– Был в универмаге? Отоварил приглашение? Подруга как, довольная осталась? Отблагодарила?

Я не стал объяснять, что Маркина мне вовсе не подруга, а спросил про цыган:

– Они ведь каждый день там ошиваются, дефицит скупают. Им что, работать не надо?

– Тут все просто, – разъяснил Клементьев. – У мужика наверняка есть справка, что он инвалид и по состоянию здоровья работать не может. Женщины – многодетные матери, домохозяйки. Цыганки первого ребенка рожают лет в четырнадцать-пятнадцать, так что к двадцати годам у них уже по двое-трое детей есть.

Весь день я был занят на участке. Поздно вечером поехал не в общежитие, а домой к бригадиру грузчиков хлебозавода Макарычу. Воскресный разговор с Калмыковой натолкнул меня на мысль, что Макарыч и Часовщикова, как бывалые сидельцы, должны были между собой выяснить, кто из них в каком статусе пребывает и какие дальнейшие планы имеет.

– Привет! – удивился Макарыч, открыв дверь. – Ты чего в форме? Арестовывать меня пришел? Так вроде не за что.

Бригадир был в домашней одежде: в трико с вытянутыми коленками и в майке. Плечи и грудь его украшали многочисленные татуировки. В глаза бросался орел с женщиной в когтях – знак уважаемого преступного авторитета.

– Я хочу без свидетелей о Часовщиковой поговорить.

Макарыч показал на кухню. Крикнул в комнату:

– Люба! Это ко мне, с работы.

Бригадир грузчиков сел у окна, закурил папиросу.

– Спрашивай, а я подумаю, на что смогу ответить, а о чем промолчу.

– Меня интересует все о Часовщиковой.

– Зачем она тебе? – задумчиво спросил Макарыч.

– Я подозреваю, что она причастна к смерти одного человека.

Если бы бригадир поинтересовался: «Не Горбаша ли?», то я бы уверенно ответил: «Нет! Я думаю, что она отравила некоего Прохоренкова. Он жил недалеко от завода, был с ней знаком». Но Макарыч не стал вдаваться в детали, докурил и начал рассказ:

– Светка – мразь и сволочь! Есть такой тип людей, и мужчин, и женщин, которым понятия о чести и товариществе чужды. Такой человек предаст тебя и не будет чувствовать себя виноватым. Часовщикова всю жизнь жила за счет крови и свободы других людей. Она, как рыба-прилипала, находила сильную личность, плыла с ней, питалась с ее стола, а когда акула обессилевала, отцеплялась от нее и быстро находила нового хозяина. Я в начале 1970-х был на одной зоне с Серегой Часовщиковым. Он поведал о похождениях так называемой «женушки».

– Она разве не была ему законной супругой?

– Часовщиков, кличка Хронометр, в конце 1960-х состоял в банде Васи Челябинского. Не слышал о таком? Известный был человек в свое время, уважаемый. Светка была его любовницей. Вася велел Хронометру жениться на ней. Часовщиков возражать не мог и повел ее в ЗАГС. Для Светки это был то ли третий брак, то ли четвертый. Она как змея кожу фамилии меняла, новую биографию себе делала. В последний раз освободилась в 1977 году. Годиков ей было уже – о-го-го! Старуха! В полюбовницы никто не возьмет. Вот и осталась с прежней фамилией, не смогла нового мужа найти.

Макарыч помолчал, вспоминая годы в местах лишения свободы, и продолжил:

– Света делала так: освобождалась из зоны, ехала куда глаза глядят, но обязательно в крупный город. Находила первый попавшийся притон и как нож в масло вписывалась в местный преступный мир. Сама на дело не ходила, не воровала, не мошенничала, только присматривалась. Когда обстановка становилась ей понятной, она сходилась с кем-нибудь из главарей бандитских шаек и начинала жить за его счет. Рестораны, шубы, шелковое белье, отдых в Сочи – у нас в стране народные артистки так не живут, как она шиковала. Но репутация в преступном мире у нее была крепкая. Она начала воровскую жизнь в Одессе, в те времена, когда после войны бандитские шайки весь город в руках держали. Чем она занималась до этого – неведомо, но ее, без разговоров и без проверок, взял к себе Абрам Темный, известный налетчик. Когда их накрыли, Абрам велел подельникам отмазать Светку, и она получила срок не за то, что состояла в банде, а за скупку краденого. Так и повелось. Она нежит главаря, а как их прихлопнут, выходит сухой из воды и отправляется в зону годика на два-три. Хронометр говорил, что последнее дело она разработала, высмотрела, на кого налет совершить, а когда их повязали, ей на суде только недонесение и скупку краденого предъявили. Детские статейки! Баланды похлебать не успеешь, как уже пора выходить. В последний раз она крепко попала и получила шесть лет, но каким-то образом выкрутилась и перебралась в колонию-поселение. В зоне пару лет всего провела, не больше.

Бригадир еще немного помолчал.

– Мы встретились на заводе, она пригласила выпить. Я отказался. Она законы знает: если с тобой не хотят говорить, то держись от этого человека подальше. Потом она напилась, и ее уволили.

– Я как-то видел, как она с одним из новосибирских шабашников говорила. С тем, который потом насмерть замерз. Ей-богу, он ее с почтением слушал! Чуть ли не навытяжку перед ней стоял. Это она его так своим авторитетом придавила?

Этот вопрос я продумал, пока ехал к Макарычу. Он не заметил подвоха и клюнул на наживку:

– Какой у нее авторитет? Ты пошутил, что ли? Это ее любовники были авторитетами, а она – никто! Если бы сейчас она захотела вернуться к преступной жизни, то ее бы дальше содержательницы притона не пустили бы. Бегала бы она мужикам за водкой да краденые шмотки барыгам толкала. А ты – авторитет! Как баба может быть авторитетом? Если она свою шайку сколотит, то в ней и будет командовать, а за ее пределами она – или никто, или чья-то подруга.

– Но я-то сам видел, как она отчитывала его как школьника, – упорствовал я.

– Мало ли что ты видел! – разошелся Макарыч. – Тебе могло показаться, а может, у них свои дела были.

Он осекся на полуслове. Я сделал вид, что последнюю фразу не расслышал, и задал новый вопрос, который доказывал, что я не обратил внимания на оговорку:

– Где сейчас Хронометр и Вася Челябинский? С ними можно увидеться?

– Уже нет! – засмеялся Макарыч. – Хронометр в зоне от туберкулеза концы отдал, а Вася в карты проигрался, но долг отдавать не спешил. Его в промзоне взяли за руки, за ноги и с пятого этажа в котлован на арматуру сбросили. Карты – вещь такая: взял в руки – жди проблем.

Я попрощался с бригадиром и поехал домой. Историю, как Часовщикова отчитывала Обедина, я выдумал. Я никогда не видел их вместе, но если бы Макарыч поинтересовался, где это было, что да как, то я бы назвал место, где стал свидетелем встречи Часовщиковой с Прохоренковым. Когда врешь, надо иметь опорные точки, чтобы самому не запутаться. Как бы то ни было, но бригадир проговорился: Часовщикова и Обедин могли иметь «свои дела», то есть могли быть связаны ранее совместно совершенными преступлениями.

«Часовщикова могла пойти по проверенному пути. После освобождения примазалась к какой-нибудь шайке, разработала налет, который остался нераскрытым. Если бы их накрыли, Обедин бы еще в зоне сидел. Теперь понятно, почему они согласились участвовать в казни Горбаша. Отказались бы – она бы их сдала милиции и новых подручных нашла. Но это только версия. Между Часовщиковой и Обединым могли быть другие отношения, их могла связывать другая тайна».

На следующий день Клементьеву доставили из Красноярска личное дело Часовщиковой. Днем он его посмотреть не успел и забрал домой. В среду Геннадий Александрович выглядел невыспавшимся.

– Всю ночь читал, – объяснил он. – Это как детективный роман, где преступник постоянно уходит от ответственности. У тебя как дела?

Я рассказал о встрече с бригадиром грузчиков и о своих подозрениях насчет Часовщиковой и Обедина.

– Изучив ее личное дело, я пришел к такому же мнению, – сказал Клементьев. – Они были знакомы еще с Новосибирска. В субботу, когда все разойдутся, зайди ко мне, переговорим.

– А «дело»? – ничего не поняв, спросил я.

– «Дело» у Шаргунова. Мы ему два раскрытых убийства подарили. Теперь его очередь поработать.

Заметив, что я расстроился, как школьник, которого не похвалили за отлично выполненное задание, Клементьев сказал:

– Новосибирск – столица Сибири. Со снабжением там не очень, но гораздо лучше, чем в Бердске. Часовщикова имела в Новосибирске и работу, и жилье. С чего бы ей перебираться в город, где дефицит продуктов? Любовную драму отбросим сразу – Часовщикова не в том возрасте, чтобы шекспировским страстям предаваться. Ее из Новосибирска могла погнать только опасность разоблачения. Сделай временную отсечку от момента ее появления в Новосибирске после освобождения до переезда в Бердск. В этот промежуток времени она была причастна к разбойному нападению, которое осталось нераскрытым. Если мы начнем переписку с УВД Новосибирской области, то дело затянется и мы ничего не добьемся. Я решил форсировать события. Сейчас Шаргунов ознакомится с бумагами и пошлет в Новосибирск своих людей – на месте проверить наши подозрения.

– Почему именно разбойное нападение, а не серия краж или грабежей?

– Она всю жизнь в бандах состояла. Сама не раз разрабатывала планы нападений. К чему ей под старость лет специализацию менять? До субботы забудь о Часовщиковой, займись своими делами.

«Можно подумать, я ими все это время не занимался», – подумал я, но дерзить не стал и пошел на участок.

Глава 26

Личное дело Часовщиковой я изучил в субботу вечером. Клементьев отвел мне на ознакомление буквально пару часов. Я не стал зря тратить время и прочитал только последние документы. Внимание привлекли два: последний приговор и производственная характеристика.

Из приговора следовало, что в 1970—71 годах Часовщикова была сожительницей некого Буркова, лидера преступной группы в Омске. Зимой 1971 года Часовщикова познакомилась с женой директора мебельной базы и потребовала у сожителя такие же серьги, как у новой знакомой. Бурков с подельниками совершил вооруженный налет на квартиру директора базы. Пока подручные Буркова выбивали из директора припрятанные ценности, главарь банды заставил хозяйку снять серьги с бриллиантами и после нападения преподнес их сожительнице. Буквально через неделю банду накрыли. Следственные органы вменили Часовщиковой недонесение о преступлении и заранее не обещанное укрывательство. «Детские статейки», как выразился Макарыч. На суде выступила свидетельница Комарова, которая заявила, что была любовницей Буркова и от него неоднократно слышала, будто Часовщикова подстрекала сожителя к нападению на семью директора базы. Председательствующая в заседании судья сочла, что свидетельница говорит правду и Часовщикова должна быть осуждена по более тяжкому обвинению. Уголовное дело было направлено на дополнительное расследование.

Изучая приговор, я физически почувствовал, как от него исходит ненависть, возникшая у судьи к Часовщиковой. Что именно произошло в ходе судебного заседания, из приговора было невозможно понять, но настрой судьи чувствовался: растоптать! Упрятать эту гадину за решетку на долгие годы!

Следователь, получив уголовное дело на дополнительное расследование, пришел в ярость и вменил Часовщиковой все что только можно. В новом судебном заседании она предстала уже как подстрекатель и пособник в совершении разбойного нападения. Суд, с учетом личности обвиняемой, вынес ей максимально жесткий приговор – шесть лет лишения свободы.

– Прочитал, как она за серьги раскрутилась? – спросил Клементьев. – Обрати внимание на один момент: Бурков не стал опровергать слова свидетельницы. Если бы он сказал, что вся история с серьгами вымышлена, то его сожительница не попала бы в зону на шесть лет, а отделалась бы легким наказанием.

Я показал Геннадию Александровичу характеристику, составленную заместителем начальника производственного отдела Прохоренковым.

– Прохоренкова разоблачили в 1970 году. Из Кемеровской области он перевелся в места лишения свободы Красноярского края. В 1972—73 годах он работал в той же зоне, где отбывала наказание Часовщикова. Это с его подачи суд меняет ей режим содержания, и она переводится в колонию-поселение.

– Согласен. Характеристику он написал отличную. «План по пошиву вещей хозяйственно-бытового назначения стабильно перевыполняет. К швейному оборудованию относится бережно, производственного брака не допускает». Не работник, а сокровище! Ее надо было к званию Героя Соцтруда представить, а не в колонию-поселение отправлять.

На следующей неделе оперативники, направленные Шаргуновым в Новосибирск, добыли первые сведения о причастности Часовщиковой к совершению преступлений на территории соседней области.

В 1979 году, после освобождения, Часовщикова работала уборщицей в административном корпусе судоремонтного предприятия. Летом того же года, за день до выдачи зарплаты, было совершено вооруженное нападение на кассира завода. Предполагалось, что кассир получит в банке около двадцати тысяч, но она получила гораздо меньше, всего двенадцать. От банка до завода кассир доехала на такси в сопровождении одного из рабочих. В заводоуправлении сопровождающий мужчина остался покурить на крыльце, а кассир с деньгами поднялась на второй этаж. Навстречу ей спускались двое с капроновыми чулками на головах. Один из налетчиков выхватил сумку с зарплатой, второй пригрозил револьвером и велел молчать. Завладев деньгами, грабители выбежали из заводоуправления. Рабочий, сопровождавший кассира, оказался парнем не робкого десятка. Увидев налетчиков с сумкой в руках, он закричал: «Стой!» и сдернул у одного из бандитов чулок с головы. Тот выстрелил практически в упор, но пуля не причинила рабочему большого вреда – прошла по касательной, оцарапав ребра. Второй выстрел налетчик произвести не смог – самодельный револьвер дал осечку. Пока рабочий ощупывал окровавленный бок, бандиты сумели скрыться.

Через полгода после происшествия Часовщикова уволилась с предприятия и переехала в Бердск. В Новосибирске она проживала у знакомой, с которой ранее отбывала срок в Красноярском крае. На момент проверки знакомая уже умерла.

Шаргунов отправил в Новосибирск фотографии всех участников бригады, демонтировавших новый пряничный цех на хлебокомбинате. Рабочий, преградивший путь бандитам, уверенно опознал в человеке, с которого сдернул чулок, Обедина.

– Второй нападавший был ниже ростом, – дополнил он.

Первое звено в выстроенной нами цепочке зашаталось. Мы были уверены, что вторым нападавшим был исчезнувший шабашник Крылов, но он был выше Обедина и на роль человека, выхватившего сумку с деньгами, не подходил.

– Предположим, что Часовщикова руководила нападением, а потом, через два года, объединилась с подельниками здесь, на хлебозаводе, для убийства Горбаша, – размышлял я. – Обедина она убрала с помощью «Старичка». Куда делся Крылов и какую роль он играл во время налета на судоремонтном предприятии, – не понять.

– Кто из шабашников невысокого роста? – спросил Клементьев.

– Лазарев, тот самый, что распивал спиртное с Обединым и Крыловым, а потом уехал на праздники в Новосибирск. Но у него алиби на этот день – билеты в Новосибирск и оттуда.

Организованная Клементьевым проверка показала, что билет на электричку был куплен незадолго до ее отправления.

– Лазарев при допросе по факту смерти Обедина дал показания, что якобы уехал с завода на городском транспорте. Он лжет! На автобусе ехать через весь город – он бы просто не успел появиться на вокзале и купить билет, – сделал вывод Геннадий Александрович.

– Как же обратный билет? – усомнился я. – Он куплен на автовокзале в Новосибирске.

– Делается это так, – объяснил Клементьев. – Ранним утром приезжаешь на автовокзал и спрашиваешь билет у пассажиров прибывшего рейса. Для правдоподобия бормочешь: «Перед женой надо оправдаться, где ночью был». Или суетишься: «Мужики, помогите! В командировке загулял, теперь не знаю, как в бухгалтерии отчитаться!» Кто-нибудь войдет в положение и отдаст свой использованный билет.

Узнав о наших выводах, Шаргунов дал команду найти Лазарева. На другой день я и Клементьев приехали в Центральный РОВД, дождались окончания развода и вошли к начальнику.

– Он уже здесь! – сообщил Шаргунов. – Мы его тепленьким взяли на съемной квартире. Еще сутки, он бы получил расчет на хлебокомбинате и умотал бы в Новосибирск. От нас бы никуда не скрылся, но побегать бы за ним пришлось.

В кабинете начальника РОВД мы сели справа у окна. По указанию Шаргунова, посреди кабинета поставили табурет. Двое оперативников ввели Лазарева в наручниках, усадили на табурет и вышли в приемную.

Шаргунов занялся своими делами – что-то пометил в блокноте, ответил на звонок. Клементьев закурил, повернулся к окну и стал рассматривать гаражи во дворе. Я занялся изучением стены напротив. Лазарев остался предоставлен самому себе. Его никто ни о чем не спрашивал, хозяин кабинета даже не посмотрел, кого привели для допроса.

Не спрашивая разрешения и не постучавшись, в кабинет вошли двое физически очень крепких мужчин в форме, но без кителей и галстуков. Они сели напротив меня, со скучающим видом оценили Лазарева, прикинули для себя объем предстоящей работы. Одного из этих сотрудников я видел в первый раз, со вторым где-то встречался совсем недавно.

«Я видел его в спорткомплексе «Динамо». Он инструктор по рукопашному бою. Здоровый бык, ничего не скажешь. Если поздним вечером такой в темной подворотне спросит закурить, лучше сразу убежать, не рисковать здоровьем».

Лазарев встретился со мной взглядом, незаметно показал на мужиков в рубашках. Я стрельнул глазами в сторону Шаргунова: «Он решает! Скажет, и они тебя уведут, а там… Сам понимаешь, для чего их вызвали!»

– Я это… как бы… спросить хотел… – сбивчиво начал Лазарев.

Но на него никто не обратил внимания: Шаргунов писал, Клементьев, затушив окурок, стал чистить спичкой пепельницу, здоровяки скучали. Я изучал трещину у потолка.

Прошло еще минут пять. Лазарев взмок от ожидания. Он беспрерывно ерзал на табурете, вздыхал, пытался вновь встретиться со мной взглядом и понять, что же дальше.

Шаргунов отложил ручку, пристально посмотрел на задержанного.

– Где Крылов? – резко и неожиданно спросил он.

– В подвале, – не раздумывая ответил Лазарев.

Шаргунов кивнул, словно ничего другого услышать не ожидал. «Где может быть Крылов? Да только в подвале, где еще!» Лазарев обрадовался возможности выговориться и начал быстро объяснять:

– Там… это… самооборона была. Он напал, я защищался.

Начальник милиции вызвал оперативников:

– Поезжайте с задержанным. Он покажет вам кое-что, а потом мы поговорим о заводе.

– О каком заводе? – насторожился Лазарев.

Шаргунов откинулся в кресле и, прищурившись, посмотрел на него:

– Так ты, оказывается, на многих заводах отметился? На хлебозавод зачем устроился? Хотел налет на кассира сделать?

– Какой кассир! – вскочил Лазарев. – Я в бригаде работал. Куда послали, туда и поехал, а тут – она! Ведьма проклятая.

Он замолчал на полуслове, поняв, что произошло. Последний шанс выйти с минимальными потерями растворился в воздухе, растаял, как утренний туман под лучами летнего солнца. Впереди Лазарева ожидал новый срок, вполне возможно, последний. Для немолодого мужчины пятнадцать лет за колючей проволокой – испытание непосильное: здоровье уже не то, пища скудная, с воли ждать передачки не от кого, надеяться на условно-досрочное освобождение не стоит.

Лазарев тяжко вздохнул:

– Поехали, покажу, где Крылов лежит.

Оперативники вывели задержанного. Мы попрощались с Шаргуновым и поехали в райотдел.

– Понял, как надо работать? – спросил Клементьев. – Классика! Ожидание неминуемого разоблачения хуже, чем последствия разоблачения. Лазареву вышка светит, но он уже не остановится, все выложит, всех сдаст. Сейчас с ним поработают, и он нам Часовщикову изобличит лучше, чем все прокуроры города, вместе взятые.

Глава 27

Показав, где находится труп Крылова, Лазарев внутренне сломался и дал показания обо всех интересовавших нас преступлениях. Чтобы подозреваемый в определенный момент не замкнулся, Шаргунов каждый новый допрос распорядился оформлять как явку с повинной. Следователь прокуратуры в процессуальное оформление документов не вмешивался. Он был твердо уверен, что Лазарева приговорят к высшей мере наказания.

– Весной 1979 года я, Крылов и Обедин решили совершить нападение на кассира судоремонтного предприятия в городе Новосибирске, – начал Лазарев. – К тому времени мы не работали, жить было не на что. Нападение предложил совершить Крылов. Он в пивной познакомился с рабочими судоремонтного завода и узнал от них, как кассир получает зарплату в банке и как доставляет ее в административный корпус завода. Три месяца мы вели подготовку, наблюдали за зданием в день зарплаты, определили пути, по которым скроемся с деньгами. Заводоуправление на судоремонтном заводе – как проходной двор. На втором этаже находится отдел кадров, так что каждый, кто хочет устроиться на завод, может свободно войти в административный корпус и бродить по нему, не привлекая внимания.

В день нападения Крылов угнал автомобиль «Жигули». Обедин вооружился самодельным револьвером, который хранился у него после освобождения. Патронов в револьвере было всего пять, но мы решили, что хватит. В перестрелку вступать мы не собирались, а для острастки будет достаточно. Я и Обедин взяли плотные капроновые чулки.

В заводоуправлении Обедин открыл отмычкой Ленинскую комнату на третьем этаже, мы встали у окон. Крылов на автомобиле остался за углом административного здания.

Около полудня приехала кассирша, отпустила такси, вошла в здание. Я и Обедин надели чулки на голову и побежали вниз. На лестнице второго этажа я выхватил у нее сумку и бросился вниз. Обедин что-то прокричал ей, размахивая револьвером, и побежал следом. На крыльце заводоуправления курил молодой мужчина. Я, как был, с чулком на голове, пробежал мимо него, за угол здания. Мужик узнал сумку кассира, заорал на нас и сдернул с головы Обедина чулок. Обедин не растерялся и выстрелил в него. Пока тот рассматривал полученное ранение, мы уже были в автомобиле.

Крылов вывез нас в город, заехал во дворы, где мы оставили автомобиль и разошлись в разные стороны. Еще перед нападением мы договорились, что до вечера все деньги останутся у меня. Покружив по городу, я приехал на съемную квартиру, в которой жил вместе с Крыловым. Обедин жил в пригороде у знакомой женщины.

Вечером, часов в семь, мы сели за стол, распили бутылку водки, но спиртное не брало: перенесенные переживания не давали захмелеть. Посидев за столом, мы решили, что мероприятие прошло успешно, несмотря на инцидент с Обединым. Перед тем как раскрыть вторую бутылку водки, я высыпал на стол все деньги из сумки кассира. Не успели мы пересчитать добычу, как раздался стук в дверь. Мы оцепенели, подумали, что милиция. Крылов посмотрел в окно – на улице было все спокойно. Наша квартира располагалась на первом этаже, так что шанс сбежать был.

Дверь пошел открывать Обедин, а я и Крылов остались на кухне, прикрыли дверь, вооружились ножами и стали ждать, чем дело кончится. Обедин перед тем, как открыть, раза три спросил: «Кто там? Чего надо?» Потом впустил гостя и удивленно воскликнул: «Так ты не из ЖКО! Пошла вон отсюда, жалкая попрошайка. Ничего у нас нет: ни денег, ни еды, ни вещей!» Гость что-то тихо сказал ему и вошел на кухню.

К нашему удивлению, незваный гость оказался пожилой некрасивой женщиной, неброско одетой, с холщовой сумкой в руках. Она презрительно осмотрела нас и с усмешкой сказала: «Дело обмываете? Налейте и мне рюмочку, выпью за ваш фарт». Я посмотрел на Обедина – тот стоял за спиной старухи. Он был бледен, словно только что выслушал смертельный диагноз.

Я много раз корил себя, что дверь пошел открывать не я или Крылов. Не знаю, какой бы разговор у нас состоялся с этой женщиной, но то, что было между ней и Обединым, – хуже не придумаешь! Оказывается, эта женщина в начале 1970-х состояла в банде известного преступного авторитета Буркова в Омске. Обедин в это время жил там, занимался совершением квартирных краж. Как видно, Часовщикова знала про Обедина что-то такое, от чего у него поджилки затряслись. Словом, Обедин оскорбил ее, а она ответил что-то в духе «Кто бы говорил!» и напомнила ему о поступках, о которых Обедин мечтал забыть.

С этого момента Обедин люто возненавидел Часовщикову и убил бы ее, но она все предусмотрела и высчитала. Пока мы были в замешательстве, Часовщикова повергла нас еще в большее изумление. Она говорила на каком-то старинном воровском жаргоне, в котором было много устаревших слов. Представьте, что вам в критический момент где-нибудь за границей встретится соотечественник, который на полном серьезе поприветствует вас: «Ой ты, гой еси, добрый молодец!»

Мы опешили. Перед нами стоял призрак послевоенных банд, когда при налете на квартиру вначале стреляли в потерпевших и только потом собирали вещи.

Часовщикова сказала примерно следующее: «Сейчас вы отсчитаете мне четверть от всех денег, что хапнули на заводе. За ножи и револьверы хвататься не надо. Убить меня нетрудно, отмыться потом не получится. Если я через час не приеду в условленное место с деньгами, через два часа за вами будет охотиться вся милиция Новосибирска».

Крылов первым пришел в себя и спрашивает: «Разве по воровским понятиям так можно поступать?» Она злорадно засмеялась и говорит: «Я уже на пенсии, от воровской жизни отошла и понятия соблюдать не обязана. Это вы должны жить по воровским законам, а я – нет. Вы еще в деле, а я уже на обочине жизни, и никто мне помочь не хочет. На подачки из общака я не рассчитываю, так что на пособие по старости мне скинетесь вы. И учтите: наш уголовный кодекс очень строг! Вы хапнули двенадцать тысяч, а это особо крупный размер, за это преступление снисхождения не будет! За разбой с применением оружия тебя, – она показала на Обедина, – к стенке поставят. Тебя, – она ткнула пальцем в меня, – посадят лет на пятнадцать, а к тебе, водила, проявят снисхождение и дадут две пятилетки с довеском».

После этих слов из Крылова как будто воздух выпустили. Он весь прямо обмяк. Мы поняли: если старуха знала распределение ролей во время нападения на кассира, то рыпаться не стоит. Мы отсчитали ей три тысячи, она выпила рюмку водки, сложила деньги в холщовую сумку, прикрыла их сверху тряпкой. Напоследок сказала: «Не вздумайте за мной следить! Почую хвост – сдам ментам. Мой вам совет: залягте на дно, не кутите, не шикуйте и найдите себе работу, чтобы на статью за тунеядство не раскрутиться».

После ее ухода мы поделили оставшиеся деньги, выпили, обсудили старуху, о которой не знали вообще ничего. Обедин после спиртного ожил и стал убеждать нас, что ее следовало убить. Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Если она развела нас на ровном месте, то так тому и быть.

На какое-то время судьба разбросала нас. В этом году, зимой, я устроился в монтажное управление, позвал туда работать Крылова. Весной нам случайно встретился Обедин. Узнав, что работа связана с разъездами, присоединился, стал монтажником оборудования. В составе бригады мы приехали в ваш город, приступили к демонтажу остатков фундамента и станков в пряничном цехе.

В сентябре в заводской столовой я столкнулся с Часовщиковой. Она виду не подала, что мы знакомы. Села со мной за один столик, поела и оставила около моего подноса спичечный коробок. В нем была бумажка с адресом и временем, когда нас будут ждать.

Мы втроем пришла к ней. Часовщикова угостила нас водкой и сказала, что коли мы снова встретились в одном месте, то должны помочь ей вернуть старый должок. Когда мы узнали, что она задумала, Обедин сразу же отказался в этом участвовать. Часовщикова напомнила ему, какое наказание его ждет за нападение на кассира. Он злобно посмотрел на Часовщикову, но она не растерялась и сказала: «Ты не забыл, что я всегда работаю с подстраховкой? Если ты надумал мне голову проломить, то больше суток на свободе не проживешь».

В этот момент в дверь постучали, вошла девушка лет шестнадцати. Она о чем-то пошепталась с хозяйкой и ушла. Нам опять было нечем крыть: девушка вошла в нужный момент, чтобы продемонстрировать тайные связи Часовщиковой.

Выглядела эта девушка немного странно. Я еще подумал: «У девчонки явно не все дома. Она наверняка слепо доверяет старухе. Даже если мы ее выследим, толку никакого не будет, она в точности исполнит указания Часовщиковой». К тому же сколько у старухи таких девочек на подхвате? Словом, мы согласились помочь ей свести счеты с Горбашом.

Прошел еще месяц. Часовщикова все выжидала удобный момент. Как-то вечером говорит, что акцию проведем завтра. Обедин участвовать отказался, но согласился помочь подготовить место убийства. Это он вскрыл замок на теплоузле, занес туда козлы с улицы и привязал веревку к трубе под потолком. С собой у него был брикет шербета, который он выменял у кого-то в варочном цехе. Провозившись с веревкой, Обедин забыл о шербете и оставил его на козлах.

В демонтируемый цех Горбаша пригласил я, сказал, что по полу пошла трещина и все здание может рухнуть. Уже после работы, часов в шесть, я и Горбаш поднялись в цех. Пока он искал трещину на полу, Часовщикова подкралась сзади и вколола ему через одежду какой-то препарат. Горбаш мгновенно ослаб, ноги его подкосились, и он стал податливым, как тряпичная кукла. Мы уложили его в раздевалке, сами сели рядом пить вино. Часа в два ночи Часовщикова сказала: «Пора» и первая вышла из цеха. Я и Крылов взяли Горбаша под руки и повели-поволокли в теплоузел. Там мы изрядно повозились, пока поставили его вертикально на козлы и накинули петлю на шею.

Часовщикова встала перед козлами, торжествующе посмотрела на Горбаша и заговорила на непонятном языке. Я вначале подумал, что она рехнулась от перенапряжения и собирает всякую чушь. Потом вслушался и уловил знакомые слова. Говорила Часовщикова на каком-то славянском языке. Если бы она не строчила как пулемет, я бы понял, в чем она обвиняет Горбаша, а так мы остались в неведении. Горбашу, кстати, ее обвинения были по фигу. Он уже ничего не соображал, ослаб, несколько раз опускался на колени, но мы поддерживали его и не давали петле затянуться на шее.

В какой-то момент Крылов покачнулся, и козлы опрокинулись. Горбаш остался висеть в петле, мы с Крыловым грохнулись на пол. Часовщикова обложила нас матом, что не дали ей закончить речь, и вышла из теплоузла.

Я и Крылов вернулись в цех, допили вино и легли спать. Утром мы сделали вид, что приехали раньше всех. Прошло еще немного времени, наступил канун Октябрьской. Часовщикова пригласила меня к себе и говорит: «Верные люди шепнули мне, что новосибирские менты вышли на след Обедина. Повяжут его со дня на день. Если не хочешь за разбой раскрутиться, избавься от него. Обедин – человек ненадежный, опознают его на заводе – он всех сдаст».

Я пришел посоветоваться к Крылову. Тот говорит: «Врет старуха или нет, но Обедин – единственный человек, которого могут опознать. И еще… Гложет меня одна мысль. Мы же не знаем, что Обедин натворил в Омске, но то, что он готов прикончить старуху в любой момент, – это точно. Не ровен час, решит от нее избавиться, а у Часовщиковой все тузы в кармане. Она, что живая, что мертвая, всех нас под монастырь подведет. Если уж она решила, что он лишний в нашем деле, нам лучше ее послушаться».

Я согласился. Часовщикова разработала план и заверила, что все будет сделано красиво, комар носа не подточит. Перед праздниками мы остались в раздевалке, выпили. Обедин опьянел, потерял бдительность. Мы схватили его за руки. Вошла Часовщикова, вколола препарат. Обедин обмяк, но оставался в сознании. Часовщикова попросила нас выйти и что-то высказала ему, наверное, напомнила про Омск. Крылов отсоединил проводок у радиатора отопления, и мы ушли. Как и обещала Часовщикова, к утру Обедин замерз насмерть. По нашему уговору она должна была принести два билета на электричку, а принесла только один. «Второй пассажир потерялся по дороге», – сказала она.

Я намек понял, но убивать Крылова не хотел. Он сам во время распития спиртного бросился на меня, я вынужден был защищаться. Крылов стал меня душить. Я нашарил на столе кухонный нож и убил его ударом в сердце. Ночью из съемной квартиры на первом этаже перенес труп в подвал, спрятал у дальней стены. Кровь на месте убийства замыл, нож выбросил в мусорный контейнер.

После праздников поехал на автовокзал, выпросил у случайного пассажира обратный билет. После увольнения Часовщиковой я ее больше не видел.



Лазарева допрашивали несколько дней, задали ему десятки уточняющих вопросов.

– Каким образом Часовщикова могла узнать о совершении вами разбойного нападения на судоремонтном заводе?

– Мы обсуждали этот момент и пришли к выводу, что она просто выследила нас. Часовщикова всю жизнь в бандах состояла, глаз у нее наметанный.

– Каким образом Часовщикова смогла одновременно съездить на вокзал за билетом на электричку и быть рядом с цехом на другом конце города?

– Я думаю, что билет купила девушка со странными глазами или кто-то еще из ее подручных.

Один из вопросов был задан Лазареву по моей просьбе.

– Судя по вашим показаниям, шербет оказался в теплоузле случайно? В нем не было никакого намека?

– Обедин оставил его на козлах, а когда вернулся в цех, то идти за ним не захотел, побоялся лишний раз светиться у теплоузла. Мы, когда занесли Горбаша в теплоузел, просто смахнули шербет на пол.

Следователь прокуратуры, ознакомившись с показаниями Лазарева, сказал:

– Если у него перед убийством Крылова был билет, обеспечивающий алиби, то это умышленное убийство, а не самооборона. От этого преступления он не уйдет, а остальные «прицепом» пойдут. Доказательства слабенькие!

Вьюгин, Клементьев и Шаргунов решили довести дело до конца, изобличить Часовщикову и отправить ее на скамью подсудимых. Узнать мнение прокурора об уголовном преследовании Часовщиковой поехал Шаргунов. Прокурор, ознакомившись с материалами дела и выслушав начальника милиции, сказал:

– Отбросьте эмоции в сторону и проверьте, что у вас осталось в сухом остатке. Какой доказательственной базой вы располагаете против гражданки Часовщиковой? Что у вас есть против нее? События в Новосибирске? Оставим за скобкой, что это не наш регион, и проанализируем доказательства ее вины. Их нет! Она путем вымогательства завладела похищенными деньгами? Об этом говорит только Лазарев. Сегодня говорит – завтра откажется. Вы хотите обвинить ее в убийстве Горбаша? В ноябре у вас убийцей был некий Прохоренков, а сейчас Часовщикова? Бог с ним, обвиняемого в возбужденном деле поменять не трудно, но что у вас есть против нее? Показания Лазарева. Материальных доказательств ее вины нет. С убийством Крылова – то же самое. Все ваше обвинение базируется на Лазареве, а он в любой момент возьмет и откажется от своих показаний. Заявит на суде, что в милиции его били смертным боем, вот он и подписал показания. Я – против участия в деле Часовщиковой. Ищите доказательства, развивайте материальную базу. Хорошим свидетелем была бы девушка, которая видела их всех четверых в квартире Часовщиковой.

Шаргунов вернулся злой как собака.

– Вечно эти прокуроры оправдательных приговоров боятся! Еще ни одного с должности за оправдательный приговор не сняли, а как что, так начинается старая песня: «В суде он изменит показания и его оправдают!» Если у нас нет материальных доказательств, то что теперь, закрыть глаза на Часовщикову? Не пойдет. Я пока яму под нее не вырою, не успокоюсь. Как бы нам найти ту девку, которая была в квартире Часовщиковой?

– Проще иголку в стоге сена найти! – усомнился в успешности мероприятия Клементьев.

В этот миг я испытал чувство триумфа. Стараясь оставаться невозмутимым, я скромно сказал:

– Никого искать не надо. Я знаю эту девушку. Ее зовут Мариэтта Орлова.

Глава 28

Часовщикову задержали под Новый год в соседнем городе, куда она приехала устраиваться на работу. Разыскивать ее не пришлось. С начала декабря она была под круглосуточным наблюдением. Ознакомившись со сводками наружного наблюдения, я пришел к выводу, что Сара Соломоновна не думала скрываться, переходить на нелегальное положение. Она терпеливо ждала, чем дело кончится, и, оказавшись под арестом, с облегчением вздохнула: «Что там у вас против меня?»

Как и предсказывал прокурор, Часовщикова вины ни по одному эпизоду не признала.

– Что за ересь вы мне подсовываете? – возмутилась она, прочитав список возникших в отношении нее подозрений. – Это бред сивой кобылы, а не серьезный документ. Какой Лазарев? Какой Обедин? Я никакого Лазарева в глаза не видела, об Обедине никогда не слышала. О нападении на кассира на судоремонтном предприятии знаю. Так ведь не одна я знаю, об этом налете весь город говорил! Ну и что, что я работала там?

Теперь о Горбаше. Мне как-то показали интеллигентного мужчину и сказали, что это главный инженер хлебозавода. Я к нему за время работы даже близко не подходила, а вы меня в его убийстве обвиняете. Кто его вздернул, с того и спрашивайте! На меня Лазарев показания дает? Так он всю жизнь в тюрьме сидел, он за папиросу на мать родную показания даст, а обо мне и говорить нечего!

Что еще? Какой-то там Прохоренков в предсмертном бреду сочинил историю о бедной девочке, которую предали его односельчане? Я на роль этой безымянной девочки не подхожу. Я была у родственников на Западной Украине раз в жизни, в 1940 году. Начало войны встретила в Одессе, где провела все время оккупации. Подтвердить это никто не сможет, так как всех моих родных немцы расстреляли.

– Прохоренков написал на вас блестящую характеристику, – напомнил Шаргунов. – Он ходатайствовал о вашем условно-досрочном освобождении.

– У меня с детства плохая память на фамилии, – парировала Часовщикова. – Может, и был такой сотрудник на зоне, но я его не помню. Меня в колонию-поселение перевели за ударный труд, а не с подачи какого-то Прохоренкова.

Часовщикова еще раз посмотрела на список преступлений.

– Зачем вы на меня бомжа вешаете? – изображая недоумение, спросила она. – План по раскрытым преступлениям вытянуть не можете? Посмотрите на вашу писанину со стороны. Я, старая больная женщина, где-то похитила сильнодействующий секретный препарат и вколола его первому встречному. Больше я ничего не сделала? В убийстве Кеннеди не участвовала? На китайскую разведку не работала? Вот что, господа хорошие, если у вас ничего существенного против меня нет, то я пошла. Показания вашего Лазарева можете засунуть в одно место и больше никому их не показывайте, не позорьтесь!

– Поговорим без протокола? – предложил Шаргунов. – У нас действительно не хватает доказательств для привлечения вас к суду, но кое-что хотелось бы узнать.

– Знаю я ваши штучки! – скривилась Часовщикова. – Я с вами по-человечески поговорю, а вы все на магнитофон запишете и прокурору подсунете.

– Сара Соломоновна! – воскликнул начальник милиции. – Вы о чем говорите? Какой магнитофон, какое скрытое прослушивание? Кто мне деньги на такую аппаратуру даст? У меня не областное управление КГБ, а обычный районный отдел милиции. Мне писчую бумагу по лимиту выделяют, а вы о шпионской аппаратуре толкуете.

– Береженого бог бережет! Откуда я знаю, есть у вас скрытые микрофоны или нет?

– Можно пройти в другой кабинет, – предложил Шаргунов.

– Что ты хочешь узнать? – смилостивилась Часовщикова.

Мелкая победа над сотрудниками милиции льстила ее самолюбию. Призрак свободы уже стоял за дверью, а до двери было два шага. Опасность отступила, можно было расслабиться, вспомнить дела давно минувших дней.

Прочитав еще раз показания Прохоренкова, она сказала:

– Дай мне слово офицера, что ты не используешь мой рассказ против меня.

– Даю! – заверил Шаргунов.

– А ты? – Старуха посмотрела на Клементьева.

– Даю! – поклялся Геннадий Александрович.

На меня, безмолвно сидевшего в углу, Часовщикова даже не посмотрела. Она с самого начала поняла, кто в кабинете главный, а кто присутствует неизвестно зачем.

– Ну что же! – усмехнулась Сара Соломоновна. – Достаньте носовые платочки, будете слезы вытирать. Кстати, у вас выпить есть? Что-то в горле пересохло.

Шаргунов достал початую бутылку коньяка, велел секретарше принести чай с печеньем. Часовщикова залпом опрокинула полную рюмку, зажевала долькой лимона, закурила «Беломорканал» и начала рассказ:

– Если без беспредела и западлянок, без магнитофонных записей и обмана, то дело летом 1941 года было примерно так, как показал Прохоренков. В конце рассказа он немного приврал. Меня, наверное, выгородить хотел, но получилось как-то коряво, недостоверно. Не крал Прохоренков ампулы у брата, это я сделала. В тот день, когда Горбаш выдал мое местонахождение, меня привели в школу, куда согнали всех молодых евреек в поселке. Мне Микола Прохоренко лично вколол ампулу, чтобы я не кричала и не сопротивлялась. Насиловали меня весь день, до позднего вечера. Я лежала на учительском столе, все чувствовала, все слышала, но пошевелиться не могла. Бандеровцы ходили из кабинета в кабинет, издевались над нами. О мои ноги тушили папиросы, плевали в лицо, били по щекам. Для них мы были уже трупами, и я действительно умерла в тот день, но не в прямом смысле слова, а морально. Моя душа скончалась там, в этом проклятом селе на Западной Украине.

К ночи все успокоилось – бойцы Миколы перепились, устали, разошлись по домам. Сторожить школу оставили двух человек, которые напились и уснули. Все женщины и девушки, после целого дня изнасилований, лежали по классам чуть живые. Их и охранять-то не надо было! Силы для побега сохранила только я.

«Старичок» перестал на меня действовать через шесть часов. Вечером я уже могла пошевелиться, но осталась недвижимой, будто препарат еще действовал.

Когда все разошлись, я встала, осмотрела класс. Моя одежда была изорвана в клочья, сандалии выброшены в окно. На спинке стула висел китель Миколы Прохоренко. Я надела его на голое тело и пошла куда глаза глядят. У меня было такое состояние, что я не чувствовала боли. Я всегда завидовала деревенским мальчишкам, которые бегали летом босиком. Я, городская девочка, и двух шагов без обуви по земле пройти не могла, а тут – пошла и ног не чувствовала.

Из поселка я выбралась без препятствий. В полубредовом состоянии вошла в лес и по тропинке шла до самого утра, а потом еще весь день и только к вечеру набрела на одинокий хутор. Меня с крыльца заметила женщина, подбежала, стала расспрашивать, но я ничего не успела сказать – потеряла сознание.

Пришла в себя через несколько суток. Оказалось, что я набрела на дом лесника, в глухом лесу, в двадцати километрах от поселка. Хозяйку звали Ханна, она по национальности была полячкой. Хозяин – Петр, он был галичанин. У них было четверо детей. Старший – Семен, на год меня старше, остальные – школьники начальных классов. Лесник уже знал о прокатившейся резне евреев, но решил меня властям не выдавать. Что сказать, не все люди на свете сволочи! Мог бы продать меня за бутылку самогона, но не стал, пожалел, оставил у себя.

Мне отвели укромное место под крышей, где я прожила целый год. Даже зимой там спала, у печной трубы. За этот год я окрепла физически, а морально – как была живым мертвецом, так и осталась. Чтобы не быть нахлебницей, я помогала семье лесника по хозяйству, научилась всей деревенской работе, овладела польским языком, а на галисийском наречии стала говорить, как на своем родном.

За время, что я жила у лесника, к нему на хутор приезжали за продуктами и бандеровцы, и красные партизаны, и бандиты. В то время по лесам шастало много народу. Были отряды из дезертиров Красной армии, были красные партизаны, подчиняющиеся Москве. Были украинские националисты, воевавшие против Гитлера, были шайки из всякого сброда, не признающего никакой власти. Лесник держал нейтралитет, в политику не вмешивался, властям о гостях не доносил.

Как-то после визита бандеровцев он сказал жене: «Если кто-то узнает, что мы еврейку прячем, нас всех расстреляют». Она говорит: «Нас могут убить кто угодно. Красные – за то, что у нас большое хозяйство, а им есть нечего. Галичане – за то, что я полячка. Бандиты – просто так, для куража. Пусть девчонка живет на чердаке, не будем грех на душу брать».

Я бы жила у них до конца войны как у Христа за пазухой, но старший сын стал приставать ко мне, добиваться ласки. Ханна, как только заметила, что ее сын домогается меня, отвела в сторону и говорит: «Завтра уйдешь с хутора, и чтобы я тебя больше не видела! Если еще раз встречу, в полицию донесу». Муж ее против моего изгнания не возражал, сына никто не спрашивал.

Наутро я собрала котомку, вышла на крыльцо и вижу: из леса выходят двое мужиков с винтовками. Я уже раз видела их с чердака. Это были бандиты из отряда Олега Кудрявого. По нынешним временам их бы назвали беспредельщиками. Они никакой власти не признавали, человека могли убить только за то, что его лицо им не понравилось. С лесником у Олега были налажены товарные отношения. Они за хорошие деньги покупали продукты и вещи, которые жена лесника специально приобретала для них на рынке.

Увидев меня, бандиты засмеялись: «Что за диво творится на этом хуторе? Еврейка среди белого дня разгуливает!» Мне было настолько все безразлично, что я не испугалась и говорю: «Отведите меня к своему командиру. У меня дело к нему есть». Бандиты пожали плечами: «Отведем, но если что не так, пристрелим, как собаку».

Вечером приехала подвода. На нее погрузили продукты, самогонку и двинулись в путь. Утром прибыли в отряд. Я зашла в землянку к Олегу Кудрявому и говорю: «Хочу присоединиться к вам. Могу шить, стирать, готовить еду, ходить в разведку, за скотиной ухаживать». Главарь, недолго думая, велел мне раздеться и лечь на нары. Так я осталась в отряде и прожила с ними до 1944 года.

В первое время со мной спал только командир отряда, потом я перешла в землянку к его заместителю, а потом переспала со всеми бойцами. Женщин в отряде было четверо, вот мы и ходили по кругу: то с одним, то с другим. В отряде были жесткие правила, за нарушение которых виновный карался смертью. Любой, кто вступал в банду, больше не имел национальности и прошлого. Строго запрещалось называть Олега Кудрявого «главарем» – только «командиром», а всю шайку полагалось именовать «отряд повстанческой гвардии».

Почти два года я кочевала с отрядом. Партизаны на одном месте не сидят, постоянно меняют место дислокации, иначе их выследят и всех перебьют. Мы враждовали со всеми на свете: с бандеровцами, с красными партизанами, с немцами, с другими бандами. Олег Кудрявый был умный мужик, умел уйти от сильного противника, не ввязываться с ним в бой, а на слабого мог напасть.

Красная армия разбила немцев, лес стали прочесывать войска НКВД. Я почувствовала, что наша песенка спета и надо делать ноги. Как-то ночью собрала приготовленные продукты, вышла из лагеря и на проселочной дороге натолкнулась на патруль. Офицеру сказала, что меня похитили бандиты, насиловали, заставляли работать по хозяйству. Начальник патруля вызвал подкрепление.

Днем они окружили отряд Кудрявого и почти всех перебили. Меня продержали в комендатуре неделю, проверяли личность, ничего не узнали и отправили с эшелоном в Одессу.

На родине меня никто не ждал. Все родные погибли во время оккупации. Я бродяжничала всю осень 1944 года, занималась проституцией, воровала. Зимой познакомилась с парнем из банды Абрама Темного. Он представил меня главарю. Абрам, как только узнал, что я почти два года была в отряде лесных повстанцев, так сразу же забрал к себе, сказал: «Мне нужны проверенные люди!» Мне же, ей-богу, было безразлично, где жить и чем заниматься. Я уже умерла, душа моя рассыпалась в прах и исчезла. От меня осталась только человеческая оболочка, которой было наплевать, как прошел день и с кем пройдет ночь.

Еще в отряде я заметила, что многие воспринимают наступившее утро не как новый день, который будет полным событий, а как продолжение предыдущего дня, безрадостного и бесконечного. Светлого будущего не ожидал никто. Любой в отряде понимал, что его смерть – это вопрос времени. Не сегодня, так завтра тебя поймают и расстреляют как бандита, не подлежащего исправлению. Если вся жизнь – это один день, то от этого дня надо урвать все что только сможешь. Есть самогонка – выпей, есть продукты – наешься до отвала, попалась женщина – переспи с ней. Ничего не откладывай на завтра, потому что завтра может не наступить. И тебя больше не будет, потому что ты уже умер в ожидании смерти.

Вам, наверное, показалось странным, что я выдала местоположение отряда Олега Кудрявого? У меня не было другого выхода, и совесть не мучила, потому что у мертвецов нет совести и нет чувства благодарности к человеку, спасшему тебя от смерти.

В 1949 году меня арестовали и отправили в колонию на небольшой срок. Когда я освободилась, немного поскиталась по Одессе и вступила в новую банду. Так и пошло: свобода – зона – свобода. С годами я не обрела новую душу и осталась живым мертвецом: бесплодной женщиной, без родных, без любимого мужчины, без друзей. После изнасилования у меня появилось физическое отвращение к половой жизни. Я спала со многими мужчинами, любовникам говорила ласковые слова, а сама их всех тихо ненавидела. Мне даже тут не повезло!

– Препарат «Старичок» вы спрятали в доме лесника? – спросил Шаргунов.

– На слове ловишь? – погрозила пальцем захмелевшая Часовщикова. – Не пойдет!

– Сара Соломоновна, – вступил в разговор Клементьев, – после лета 1941 года вы не сталкивались с Миколой Прохоренко?

– О, было дело! – оживилась старуха. – Единственный раз в жизни я билась в истерике, губы себе искусала. Меня отрядный врач еле откачал, думал, я умом повредилась.

Часовщикова налила себе полную рюмку, выпила без закуски, закурила.

– Весной 1944 года наш отряд столкнулся с группой повстанцев из ОУН. Отступать было некуда, начался бой. Я с другими женщинами осталась в обозе. После боя бандеровцы отступили, бросив раненых. Тех, кто мог ходить, увели в лес для допроса, остальных прикончили на месте. Командир отряда послал женщин проверить у убитых карманы. Нас всегда после боя посылали за трофеями. Война! Каждый человек все ценное при себе носил. Часы, деньги, золото – все попадалось. У немецких солдат даже шоколадки с амфетамином были. Съешь кусочек, и весь день усталости не чувствуешь. Пока мы были в поле, раненых допросили и закололи штыками.

Когда я вернулась, увидела мертвого Миколу, и у меня случился припадок. Я от отчаяния землю грызла и выла, как мать, потерявшая единственного ребенка. После изнасилования я каждый вечер представляла, что когда-нибудь встречу Миколу и подвергну его зверской казни. Вначале оскоплю, потом сварю заживо, или сожгу, или вырву ему сердце, порежу на куски. Я придумывала для него десятки казней и пыток, и вот, когда этот момент настал, моего самого ненавистного врага просто закололи, как свинью на скотобойне. Единственный шанс поквитаться был упущен навсегда! Если бы я пришла чуть раньше, мне бы его отдали и я могла бы сделать с ним все что угодно.

Часовщикова посмотрела на пустую бутылку, затушила папиросу.

– Труп Миколы я столкнула в овраг. Не захотела, чтобы его тело бандеровцы нашли и похоронили по-человечески. – Она встала, поправила юбку. – Теперь я могу идти?

– Один вопрос можно? – я подал голос. – Сара Соломоновна, тогда, на заводе, почему вы посмотрели на меня с такой ненавистью? Я вам напомнил Миколу? Видел я его фотографию. Не очень-то я с ним похож.

– Видел бы ты себя со стороны! – воскликнула старуха. – Пальчик слесарю перевязал и хвост перед девчонками распустил: посмотрите, какой я герой, крови не испугался! Тьфу! Я на войне столько раненых видела, столько рук и ног перевязала, что тебе и не снилось. Было бы из-за чего гоголем ходить! А как ты себя на заводе вел? На территории – скромный парень, а как только выйдешь на крыльцо, тут же надменное выражение появляется. Я – начальник, власть! Захочу – снова автобус с ментами пригоню, у меня с завода даже корку хлеба никто вынести не сможет! Так что твое сходство с Миколой тут ни при чем.

Клементьев не удержался, засмеялся в кулак. Наверное, он представил, как я по-барски выхожу на крыльцо общежития и гордо задираю подбородок: «Нет главнее меня во всей округе! Как получу старшего лейтенанта, будете мне в пояс кланяться».

– Я пошла? – спросила Часовщикова.

Шаргунов кивнул. Старуха спустилась на первый этаж. Около дежурной части ее остановили оперативники, защелкнули на запястьях наручники, привели в кабинет начальника милиции.

– Я не поняла, что за дела? – со злостью спросила Часовщикова.

Шаргунов достал из пепельницы окурок папиросы, повертел перед собой, показал его Часовщиковой.

– Наш молодой коллега хорошо поработал на месте обнаружения трупа Обедина. Проведем экспертизу, и она подтвердит, что окурки из этой пепельницы и изъятые в бытовке в демонтируемом цехе идентичны. Эти папиросы выкурил один и тот же человек.

– Окурки в пряничный цех могли подкинуть…

– Часовщикова! – перебил ее начальник РОВД. – Вы задержаны за совершение ряда опасных преступлений. Завтра встретитесь со следователем и уже ему расскажете, кто и что вам подкинул.

– Как же слово офицера? – возмутилась старуха. – Вы же поклялись, что не станете… Подонки! У вас нет ничего святого.

– Часовщикова! Срок давности привлечения к уголовной ответственности за ваши похождения в военное время давно истек. О преступлениях, совершенных в этом году, вы нам ничего не рассказали. Я свое слово держу. Записи нашего разговора не было, содержание его останется в этом кабинете. Уведите задержанную!

– У вас же против меня ничего нет! – упавшим голосом сказала старуха.

– Есть! Завтра вы познакомитесь с результатами наших трудов.

Глава 29

В техникум, где училась Мара, прибыла группа психологов и протестировала учащихся второго курса. С Марой работала главный психолог области. Материалы с результатами тестирования она предоставила Шаргунову.

– Вам знаком термин «эротомания»? – спросила психолог.

– В общих чертах, – соврал начальник милиции. Об эротомании он слышал в первый раз.

– У Мариэтты Орловой мной выявлены признаки эротомании, но не психического заболевания с навязчивыми идеями, а психического отклонения в восприятии окружающего мира. Она искренне считает, что если полюбит юношу или взрослого мужчину, то и он обязан полюбить ее и жениться на ней. Сочетание законным браком – непременное условие эротических фантазий девушки. Я думаю, это вызвано обстановкой в семье и ее желанием поскорее выйти из-под родительской опеки. Эротомания, как психическое отклонение, корректировке не подлежит, так как заболеванием не является. Пройдет ли она сама по себе, я не знаю. У нас специальные исследования на этот счет не проводились. Пока дело обстоит так: если завтра Орлова выйдет замуж по большой любви, то вполне возможно, что через месяц она влюбится снова и будет страстно добиваться нового мужчины. В остальном девушка психически здорова. Показания на следствии и в суде давать может.

На другой день, вечером, новый избранник Мары провожал ее домой. У входа в частный сектор дорогу им преградил патрульный автомобиль. Мариэтту и парня доставили в Центральный РОВД, развели по разным кабинетам. Юношу напоили чаем, расспросили об учебе и отпустили домой, чему он был несказанно рад. А с Марой занималась начальник инспекции по делам несовершеннолетних Иванова, уравновешенная опытная женщина.

– Мариэтта, ты знаешь тетю Свету Часовщикову? – спросила она.

– Знаю, – нахмурилась Мара.

– Она же ранее судимая, – размышляя, вслух сказала Иванова. – Сейчас она снова попалась на краже и дала показания, что ее сообщником был твой парень.

– Не может быть! – воскликнула пораженная Мара. – Она все врет! Мой парень ее не знает и даже никогда не видел!

– Я тоже так думаю, – согласилась Иванова. – Но почему Часовщикова дает такие показания? Ты должна нам помочь разобраться в этом деле. Расскажи о тете Свете. Какая она на самом деле?

За своего нового возлюбленного Мара была готова и в огонь пойти, и коня на скаку остановить. Собравшись с духом, она начала сбивчиво рассказывать все, что знала о Часовщиковой. Иванова наводящими вопросами вывела ее на интересовавшие милицию моменты.

Мариэтта в подробностях описала один из своих визитов к Часовщиковой:

– Тетя Света сказала, чтобы я вошла в ее дом, как только она одернет занавеску на окне. Я ждала условного сигнала на улице, замерзла. В гостях у Часовщиковой были трое мужчин. Двух я запомнила хорошо, а третий стоял ко мне спиной, и его лица я не видела.

Мара уверенно опознала в одном из гостей Часовщиковой Лазарева. Обедина она опознала по фотографии.

– У него маленькая родинка на подбородке, – уточнила девушка.

На фотографии родинку видно не было. Допросили лиц, знавших Обедина, и они подтвердили: была у него родинка, совсем крохотная.

– Закон психологии! – сказал по этому поводу Шаргунов. – Женщины лучше запоминают мужчин, а мужчины – женщин.

Не менее ценными были показания Мариэтты о покупке билета на электричку:

– Перед праздниками тетя Света попросила купить ей билет на электричку до Новосибирска. Сказала, что хочет проведать больную подругу. Еще она сказала, что если не успеет вернуться с работы до отхода электрички, то ничего страшного – она обменяет билет на другой день. Я купила билет. Прождала ее до отхода электрички и на другой день отдала билет Часовщиковой.

Следователь вывез Мару на вокзал, где она на месте показала, в какой кассе покупала билет, где ждала приезда Часовщиковой. Получив все необходимые показания, следователь провел очную ставку между Лазаревым и девушкой, в ходе которой они подтвердили, что встречались в квартире Часовщиковой.

В разгар работы с Марой исчезла Часовщикова. Она на целые сутки выпала из поля зрения группы наружного наблюдения. Шаргунов не захотел рисковать жизнью девушки и решил временно изолировать ее. Во время очередного допроса Мары в кабинет вошел врач в белом халате, послушал фонендоскопом грудную клетку девушки и сказал, что она нуждается в срочной госпитализации. С работы привезли отца Мары и поставили его перед фактом: «Сегодня же ваша дочь будет помещена в первую городскую больницу». Отец Мариэтты был умный мужик. Он посмотрел на Шаргунова, на портрет остробородого Железного Феликса и решил, что в кабинете начальника районной милиции устраивать диспут о здоровье дочери не стоит. «Передачки-то ей можно будет носить?» – спросил он.

Мару поместили в палату «люкс» на двух человек. Каждое утро ее осматривал врач, медсестра под видом лекарств выдавала безобидные витаминки. Как-то Мариэтта, быстро освоившаяся в больничных стенах, поспорила с медсестрой, и та вколола ей в ягодицу болезненный витамин Б.

– Будешь себя плохо вести – врач еще уколы выпишет, – пригрозила медсестра.

Мара присмирела и больше с медперсоналом не спорила. После задержания Часовщиковой Мариэтту «выписали». Ее «лечение» обошлось Шаргунову в восстановление водительских прав родственнику главврача больницы и так, по мелочи: кому разрешение на охотничье оружие продлить, кого коньяком угостить.

Прокурор района, ознакомившись с показаниями Мары, арестовал Часовщикову. Шаргунов подал в областное УВД рапорт о том, что его сотрудники раскрыли опасное преступление в Новосибирске. Информация дошла до Москвы. Из столицы в Новосибирск прибыла группа оперативников. Они ознакомились с делом о разбойном нападении на судоремонтном предприятии, допросили Лазарева и Мару. Часовщикова разговаривать с москвичами отказалась.

В конце января 1983 года как гром среди ясного неба грянул приказ министра МВД: «Сотрудниками главного управления уголовного розыска МВД СССР раскрыт ряд преступлений, которые местным оперативникам оказались не по зубам». Уголовное дело по обвинению Лазарева и Часовщиковой передали для дальнейшего расследования в прокуратуру Союза.

Об участии Шаргунова и Клементьева в раскрытии преступлений, совершенных Часовщиковой, в приказе министра не было сказано ни слова. Про меня и речи быть не могло – я участвовал в этом деле на общественных началах, за счет своего личного времени.

На суде Часовщикова вела себя дерзко, ни в чем не признавалась. Дважды пыталась вскочить и выколоть глаза Лазареву, но каждый раз конвоиры успевали усадить ее на место. Во время допроса Орловой Часовщикова перебила девушку:

– Кого вы мне подсовываете? У вашей свидетельницы ума как у недоразвитой макаки!

Мара обиделась на «тетю Свету», всплакнула и повторила показания. С этого момента участь Часовщиковой была решена. Но судью не устраивали мелкие шероховатости в деле. Решив устранить все, даже малейшие неточности и недомолвки, судья в перерыве между заседаниями вызвал подсудимую в свой кабинет.

Конвоиры ввели Часовщикову в наручниках. Судья, пристально посмотрев ей в глаза, сказал:

– Подсудимая! Своим упорством вы ничего не добьетесь. Ваша вина доказана, осталось выбрать наказание. Я склоняюсь к тому, чтобы приговорить вас к высшей мере наказания.

– Женщин не расстреливают! – возразила Часовщикова. – Самое большое, что вы можете мне дать – десять лет лишения свободы.

Присутствовавший при разговоре прокурор подал Часовщиковой Уголовный кодекс:

– Найдите в нем оговорку, что высшая мера наказания к женщинам не применяется.

Часовщикова, весь процесс бравировавшая своим наплевательским отношением к смерти, испугалась. Она поняла, что судья областного суда не шутит и действительно может приговорить ее к расстрелу.

– Я – старая женщина, больная, меня не могут расстрелять, – пробормотала она.

– Я приговорю вас к высшей мере наказания, – сказал судья. – Ваш адвокат напишет жалобу в Верховный суд. Кассационная инстанция заменит вам расстрел на двадцать лет лишения свободы. Сколько вам будет к концу срока? Семьдесят два года или уже семьдесят три? Хороший возраст начать жизнь заново.

Прокурор забрал у подсудимой кодекс. Часовщикова стояла, не зная, что сказать. В голове у нее все перемешалась, от грозящего срока на душе стало тошно.

– Часовщикова! – повысил голос судья. – Посчитаем! Хищение в особо крупном размере, совершенное путем разбойного нападения – раз. Убийство Горбаша – два. Убийство Обедина – три. Убийство бомжа – четыре. Подстрекательство к убийству Крылова – пять! Мне что, по этим обвинениям вас к колонии-поселению приговорить?

– Я нападение на кассира не организовывала, – вполголоса сказала Часовщикова.

– Следователь считает, что именно вы руководили нападением. Вы отрицаете. В судебном заседании вы или молчите, или хамите. Мне каким-то магическим способом надо сделать вывод: участвовали вы в разработке нападения или нет?

– Я дам показания, – прошептала Часовщикова.

– Не надо делать нам одолжение! – вмешался в разговор прокурор. – У нас вполне достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. Мы хотим услышать ваше чистосердечное признание и ответы на все вопросы, которые возникнут у суда. Вы готовы покаяться в содеянном?

На следующем судебном заседании Часовщикова попросила слово и в подробностях рассказала, почему она решила убить Горбаша. Из ее рассказа мне были интересны только несколько моментов.

– Каким образом вы узнали, что Лазарев с сообщниками готовят нападение на кассира? – спросил гособвинитель.

– Я случайно заметила, как двое мужчин крутятся около заводоуправления, что-то высматривают. Понаблюдав за ними, я поняла, что они готовят нападение на кассира. Третий человек в административный корпус не заходил, всегда стоял за углом. Я проследила за мужчинами, вычислила, где они живут. После нападения пришла домой к Лазареву и потребовала четверть похищенного.

– Как к вам в руки попали ампулы с сильнодействующим веществом?

– Они были в кителе Миколы Прохоренко. Специально я ампулы не похищала.

– Где вы хранили ампулы столько лет?

– Все началось с того, что Прохоренков в письме обмолвился: он встретил на улице Горбаша. Я приехала, убедилась, что это именно Горбаш, и решила его убить. Пока обдумывала план мести, вспомнила о препарате. Я спрятала его в то время, когда жила у лесника. Рядом с домом лесника была старинная заброшенная могила. Я отодвинула камень кладки и спрятала препарат под могильной плитой. Ампулы были в герметичной коробочке, похожей на портсигар. За время хранения портсигар местами проржавел, но ампулы были целыми, только немного заплесневели сверху.

– Вы ездили за препаратом на Украину? – уточнил гособвинитель.

– Я рассчиталась с прежнего места работы в Бердске и поехала в Львовскую область. Дом лесника не сохранился. От него остался только фундамент. Могила, где я сделала тайник, заросла. Коробочка с препаратом была на месте.

– Почему вы передали его на хранение Прохоренкову?

– Я опасалась обыска, а он был вне подозрений.

Название «Старичок» в судебном процессе не упоминали из соображений секретности. Создателя препарата Романова в суд не вызывали. Ни прокурор, ни судья происхождением препарата публично не поинтересовались. В материалах суда «Старичок» фигурировал под условным наименованием «Препарат 118-2».

– Подсудимая, – на одном из заседаний обратился к Часовщиковой судья, – вы не опасались, что Горбаш вас опознает и ваш план мести не удастся?

– В первый раз я встретила Горбаша на улице, прошла мимо. Он меня не узнал. Во второй раз специально столкнулась с ним около входа на завод. Горбаш вновь никак не отреагировал на мое появление. Все-таки почти сорок лет прошло с того дня, как он меня выдал бандеровцам! За эти годы я изменилась до неузнаваемости.

Начав давать показания, Часовщикова в подробностях рассказала, как ее насиловали и избивали, как она, босая, шла по ночному лесу. Расчувствовавшаяся секретарь судебного заседания чуть не заплакала, представив, какие испытания выпали на долю девочки Сары. Прокурор, суровый мужчина в годах, заметил в кулуарах суда: