со стола письмо самыми кончиками пальцев, словно боится, что там бомба.

– Он вас не укусит, – замечаю я.

– Слушайте, я понимаю, она росла в трудных условиях.

– Полностью с вами согласна. Очень тяжело, когда у тебя такое детство. Вот почему я хотела услышать ваше профессиональное мнение. Может быть, у вас есть идеи, как мне помочь ее эмоциональному состоянию? – напряженно говорю я, облизываю губы и наклоняюсь поближе. – Я заметила у нее шрамы. Мне кажется, она режет себя… Да еще и ее отец…

Я позволяю своему голосу драматично угаснуть, и Митчум глотает приманку.

– Небезызвестный Джонатан Рэндалл, – вставляет он и принимается постукивать пальцами по столу. – То, что Джонатан в тюрьме, должно было плохо отразиться на девочке. Ее перевозят из одной семьи в другую – отец в тюрьме, мать погибла от передозировки наркотиков.

Это имя!

Что в имени тебе моем?

Все.