– Выпьем, Андрей Николаевич? – предложил бригадир. – Не побрезгуешь с пролетариатом за одним столом посидеть?
Макарыч разлил водку по граненым стаканчикам.
Я молча поднял стаканчик. Не чокаясь, выпили. Макарыч закусывать не стал, Антип занюхал корочкой хлеба. Прохор Петрович бросил в рот пару орешков.
– Я хочу рассказать тебе о жизни на заводе, – прикурив папироску, начал бригадир. – Советское государство дало нам работу, за что мы ему безмерно благодарны, но вот зарплатой оно нас обделило. Ты знаешь, сколько получает уборщица производственных помещений? Шестьдесят три рубля в месяц. Грузчик – девяносто пять. Слесарь – сто десять. На машиностроительном заводе слесари меньше ста пятидесяти не получают, а у нас, по третьему разряду, на сорок рубликов меньше. Спрашивается, почему такая несправедливость? Почему в машиностроении или химической промышленности зарплаты существенно больше, чем у нас? Слесарь что там, что тут гайки крутит, механизмы настраивает, а на руки получает меньше. Ты никогда не задумывался, почему у поваров такие маленькие зарплаты? Считается, что повар поест на работе, а после смены прихватит с собой продукты, которые остались. Ест повар на законных основаниях, он обязан пробовать суп и котлеты, чтобы не отравить трудящихся. С продуктами немного хитрее. Официально их выносить нельзя, только кто уследит за поваром или кухонным работником? К каждой столовой милиционера не приставишь. Чтобы компенсировать государству расходы на съеденные и унесенные домой продукты, поварам установили самые низкие зарплаты в сфере обслуживания населения.
Макарыч разлил остатки водки в две рюмки – себе и мне.
– На нашем заводе любой работник может съесть булочку или пряник, – продолжил он. – В заводской столовой хлеб на столах бесплатный. Казалось бы, благодать, живи, наслаждайся жизнью, копи денежки на цветной телевизор. Ан нет, на поверку все не так благостно. За каждый кусок хлеба государство недоплачивает, независимо от того, съел ты его или нет. Ты еще не вынес с завода горсть орехов, а с зарплаты у тебя их стоимость уже вычли, потому что государство считает, что ты обязательно что-нибудь сопрешь.
Пока Макарыч разъяснял особенности советской экономики, я обнаружил в своем образовании существенный пробел. Советская власть – это нерушимый союз рабочих и крестьян. Между двумя правящими классами находится прослойка служащих и творческой интеллигенции. А уборщики производственных помещений и грузчики – кто? Пролетариат, что ли? Слесари и электрики – это рабочий класс, а дворник – кто? Если дворник или грузчик не относятся к творческой интеллигенции или крестьянству, то получается, что они пролетарии.
Закончив речь, бригадир выпил, я последовал его примеру.
– Скажи, как жить на девяносто пять рублей, если у тебя семья и двое детей? Чем домочадцев кормить, если ты не можешь с завода вынести причитающиеся тебе продукты? Не мы установили такие правила игры, это государство нам их навязало.
«Государство никого не заставляет менять ворованный шербет на вино», – подумал я, но промолчал.
– Андрей Николаевич, поведай, где мы тебе дорогу перешли? – с едва уловимой угрозой в голосе сказал Макарыч. – За какие грехи ты решил всему заводу трепку устроить? Девять человек оштрафуют! Жрать и так нечего, а тут еще штраф платить!
На диване заворочался Шаляпин. Не вставая с лежбища, пропел густым басом:
– А денег нету, ха-ха!
И вновь уснул.
– Ему бы в опере выступать, – сказал я.
– Кто его, потомственного жестянщика, в оперу возьмет? – ответил кто-то из мужиков.
– Да и поет он только когда на грудь примет, – добавил Прохор Петрович. – Десять лет вместе работаем, я ни разу не слышал, чтобы он трезвый запел.
– Погоди, мужики! – призвал к тишине Макарыч. – Мы же не о Шаляпине собрались поговорить.
– Все верно! – поддержал я бригадира. – Первым делом – самолеты, а Шаляпины – потом. Я внимательно выслушал вас и хочу сказать, что я не хотел в заводские дела вмешиваться. Как говорится, «не плюй в колодец, пригодится воды напиться». Я бы рад не плевать, да вот только Горбаш меня к этой самой водице не подпускает. Он считает, что я один столько хлеба съем, что по магазинам развозить нечего будет. Мне с вами делить нечего, а вот Горбаш…
– Я всегда говорил, – воскликнул бригадир, – что Горбаш не понимает: если ты по-человечески к людям относишься, то и они к тебе никогда задом поворачиваться не будут! Спрашивается, чего он на парня взъелся? Что он, на сто рублей продукции сожрет? Полюбовницу свою на склад устроил…
– Макарыч! – перебил его Антип. – Вяжи базар не по теме!
Прохор Петрович согласно кивнул. Мужики на лавочках промолчали. Бригадир понял, что сболтнул лишнего, и решил закончить разговор.
– Даю тебе слово, – сказал он, – в пятницу заводские ворота для тебя будут открыты.
– Спасибо!
– Осталось решить один небольшой вопрос, – помрачнев, продолжил Макарыч. – Оплату штрафов нельзя отсрочить до получки? Сейчас у людей денег нет, аванс потратили, а штраф все равно платить придется.
Я провел рукой по краю граненого стаканчика. Бригадир понял и отправил мужиков с лавочек подышать свежим воздухом.
– Поступим так!
Я достал из внутреннего кармана протоколы, составленные инспекторами БХСС, демонстративно разорвал их пополам, потом на четыре части.
– Со штрафами вопрос решен. Независимо от того, получу я допуск на завод или нет, платить никому ничего не придется.
– Постарайся послезавтра часикам к трем быть в общежитии, – прощаясь, попросили мужики. – К этому времени мы все уладим.
В пятницу, перед обедом, я сказал начальнику уголовного розыска, что пошел работать на участок, а сам помчался в общежитие. Около четырех часов ко мне заглянула главный технолог хлебозавода Тамара Сергеевна Лысенко, сорокапятилетняя полненькая брюнетка.
– Андрей Николаевич, дорогой вы наш, что же получается: вы месяц в нашем общежитии живете, а на заводе ни разу не были? Так дело не пойдет. Вы просто обязаны познакомиться с производством, попробовать нашей продукции. Скажу вам по секрету: у нас лучшие пряники в Сибири. А какой у нас шербет! Пальчики оближешь.
Глава 6
Советская экономика делилась на две группы предприятий. Группа «А» – производство средств производства (товаров промышленного назначения) и группа «Б» – производство товаров народного потребления.
Группа «А» имела приоритет в экономическом развитии. Ей уделялось основное финансирование, работники группы получали зарплату больше, чем в других отраслях народного хозяйства. Группа «Б» снабжалась по остаточному принципу и не считалась важной отраслью экономики.
Железная дорога относилась к группе «А», хлебокомбинат – к группе «Б». В своей производственной деятельности хлебокомбинат вынужден был подстраиваться под график работы железной дороги.
По какой-то необъяснимой причине сахар на завод поставляли дважды в месяц в субботу, когда штатные грузчики предприятия отдыхают. Сколько ни билось руководство хлебопекарной промышленности, служба грузоперевозок железной дороги на уступки не шла и график поставки сахара менять отказывалась. Выход был найден. На хлебозаводе отдельной строкой финансирования прописали проведение сдельных погрузочно-разгрузочных работ.
На практике это выглядело так. В субботу утром на завод приходил состав, вагон с сахаром отцепляли и оставляли до вечера. Главный технолог Лысенко получала в кассе наличные деньги и шла к месту разгрузки, где ее уже дожидались грузчики. Кому разгружать вагон, решал Макарыч. Как правило, он давал подработать трем-четырем штатным грузчикам и одному-двум человекам со стороны. Сторонними грузчиками были знакомые работников хлебозавода или слесари, желающие заработать на разгрузке вагона.
По окончании работы Лысенко пересчитывала мешки с сахаром и выдавала деньги. Никаких ведомостей о получении зарплаты не составлялось, так как работа оплачивалась по факту разгрузки вагона. Выгруженный сахар развозили по цехам, часть помещали на склад.
В четверг к Лысенко пришел Макарыч и заявил, что если с завтрашнего дня Лаптев не получит свободный доступ на завод, то в понедельник производство встанет, потому что вагон в субботу разгружать будет некому.
Главный технолог без лишних пояснений поняла ультиматум и всю бессмысленность противостояния ему. Работать в выходной день она заставить грузчиков не могла, разгрузка вагонов – дело сугубо добровольное. Привлечь грузчиков со стороны тоже было невозможно: со штатными грузчиками чужаки не стали бы связываться. За штрейкбрехерство можно было пустой бутылкой по голове получить и без денег остаться.
Не откладывая дело в долгий ящик, Лысенко пошла к главному инженеру и потребовала отменить запрет в отношении меня.
– Ни за что! – отрезал Горбаш. – Если мы пойдем на поводу у Лаптева, он нам на шею сядет и ноги свесит. Понятно ведь, откуда уши растут. Он устроил облаву на заводе, и наши слабохарактерные коллеги поддались на его шантаж. Но он зря думает, что такой умный. Я свяжусь с его начальством и доложу, что он тут вытворяет.
– Владимир Николаевич, вы о чем? – изумилась Лысенко. – Что вы скажете начальнику милиции? Что у нас рабочие с завода с пустыми руками не уходят? Если вы берете на себя смелость утверждать, что на заводе бардак с сохранностью сырья, то меня в это дело не впутывайте. У меня никто ничего не ворует, каждый пряник посчитан, каждая булочка на своем месте.
– Тогда давайте объявим субботу рабочим днем!
– В нарушение установленного правительством графика «черная суббота» объявляется только в случае чрезвычайных обстоятельств.
– Так у нас и так ЧП! В понедельник завод может встать.
– У нас половина грузчиков судимые-пересудимые, клеймо ставить негде. Когда надо, они в законах разбираются лучше любого адвоката. Если завтра мы объявим «черную субботу», они на работу не выйдут и петицию в прокуратуру накатают, что мы их трудовые права нарушаем.
– Пошли к директору! – решил Горбаш.
Полубояринов, узнав о сути конфликта, не на шутку струхнул:
– Представьте, что будет, если до райкома дойдут слухи о том, что у нас на заводе грузчики забастовали из-за нарушения трудовых прав. Нас за одно слово «забастовка» из партии исключат, никто не будет разбираться, кто прав, кто виноват.
Директор позвонил на проходную и распорядился, чтобы мне был предоставлен свободный доступ на территорию предприятия.
В пятницу Лысенко пришла лично проводить меня на завод. Она провела меня по заводским корпусам, рассказала о производстве, о технологических особенностях выпечки хлеба и пряников.
В главном корпусе мы поднялись на четвертый этаж, осмотрели варочный цех, прошли в помещение, где сувенирные пряники наполняли начинкой.
– Свежего пряничка попробовать не желаете? – спросила главный технолог.
– Я с детства не ем пряники и не пью молоко. Я даже в детском саду пряники не ел. Когда на Новый год давали подарки, я обменивал пряники на конфеты.
– Так ведь это не простой пряник, а сувенирный! У него коржи вином пропитаны.
Боковым зрением я заметил, как к сломавшемуся механизму подошел слесарь Крюков, снял защитный кожух цепной передачи. Наверное, захотел покрасоваться перед девушками, работавшими на пряничном производстве, показать им свое профессиональное мастерство.
Главный инженер хлебозавода итээровский шик демонстрировал белой рубашкой с галстуком. Слесарь нарядной робой похвастаться не мог, зато продемонстрировать рабочую удаль – запросто. Закинул одним пальцем цепь на звездочку – кто такой трюк повторить сможет? Только что механизм стоял и – оп! – заработал!
Забыв о правилах техники безопасности, Крюков электродвигатель не отключил, рукой приподнял цепь, попробовал надеть соскочившие звенья на звездочку. Первая попытка не удалась. Слесарь взялся за цепь поближе к звездочке, вставил на место. Как только звенья цепи и зубцы звездочки совпали, электродвигатель заработал. Крюков отдернул было руку, но было поздно: зубец подцепил его указательный палец и втянул в механизм. В шоковом состоянии, еще не ощутив пронзающей боли, Крюков рванул руку на себя, посмотрел на изуродованный палец и дико завопил: вместо верхней фаланги торчал жалкий обрубок раздробленной кости.
В первую секунду в цехе никто не понял, что произошло. Но когда у слесаря ручьем побежала с пальца кровь, кто-то пронзительно, как в кино, завизжал.
Крюков заметался по цеху, разбрызгивая кровь по пряникам и по полу. Главный технолог побелела. Женщина у разделочного стола крикнула: «Врача! «Скорую помощь» надо вызвать». Но все в цехе остались на месте, словно оцепенели. В наступившей неразберихе я один сохранил завидное спокойствие. Неспешно, словно каждый день имел дело с травмированными слесарями, открыл сумку Крюкова с инструментами, достал синюю изоленту и крепко-накрепко перетянул верхушку оставшейся фаланги.
– Держи руку вверх, чтобы к ней не было притока крови, – сказал я. – Аптечкой пользоваться бессмысленно, надо «Скорую» вызывать.
Главный технолог повела Крюкова вниз. У варочного цеха к ним присоединился дежурный электрик. Он взял Крюкова под локоть – подстраховал на случай потери сознания.
Я бросил изоленту назад в сумку и с победным видом осмотрел цех. У разделочного стола замерли три девушки и две женщины лет сорока. Все они были в костюмах пекаря, состоящих из просторных белых хлопчатобумажных блуз, брюк и шапочек.
Одна из девушек, худенькая крашеная блондинка, смотрела на меня с нескрываемым восхищением. Еще бы! Я только что на ее глазах спас человека. В мешковатой робе оценить ее фигуру было трудно, но девушка мне понравилась, и я решил познакомиться с ней после окончания смены.
Я уже собрался уходить, но вдруг встретился взглядом с женщиной в синем халате уборщицы и замер, не понимая, что происходит.
«Это что еще за ведьма? – мелькнула мысль. – Какого черта она смотрит на меня с такой ненавистью, словно я только что отрезал палец ее любимому племяннику?»
Внешность незнакомки была примечательной. На вид ей было лет шестьдесят. Среднего роста, очень худая, длиннорукая. Некогда темные волосы поседели, но брови остались черными, густыми, сросшимися на переносице. На подбородке белел давний шрам. Темно-карие глубоко посаженные глаза, лицо морщинистое, губы узкие, плотно сжатые, малокровные.
Еще в школе мне запомнилось, как Зоя Монроз увидела «горящие глаза» инженера Гарина
[1] и влюбилась в него без памяти. Гарин, судя по всему, был парень не промах, если с одного взгляда смог растопить сердце первой красавицы Парижа и отбить ее у самого богатого человека в Европе.
Сколько раз, стоя перед зеркалом, я пытался понять, как сделать взгляд «горящим». Классно было бы: взглянул на девушку – и она твоя! Потренировавшись у зеркала, я приступил к практике и потерпел фиаско. От моих «горящих» глаз девушки в лучшем случае отворачивались, а в худшем переходили в наступление: «Чего уставился?»
Прошли годы, и я понял, что такое «горящие» глаза. Старуха-уборщица прожгла меня взглядом до самого сердца, но не любовью, а лютой ненавистью. Если бы ее взгляд мог быть преобразован в тепловую энергию, от меня бы осталась только кучка пепла.
«Могу поклясться, что я вижу ее в первый раз. Эту ведьму я никогда раньше не встречал».
Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза. Старуха первая прекратила дуэль, но не потому, что не смогла выдержать мой взгляд. Она просто выплеснула внезапно вспыхнувшую ненависть до конца и решила больше не форсировать события, уйти в тень.
Я дождался, пока уборщица отвернется, улыбнулся понравившейся блондинке и вышел из цеха.
«Черт возьми, на этом заводе творится что-то неладное, – подумал я. – Вначале на меня ни с того ни с сего взъелся главный инженер. Потом – старуха. Я просто физически ощутил, как от нее исходила ненависть. Надо будет разузнать, кто эта уборщица и где я мог перейти ей дорогу».
За оставшиеся дни сентября и почти весь октябрь я несколько раз встречал Горбаша на территории завода. Каждый раз он сухо кивал мне и проходил мимо. После нашего единственного разговора мы с ним больше ни словечком не перекинулись.
С девушкой-блондинкой я познакомился, начал за ней ухаживать, о загадочной старухе-уборщице толком ничего не узнал.
Глава 7
В уголовном розыске Заводского РОВД каждая суббота была рабочим днем. Практического смысла в дополнительных рабочих днях не было, зато Вьюгин мог заверить руководство областного УВД, что его подчиненные из кожи вон лезут ради процента раскрываемости. Любое недовольство со стороны инспекторов уголовного розыска начальник милиции легко подавлял одной фразой: «Вы что, уже все преступления раскрыли?»
Практически все субботы проходили по одному сценарию. Утром инспекторы собирались у начальника уголовного розыска на планерку, потом расходились по кабинетам, пили чай, перекуривали и вновь собирались всем коллективом в одном из пятиместных кабинетов. Слово за слово, начинался спор. Обсуждали футбол или хоккей, международную политику, заготовки на зиму, проблемы воспитания детей или какую-нибудь ерунду, не поддающуюся квалификации.
О чем никогда не говорили, так это о раскрытии преступлений. Обсуждение служебных тем в субботу считалось дурным тоном. Примерно в половине двенадцатого мужики скидывались и отправляли в винно-водочный магазин гонца. Бегал за спиртным, разумеется, я как самый молодой член коллектива. В двенадцать часов водку разливали по кружкам, быстро выпивали граммов по сто пятьдесят без закуски и расходились по домам. Мне выпить не предлагали, так как я считался «субботним резервом» – сотрудником, всегда готовым выполнить внезапно свалившуюся работу. Домой в субботу я уходил на полчаса позже остальных.
Рабочий день в субботу приносил больше вреда, чем пользы. Очень редко кто-то из инспекторов брался за бумажную работу, наводил порядок в оперативных делах, печатал справки или отчеты. Раскрывать преступления на участок не выходил никто. Проведя впустую половину выходного дня, инспекторы наверстывали упущенное в рабочее время, благо отследить, где находится тот или другой оперативный сотрудник, было невозможно.
Бессмысленность еженедельной «черной субботы» понимал даже начальник уголовного розыска Зыбин. Проведя развод, он включал транзистор, настраивал канал на развлекательную музыку и до обеда носа не показывал из кабинета, занимаясь неизвестно чем. Возможно, дремал или читал научно-популярные журналы.
В последнюю субботу октября я сидел за своим столом, делал вид, что перебираю бумаги. В этот день покурить и обсудить новости инспекторы собрались в нашем кабинете, так что воздух вокруг меня слоился от табачного дыма – когда разом закуривают шесть мужиков, никакая форточка не справится.
«Зачем нужна эта гнусная показуха? – размышлял я. – Со времен крушения Римской империи известно, что рабский труд не может быть производительным. Любая принудиловка всегда будет натыкаться на скрытый саботаж. Не станет человек даром работать в свой законный выходной».
Мои философствования прервал звонок телефона. Трубку взял инспектор Матвеев, молча выслушал собеседника и вернул телефон на место.
– Андрей! Вьюгин велел тебе до особого распоряжения не уходить.
– Зачем я ему понадобился? – недовольно спросил я.
– Сходи и узнай! – отсек возможные вопросы Матвеев. – Мужики! Андрюха отпадает. Кто за пузырем побежит?
Желающих сходить в магазин не нашлось, так что в этот день инспекторы разошлись по домам трезвые и злые.
Вьюгин вызвал меня около шести вечера. В ожидании его звонка я просидел голодным весь день, выкурил пачку сигарет и выпил весь припасенный на неделю чай. Настроение у меня было отвратительным. Но в приемной начальника милиции я посмотрел в зеркало, изобразил деловой вид и вошел к Вьюгину без признаков недовольства на лице.
Сергей Сергеевич был не один. За приставным столиком сидел Шаргунов, начальник Центрального РОВД. Напротив него стояли початая бутылка коньяка и блюдечко с дольками лимона. Закусывать коньяк чем-либо еще в милиции считалось неприличным. Судя по уровню жидкости в бутылке, начальники успели выпить всего по паре рюмок, но по их раскрасневшимся лицам я догадался, что початая бутылка была в этот вечер не первой.
Я доложил о прибытии, остановился посреди кабинета, ожидая дальнейших указаний.
Разговор начал Шаргунов. Из всех начальников территориальных органов милиции он был самым необычным: матом не ругался, на подчиненных не кричал, но в то же время был требовательным и строгим. Каким-то непостижимым образом Шаргунову удавалось удерживать процент раскрываемости преступлений в самом большом и густонаселенном районе города.
Знакомый инспектор уголовного розыска из Центрального РОВД как-то сказал: «Кто выдержит нагрузку в Центральном, тот выдержит все». Преступлений в Центральном районе совершалось примерно в два раза больше, чем у нас. Многие из них попадали на контроль к руководству горкома партии, а партия ошибок и нераскрытых преступлений не прощала.
Каждый день Шаргунов ходил по лезвию ножа, рисковал карьерой, но вот что удивительно: коллектив работой не насиловал, рабочей каждую субботу не объявлял.
Еще одна примечательная деталь: одевался Шаргунов как интеллигент, а не как начальник милиции. Когда я летом приходил устраиваться к нему на работу в обмен на жилье, то подумал, что он, в безупречно сидевшем гражданском костюме, больше похож на институтского профессора, чем на полковника милиции.
– Рассказывай, – обратился ко мне Шаргунов, – зачем ты забросил шербет на крышу? Кто тебя научил вещественные доказательства от следственных органов скрывать?
По легкой улыбке Вьюгина я понял, что беседа предстоят неофициальная и мне не надо оправдываться перед Шаргуновым.
– Участковый проболтался? – спросил я первое, что пришло на ум.
– Участковый? – «удивился» Шаргунов. – Да ты, как я вижу, еще молод и зелен, а Сергей Сергеевич нахваливает тебя, говорит: «Перспективный сотрудник! Цепкий, с нестандартным мышлением». Запоминай! Все тайное становится явным. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Сейчас ты поговоришь с нами, выйдешь в коридор и тихо так, одними губами, скажешь: «Вот ведь козлы! Это я из-за них свой законный выходной в пустом холодном кабинете просидел. Они вон коньячок попивают, а я весь на нервах, жду, когда Вьюгин соизволит вызвать». Недели не пройдет, как Сергей Сергеевич тебя спросит: «Ты кого «козлом» в прошлую субботу называл?» У тебя дар речи пропадет. Твоих слов ведь никто не слышал, так откуда же начальник все узнал? Запоминай! В милиции даже у стен есть уши. Так что не надо моего участкового во всех смертных грехах обвинять.
– Болтливость вроде бы не смертный грех, – заметил Вьюгин.
– Давай у него спросим! – показал на меня Шаргунов. – Он ведь умный, в этом году Высшую школу милиции окончил. Это мы с тобой в гражданских институтах штаны просиживали, а он – профес- сионал!
Я посмотрел на Вьюгина. Начальник кивнул: отвечай!
– Болтливость не смертный грех, – начал я. – Стукачество – грех, а болтливость – порок. Теперь о шербете. Главный инженер хлебокомбината Горбаш был чистоплюем. Если он на заводе в лужу нечаянно наступал, то, войдя в цех, тут же ветошью обувь протирал, а вернувшись в кабинет, до блеска ботинки надраивал. У него на костюме никогда ни пятнышка не было. В тот день, когда обнаружили тело Горбаша, костюм его был без следов известки или раствора. Спрашивается, как он козлы в теплоузел занес и не испачкался? Носки ботинок у Горбаша были потертыми, как если бы его бесчувственного тащили под руки, а ноги бы волочились по асфальту. Одна работница ночной смены рассказывала подругам, что той ночью выходила покурить на свежий воздух и видела, как двое мужчин вели под руки третьего, сильно пьяного. Она еще подумала, что мужики пошли не туда: не к воротам, а в сторону забора у булочного цеха. Она не стала им ничего говорить и вернулась в помещение.
– С пьяными не захотела связываться? – уточнил Вьюгин.
Я кивнул и продолжил:
– Когда я осматривал следы на полу в теплоузле, обратил внимание, что их слишком много для одного человека. На мой взгляд, в помещение заходили двое или трое. Двое установили козлы и наследили вокруг. Потом зашел Горбаш, не останавливаясь, забрался на подставку и выбил ее из-под ног. Или ему помогли избавиться от нее. Все зависит от экспертизы, но, как я помню, на месте происшествия судебный медик сказал, что странгуляционная борозда одна, следовательно, Горбаш повесился сам.
– Ты противоречишь сам себе, – возразил Шаргунов. – То у тебя толпа народа заходит в теплоузел, то Горбаш сам вешается.
– Он мог попросить друзей принести козлы, а потом вздернуться. Хотя это маловероятно. У Горбаша на заводе друзей не было, да и туфли потерты! Смахивает на то, что ему помогли в последний раз по заводу прогуляться. Но тут все от борозды зависит.
– Вернемся к шербету, – предложил Шаргунов.
– Горбаш никогда бы сам не украл шербет. Руководство завода к продукции не притрагивается – это закон. Тем более ему незачем нести шербет к месту самоубийства. Сладость принес кто-то из тех, кто устанавливал козлы, либо потом, уже ночью, вел главного инженера под руки. Как бы то ни было, присутствовавшие в теплоузле неизвестные мужчины хотели, чтобы на шербет обратили внимание и начали выяснять, откуда он взялся и кто его принес. Я лишил их этой возможности. Если Горбаш покончил жизнь самоубийством, то в моем поступке нет ничего противозаконного. Если ему помогли повеситься, то пусть преступники голову ломают, куда делся шербет, почему на него никто не обратил внимания.
– Странный ты малый! – пожал в недоумении плечами Шаргунов. – Если ты счел, что на заводе произошло убийство, то почему не взял следствие в свои руки?
– Как бы я это сделал, если сотрудники Центрального РОВД шикали на меня, как на бездомного пса? Не прогнали и то ладно.
«Да и район не мой!» – хотел добавить я, но промолчал.
– Тебя послал на место происшествия Полубояринов, – вступил в разговор Вьюгин. – Он про шербет что-нибудь говорил?
– Директор был в недоумении: зачем Горбаш перед самоубийством принес шербет? Полубояринов решил, что шербет у ног главного инженера – это намек, только не понял, на что.
– Так, дай-ка подумать! – Шаргунов достал пачку кишиневского «Мальборо», повертел в руках, достал сигарету. – С год назад был я на хлебозаводе. Полубояринов меня по цехам провел, показал производство. Шербет, как я помню, делают в варочном цехе.
Начальник Центрального РОВД постучал пальцем по крышке стола, словно приказал мыслям выстроиться в ровную цепочку.
– Завпроизводством была симпатичная женщина, лет так тридцати. Она мне с собой хотела кулечек орехов дать, но я отказался.
Шаргунов посмотрел мне в глаза.
– Ты ничего не хочешь про нее рассказать?
– Мать-одиночка, живет со мной на одном этаже. Зовут Татьяна, но она не завпроизводством, а технолог прянично-кондитерского производства.
– О, вот она, суть! – обрадовался Шаргунов. – Как только в деле появляется женщина, так тут же все события смотрятся в другом свете. Твою Татьяну бы взгрели, если бы шербет нашли?
– Она не моя, – резко возразил я.
– Не цепляйся к словам! Твоя – не твоя, какая разница! Что ты насупился, словно я тебе мораль собрался читать? Я что, по-твоему, в общежитии не жил, не знаю, какие там нравы? Она тебя по-соседски попросила детскую кроватку починить, ты зашел на минутку и остался до утра. Прошло немного времени – главный инженер вздернулся. Если бы у его ног нашли шербет, то с вопросами бы к кому пошли? К Татьяне. «Твой шербет? При каких обстоятельствах его украли? Что еще у тебя воруют?» Зачем тебе соседку подставлять? Вот ты и забросил вещественное доказательство на крышу, помог симпатичной женщине выйти из щекотливого положения.
– С шербетом – все? – спросил Вьюгин. – Если вас со стороны послушать, то вы не висельника обсуждаете, а кражу сладостей на заводе.
– Еще пара вопросов. Шербет свежий был или его крысы успели покусать?
– Свежий или нет, я сказать не могу. Холодно было, шербет успел окаменеть, но с виду был чистый, без плесени. Крыс на заводе нет. Не знаю, чем их отпугивают, но ни мышей, ни крыс даже на складах нет.
– Кто мог украсть шербет?
– Украсть – никто. Взять, как причитающуюся тебе продукцию, могли слесаря или электрики, обслуживающие варочный цех. Потом они могли выменять шербет на что угодно. Если вы хотите проследить, через сколько рук прошел этот брусок, то ничего не получится.
– Чутье мне подсказывает, что в этом шербете что-то есть, – сказал Шаргунов, – но что – не пойму. Ладно, поедем дальше! Почему Горбаш был без верхней одежды?
– От административного корпуса до любого цеха три минуты ходьбы. Одеваться смысла нет.
– Работница ночной смены подтвердит, что видела троих мужчин?
– Нет. Побоится с мужским коллективом завода отношения портить.
– Откуда в теплоузле появились козлы?
– Я ненавязчиво расспросил мужиков, никто не мог вспомнить, где они стояли: или на улице около булочного цеха, или на входе в демонтируемый пряничный цех. Осенью ремонтных работ на заводе не было, так что козлы были никому не нужны.
– М-да! – Шаргунов вновь постучал пальцами по столу, подумал и сделал вывод: – Мы ходим впотьмах! Лаптев видит одну картину, мы – другую. Надо свести половинки в целое. Дополним твой рассказ небольшой деталью: у Горбаша на спине и ягодицах обнаружены ссадины и царапины. Обрисуй картину преступления в новом свете. Сможешь?
– Вы думаете, что его убили? Понял – не то спросил. Если у Горбаша были ссадины, то я думаю, было так. Двое мужчин с наступлением темноты принесли в теплоузел козлы. Потом они взяли Горбаша под руки и повели вдоль булочного цеха. Часть пути он шел сам, часть – они его волокли. Если бы они его тащили всю дорогу, то у Горбаша бы все носки туфель стерлись. В теплоузле один человек залез на козлы, второй в это время поддерживал главного инженера в вертикальном положении. Потом мужчина на козлах подхватил Горбаша, дал возможность сообщнику залезть наверх. Вдвоем они затащили инженера на козлы, накинули на шею петлю, очистили пиджак и брюки от известки и столкнули подпорку. Когда я осматривал тело в петле, следов известки на одежде Горбаша не было.
– У главного инженера были на заводе враги?
– Его никто не любил. Но чтобы убить? Я не представляю, кто бы мог это сделать.
– Представь, что главный инженер – это ты. Что бы ты мог украсть с завода? Про булку хлеба или мешок муки не рассказывай, за это не убивают.
– Ничего! Рядом с нами стоит винзавод. Если выпустить тысячу бутылок неучтенного вина, то их можно продать в сельской местности, а у нас что можно выпустить из неучтенного сырья? Хлеб? Куда его потом девать?
– С вином идея интересная, – похвалил Вьюгин. – Для тысячи бутылок портвейн или плодово-ягодное вино ты найдешь, а где пустые бутылки достанешь? Свой пункт приема стеклотары откроешь?
– Давайте я немного повеселю вас! – предложил Шаргунов. – Когда я был заместителем по оперативной работе, послали меня на курсы повышения квалификации. Скукотища! Криминалистика, оперативно-разыскная деятельность, право, процесс – все сидят, зевают, носами клюют. Начинается лекция по судебной бухгалтерии. Преподаватель рассказывает новые методы хищения в строительстве и на производстве. Вы бы видели, какое оживление наступило! Сна – как не бывало! Все стали конспектировать, что и где можно украсть так, чтобы никто не заметил.
– Ну что, перейдем к делу? – спросил Вьюгин.
– Андрей, тебя, как проверенного товарища, мы решили привлечь к очень необычному делу. Горбаша убили, но в заключении судебно-медицинской экспертизы будет сказано, что он покончил жизнь самоубийством. У нас есть прямые доказательства его насильственной смерти, но в конце года я не хочу показатели портить. В то же время мы не можем оставлять убийц безнаказанными. Мы с Сергеем Сергеевичем посоветовались и решили пойти нестандартным путем. Я подпишу материал по самоубийству, а ты займешься розыском преступников. К убийству Горбаша наверняка причастны работники хлебокомбината. Ты живешь на территории завода, всех знаешь, детские кроватки чинишь, так что тебе и карты в руки! Будешь нашим секретным агентом.
– Будешь расследовать это убийство без отрыва от производства, – вставил важное уточнение Вьюгин. – Производство – это твоя основная работа, а раскрытие Горбаша – общественное поручение, что-то вроде задания сделать стенгазету к седьмому ноября. Справишься?
От оказанного доверия адреналин в крови подпрыгнул до максимального уровня, сердце заколотило в грудь, словно хотело выйти наружу и отрапортовать: «Найду убийц! Ночами спать не буду, но разоблачу гадов!» Но природная осторожность не дала распустить хвост как у павлина. Пообещать можно все что угодно. Как потом оправдываться, если ничего не получится?
– Приложу все усилия, – заверил я, ничего конкретно не обещая.
– Завтра поедешь в морг, встретишься с экспертом Иваном Романовым. Он введет тебя в курс дела, расскажет о возникших подозрениях. Потом позвони по этому телефону и договорись о встрече с доцентом Павлом Романовым, отцом эксперта. Они оба будут предупреждены о твоем визите.
– Андрей! – перебил Шаргунова мой начальник. – То, что тебе расскажет Романов-старший, не должен узнать никто ни при каких обстоятельствах. Иначе мы все будем иметь бледный вид.
– Погоди, не запугивай парня раньше времени! – остановил Вьюгина Шаргунов. – Там все еще вилами на воде писано. Получим подтверждение, тогда и думать будем, как из этой истории выпутаться. Андрей, ты про морг все понял? Выспишься, поешь – и за работу! О ходе следствия будешь докладывать или Сергею Сергеевичу, или Клементьеву. Если понадобится моя помощь, звони в любое время.
– Ну все, иди! – велел Вьюгин и пересел за приставной столик допивать коньяк.
Мне к застолью присоединиться не предложили.
Глава 8
Вернувшись в кабинет, я посмотрел на время – восемь вечера! Я пробыл у Вьюгина почти два часа. Все мои планы на субботу полетели псу под хвост. Но это еще полдела. Завтра будет хуже во всех отношениях. Еще в начале недели я договорился с Ларисой о встрече в воскресенье. Кто бы знал, что Вьюгин отправит меня в морг именно в воскресенье! Черт возьми, что за жизнь! Вместо прогулки с хорошенькой девушкой придется посетить патологоанатомическое отделение судебно-медицинской экспертизы, не самое веселое место в городе.
Лариса Калмыкова была той самой худенькой блондинкой, которая с восхищением смотрела на меня во время инцидента с Крюковым. Ей было двадцать лет, проживала она с матерью в другом конце города. Об отце я ничего не слышал. Подозреваю, что мамаша Ларисы нагуляла дочь в студенческие времена.
Окончив кондитерское училище, Лариса второй год работала на хлебокомбинате, в цехе по производству пряников. Руководство завода ее не ценило, перебрасывало с места на место: с сувенирных пряников – на ванильные, с начинки пряников – на разделку коржей. По специальности ей работать не довелось, так как в кондитерском цехе, где изготавливались торты, коллектив был устоявшийся и в пополнении не нуждался.
Лариса была вызывающе крашеной блондинкой с волосами светло-желтого цвета до плеч. Моя мать искренне считала, что только развратницы красят волосы в такой цвет. Увидев Ларису в первый раз, она чуть в обморок не упала. Для нее это был шок: «В городе тысячи хорошеньких девушек, а сын связался с самой настоящей проституткой, падшей женщиной». Реакция родителей меня позабавила, но не более. Мне было безразлично, что мать и отец думают о девушке, с которой у меня развивались интересные отношения, но кое-какие выводы я все же сделал и с Ларисой к родителям в гости больше не заходил.
В тот день, когда Крюков сунул палец в работающий механизм, я с понравившейся девушкой встретиться не мог. На другой неделе тоже ничего не получилось. Я уже стал забывать о ней, но, видно, высшие силы, следящие за нами с неба, решили, что знакомство должно состояться.
Как-то после дежурства я зашел пообедать в заводскую столовую. В очереди встал за Калмыковой, потом мы, не сговариваясь, сели за один столик. Под монотонный шум толпы и выкрики поварихи на раздаче мы договорились о встрече.
После работы я проводил Ларису до остановки и был вынужден попрощаться – в автобус она села одна, хотя я был готов сопровождать ее до дома. Как оказалось, Лариса не хотела раньше времени показываться со мной во дворе, полном скучающих старух на лавочках. Им, старухам, только дай повод – они целый месяц тебе косточки перемывать будут: «Вот ведь вертихвостка! Полгода назад с другим парнем гуляла, а теперь этого где-то подцепила. Чем ее прошлый не устроил? Куда, спрашивается, мать смотрит?»
Первая неудача не смутила меня. В наступившие выходные я выкроил время и встретился с Ларисой в оговоренном месте. Погода стояла чудесная. Мы немного прогулялись по набережной, сходили в кинотеатр, где показывали какую-то откровенную ерунду про любовь медсестры и молодого инженера, заглянули в кафе-мороженое.
С наступлением темноты Калмыкова захотела улизнуть, оставив меня на остановке, но не тут-то было! Я поехал провожать ее. В подъезде она не сопротивлялась, не стала строить из себя недотрогу. Как только я обнял ее и наши губы соприкоснулись, Лариса прижалась ко мне и забыла, что минуту назад рвалась домой. Что сказать? Целовалась она классно. Зря, что ли, в ПТУ училась?
С того вечера наши отношения стали стремительно развиваться, но как-то странно, словно мы играли в загадочную игру «Нет общежитию!». Я, владелец собственной комнаты, никак не мог заманить Ларису в гости. Она наотрез отказывалась идти в общежитие, хотя наши отношения ни для кого на заводе не были секретом. Если бы она уступила и перешагнула порог моего скромного жилища, я бы в момент все устроил, и мы бы перешли на новый уровень отношений: от поцелуев в подъездах и на лавочках в парке до регулярных встреч в будущем семейном гнездышке.
В начале октября игра в «запретное общежитие» мне надоела. В пятнадцать лет целоваться по подъездам романтично, в двадцать два года – глупо. Лариса поняла, что наши отношения близятся к закату, и предложила встретиться у нее дома, в воскресенье, пока мать будет навещать родственников.
Наша первая близость была скоротечной, но устроила обоих. Лариса, кстати, оказалась не такой уж худой, как выглядела в просторном костюме пекаря на голое тело.
Следующая наша интимная встреча прошла там же, но времени у нас был – почти весь день, и мы могли предаться любви, не прислушиваясь к шагам на лестничной клетке. В это воскресенье мы договорились сходить в кинотеатр на фильм с участием Андрея Миронова, но не судьба! Инженер Горбаш испортил нам выходные…
Я хлопнул себя по карманам, поискал сигареты, но не нашел. В ожидании вызова к начальнику я незаметно для себя выкурил всю пачку. Не теряя времени, я оделся и помчался в ближайший гастроном. За сигаретами успел, со спиртным, конечно же, пролетел.
После разговора с Шаргуновым и Вьюгиным меня переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, мне было оказано большое доверие. Я не помню, чтобы кому-то из сотрудников милиции поручали расследовать преступление в частном порядке, негласно, словно разведчику, внедренному в стан врагов. Мне предоставлялась полная самостоятельность. Если я справлюсь с заданием, мой рейтинг в глазах руководства взлетит.
С расследованием убийства Горбаша все было в моих руках. Сможешь раскрыть преступление – молодец, провалишь задание – бездарь. Дополнительная нагрузка, без сомнения, поглотит почти все мое свободное время. Ну и черт с ним! Зато какой азарт – выйти на тропу войны с неведомым противником и победить его! Игра стоит свеч. В то же время новое задание заморозит всю мою личную жизнь. Если бы Лариса не упрямилась и согласилась встречаться в моем общежитии, то проблем бы не было, а мотаться на другой конец города времени у меня не будет.
Для разрешения этого противоречия мне захотелось выпить, поболтать с кем-нибудь, а потом остаться одному и поразмышлять, что делать дальше. Если бы в гастрономе продавали спиртное, то я, не задумываясь, взял бы бутылку и поехал бы в общагу. Но время торговли горячительными напитками истекло! Кто-то в правительстве, а вернее, в окружении Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева Л. И. решил, что страна спивается и торговлю алкоголем надо ограничить.
Удавку на шею трудовому народу решили набросить, изменив режим работы винно-водочных отделов. Теперь они были открыты только с 11 до 19 часов. Для кого такой график работы был сделан, совершенно не понятно.
К примеру, рабочий на заводе трудится у станка с девяти часов утра и до шести вечера. По дороге на работу он купить бутылку не сможет, а после работы может не успеть до закрытия магазина. По воскресеньям и праздничным дням винно-водочные отделы не работали. Чтобы выпить-закусить в «красный» день календаря, спиртное надо было покупать заранее. А где его купишь, если магазины закрываются, когда весь народ еще толпится на остановках?
Зато бездельникам всех мастей было раздолье! Перед открытием магазина они уже кучковались на входе, сбрасывались, переругивались. К обеду бичи и фальшивые инвалиды напивались, отсыпались в притонах и вечером снова собирались у входа в магазин. Я не раз слышал, как мужики, не успевшие за бутылкой, материли родную партию и советское правительство: «Для нас, для работяг, ничего не хотят сделать, а для этих сволочей – все!»
…На улице заметно похолодало. Мокрый снег сменился пронизывающим колючим ветром. Город опустел. Только я, как бездомный философ, стоял посреди тротуара и размышлял, что делать дальше. Поехать к Ларисе и сообщить, что завтра ничего не получится? Как честный человек, я должен был сделать именно так. Но – время! Пока я до нее доеду, будет уже десять вечера. В этот час тревожить субботний отдых хозяев, мягко говоря, неприлично. К тому же мать Ларисы! Вот кто невзлюбил меня с первого взгляда. Даже нет, не так. Еще перед нашей первой встречей она была настроена против меня.
Как ни удивительно, но мать Ларисы считала, что я не пара ее дочери. Рассуждала она примерно так: «Дочке двадцать лет, наверняка она уже о замужестве подумывает. Чтобы Лариса не наделала ошибок, как я, в молодости, вопрос выбора жениха нельзя пускать на самотек. Всех потенциальных кандидатов в зятья надо просеять через крупное сито и отобрать того, кто будет ей верным мужем и опорой в старости».
Мать Ларисы, работавшая плановиком на машиностроительном заводе, желала видеть рядом с дочерью красивого молодого человека, умного, перспективного, из приличной семьи. «Приличной» в данном случае означало – «богатой и влиятельной». Когда я узнал, в чем причина предвзятого отношения ко мне, то от изумления едва не лишился дара речи. Хорошо, что в этот момент ее матери не было рядом, а то бы я не удержался и спросил: «Если вам нужен жених из богатой семьи, то какого черта ваша дочь пошла в ПТУ? Отправили бы ее в самый престижный институт города. За пять лет учебы она бы присмотрела паренька из золотой молодежи, познакомилась бы с ним и сочеталась бы законным браком. Только вот одна загвоздочка есть. Как отнесутся родители принца на белом коне к вашей дочери? Внешность у нее средненькая, семья неполная. У мамы в кошельке денег до зарплаты едва хватает. Зачем такая сноха нужна директору завода или заведующему плодоовощной базой? У советской элиты свои требования к избранницам. Пэтэушницу они даже на порог не пустят, чтобы родословную не портить».
«Что делать-то, черт возьми? Рискнуть и поехать к Ларисе? Сейчас почти девять, автобусы ходят через раз. Доехать до нее я, пожалуй, смогу, но как назад добираться? Через весь город пешком топать, воспаление легких зарабатывать? С другой стороны, обидится подруга, разговаривать не будет. Придется подмазываться к ней, прощения просить. Доверюсь-ка я воле богов – кину жребий!»
Я достал трехкопеечную монетку, подбросил. Выпала решка, что означало «надо ехать». Но я был материалистом и прекрасно понимал, что боги могут быть заняты в этот субботний вечер и попытку стоит повторить. Второй раз выпал орел, и я с чистой совестью поехал к себе в общежитие.
По дороге дал знать о себе желудок. От голода меня начало подташнивать, в боку закололо.
«Где бы поесть, а еще важнее выпить? – стал прикидывать я. – Пока доеду до общаги, все магазины будут закрыты. Да и что я куплю в гастрономе? Кусок колбасы по 2 рубля 20 копеек? Ага, так он меня и ждет. Колбасу раскупили к обеду, сейчас мясные прилавки пустые. Кстати, говорят, что у этой колбасы есть название, но его никто не знает. На всех ценниках написано «Колбаса 2 р. 20 коп.» – и все. Есть еще такая же колбаса, но с кусочками жира. Ее никто не любит. В детстве я выковыривал из этой колбасы жир и только тогда ее ел. Глупый был, жизни не знал! Сейчас бы один навернул половину палки, да только где ее взять?»
Скудность моего питания и зависимость от столовых исходила от моего неумения готовить пищу. До поступления в Школу милиции меня кормили родители, потом – государство. Необходимости учиться готовить не было. Начав, во всех отношениях, самостоятельную жизнь, я с некоторым удивлением обнаружил, что мои кулинарные способности ограничиваются яичницей, традиционным блюдом холостяков. Еще я мог сварить пельмени или пожарить нарезанную кусочками колбасу. На этом, пожалуй, все… Нет, есть еще блюдо, которое я смогу приготовить – суп из пакетов. Еда – так себе, несытная и безвкусная, но после голодного дня сошла бы и она, если бы не одна проблема: у меня не было ни супа в пакетах, ни кастрюли, где бы его можно было сварить. Сковородка есть, а кастрюли нет. Холодильника тоже не было, хотя я давно запланировал начать откладывать деньги на его покупку.
«На заводе голодным не останусь, – решил я, – надо только точно высчитать время, когда вторая смена соберется на перекус. Плохо, что остальные цеха днем не работали. «Комната отдыха» слесарей наверняка будет закрыта, так что с халявным спиртным я пролетаю. Или нет? Иногда слесари, обслуживающие хлебопекарный цех, заносят в подсобку литр-другой вина, чтобы выпить после смены. Чего гадать! Пока не попаду на завод, не узнаю».
Желание выпить усиливается на голодный желудок. Если на выходе из райотдела мне хотелось просто выпить, то теперь это желание стало нестерпимым.
«К черту Горбаша, морг и Вьюгина! Я что, не человек, что ли? После суматошной недели имею право выпить кружечку-другую, тем более что с Ларисой так нехорошо получилось. Стресс нельзя накапливать, его надо сбрасывать в хорошей компании. Сколько я уже к спиртному не притрагивался? Недели две, не меньше. Сегодня надо выпить и привести нервную систему в порядок».
Разжиться спиртным можно было не только на заводе, но и в общежитии. Тут все зависело от синусоиды настроения жильцов. Если она была в нижней точке, то общага словно вымирала: все прятались по комнатам, не шумели, не врубали магнитофоны на всю мощь. Если синусоида шла вверх, то в какой-нибудь комнате обязательно пьянствовали. Движение синусоиды зависело от суммы накопленной тоски. Молодежи в общаге заняться нечем, наступает скука, синусоида движется вниз. Как только она достигает дна, кто-нибудь предлагает соседям по комнате выпить. Дальше развитие событий зависит от множества факторов, главный из которых – девушки. Тоска по зря потраченной девичьей молодости и отсутствие «нормальных» парней (женихов) в общежитии сжимается в невидимый сгусток, достигает критической массы и взрывается, как начиненная плутонием атомная бомба.
В такой день синусоида может стартовать вертикально вверх, и тогда вся общага «стоит на ушах», ни одного трезвого в коридоре не встретишь. Высчитать, в какой день все общежитие уйдет в загул – невозможно. На моей памяти как-то в четверг синусоида достигла пика, и в пятницу на работу жильцы общежития вышли чуть живые.
Приехав домой, я прошелся по общаге. Так и есть, сегодня постный день, все по норам сидят! Даже на кухне – ни одного человека. Девушки уже приготовили еду и разбрелись тосковать по комнатам. А, бывало, идешь мимо кухни – кто-нибудь из девчонок позовет к себе картошки жареной поесть.
У двери Татьяны Маркиной я сбавил ход, пошел чуть ли не крадучись, благо никого в коридоре не было. Из комнаты донесся вынужденный, даже вымученный женский смех. Татьяна всегда смеялась так, когда к ней на выходные приезжал любовник. Видно, по части шуток он был туповат.
«В кои веки я бы зашел к Татьяне в гости и остался бы у нее хоть до утра, хоть на всю жизнь, – с какой-то необъяснимой злостью подумал я. – Но нет! Этот хряк-дальнобойщик уже на месте. Еще ни одного выходного не пропустил. Спрашивается, если он хочет на ней жениться, то зачем резину тянет? Переселился бы к ней, и делу конец».
Поняв, что в общежитии ловить нечего, я не стал дожидаться перерыва в работе второй смены и пошел на завод. Чтобы пройти через вахтершу, надо было соблюсти определенные приличия. Просто так поздним вечером на территорию хлебокомбината я попасть не мог, а вот в душ – пожалуйста, в любое время дня и ночи. Символом того, что я направился принимать водные процедуры, было накинутое на шею полотенце.
В подсобном помещении хлебопекарного цеха было пусто: вся смена находилась на рабочих местах. На плитке стояла сковорода, прикрытая алюминиевой крышкой. Я заглянул внутрь и тут же ощутил спазмы желудка – до того мне захотелось немедленно, никого не дожидаясь, поесть.
«Желудок дороже всего! – решил я. – Съем чужую яичницу – не обеднеют, новую пожарят».
Я взял ложку и прямо со сковороды все съел, кусочком хлеба промокнул расплывшийся желток, очистил сковороду от масла. Теперь можно и домой идти! Чай я и у себя попью. О, нет, а завтрак? Я отрезал толстый ломоть хлеба, густо посолил его, сунул сырое яйцо в карман и только тогда пошел домой.
В комнате я еще раз прислушался к общежитию. Тишина, словно все легли спать после просмотра телепередачи «Спокойной ночи, малыши!».
«На той неделе рванет, – подумал я. – Тоска в общаге ощущается просто физически. Сегодня, наверное, синусоида достигла дна».
Заняться мне было абсолютно нечем. Все свои книги я перечитал не один раз, новых достать пока не смог. Телевизора или магнитофона у меня не было, в гости сходить было не к кому. Покурив перед сном, я лег спать и быстро уснул.
Ночью мне приснился сон, вернее, в спящем состоянии я увидел реконструкцию реальных событий.
Август. Мы с братом стоим у входа на завод. Юрий в тот день помог мне перевезти от родителей часть вещей. Распахнулась дверь, из проходной вышел Горбаш, увидев нас, на секунду замер и повернул назад. Тогда я не очень-то обратил внимание на его странное поведение, а во сне словно разбил на кадры движения главного инженера и отчетливо понял, что Горбаш чего-то испугался, столкнувшись с нами у проходной.
«До этой встречи я Горбаша никогда не видел, – подумал я во сне. – Юра? Вряд ли. Он даже не знал, где хлебозавод находится. Горбаш определенно испугался нас, но быстро взял себя в руки, а потом… Во время нашего единственного разговора в его кабинете Горбаш держался надменно, даже презрительно. Успел успокоиться и продумать линию поведения? Версия хорошая, только бестолковая. Между мной и главным инженером ничего не было, и до встречи на проходной он вряд ли знал о моем существовании. Так чего он испугался в тот жаркий августовский день?»
Глава 9
В воскресенье под утро пошел легкий снежок, предательски замаскировавший лед на дорогах. Идти по городу стало так же опасно, как по минному полю. В любой момент можно было поскользнуться и переломать руки-ноги. Сибирский экстрим! Хочешь пройти из пункта А в пункт Б – научись ходить как паралитик, подволакивая ноги, выверяя каждый шаг.
До морга я добрался без приключений. Эксперт Иван Романов ждал меня в своем кабинете. На вид ему было лет сорок, так что его отцу будет никак не меньше шестидесяти пяти.
Романов-младший не был настроен на долгий разговор. Он поминутно посматривал на часы, давая понять, что в выходной день у него есть более важные мероприятия, чем беседа с сотрудником милиции.
– Мой отец, – начал эксперт, – по большому счету не практикующий медик, а кабинетный ученый. Сейчас он почти отошел от дел, но, чтобы не потерять квалификацию, приходит иногда в морг, вскрывает бесхозные трупы. Еще он преподает в мединституте, но это к делу не относится. Итак, что у нас по существу? В начале октября отец пришел после обеда, выбрал труп старика-бомжа, вскрыл его и так увлекся, что я еле выпроводил его из прозекторской в конце рабочего дня. Через три дня пришли результаты образцов тканей и органов бомжа. Отец вызвал меня на разговор и сказал, что бездомный бродяга умер от воздействия вещества с условным наименованием «Старичок».
– «Старичок»? – удивился я. – Никогда о таком препарате не слышал.
– Если бы не отец, я бы о нем тоже не знал. Мой папа – один из разработчиков «Старичка», вот и усмотрел в случайном трупе следы его воздействия. Как у вас с химией? Вам о чем-нибудь говорит…
Он назвал длинную формулу, красивую и загадочную, как заклинание тунгусского шамана. Из всего сказанного я уловил только одно знакомое слово – «гидрохлорид».
– Гидрохлорид – это смесь хлорки с водой? – не надеясь на удачу, уточнил я.
– М-да, тяжелый случай, – понял уровень моих познаний Романов. – Ну что же, опустим теоретическую часть и займемся практикой. Как у вас с познаниями в судебной медицине?
– Гораздо лучше. Я без посторонней подсказки могу определить степень опасности для жизни и здоровья при проникающем или непроникающем ранении живота.
– Уже лучше, – похвалил эксперт. – Какую роль выполняет центральная нервная система, вам объяснять не надо? Вижу-вижу, что знаете, но кое-что напомню. Мозг человека контролирует координацию движений. Если сигналы, поступающие из головного мозга, нечеткие или искаженные, то человек движется неуверенно или вовсе теряет способность самостоятельно передвигаться и совершать целенаправленные действия. Препарат «Старичок» блокирует четкость прохождения сигналов, и человек частично теряет способность управлять своим телом. В то же время мыслительный процесс не затуманен, человек адекватно воспринимает все происходящее вокруг, но управлять свои телом не может. Представьте пьяного, который все прекрасно соображает, а идти прямо, не шатаясь из стороны в сторону, не может. Препарат «Старичок» оказывает примерно такое же воздействие. После введения он действует около шести часов. Потом способность руководить своими действиями возвращается. Никаких признаков похмельного синдрома не наблюдается. Но, как и у любого психотропного препарата, у «Старичка» есть побочные эффекты. У бомжа, которого вскрывал отец, оказалось слабое сердце.
– Горбаш… – начал догадываться я.
– При вскрытии я обнаружил характерные признаки воздействия «Старичка». Стал искать место ввода препарата и нашел след укола на правом предплечье. Нашел, потому что искал. Отец после вскрытия бродяги сказал, что просто так использовать редчайший препарат не будут. Последнюю его партию выпустили в 1942 году. На бездомном кто-то проверил, утратил силу «Старичок» или годы хранения на его свойства не повлияли.
– Если я правильно понял, то некий гражданин или группа граждан имели или имеют препарат «Старичок», выпущенный задолго до моего рождения. Эти граждане решили обездвижить инженера Горбаша, но в эффективности препарата не были уверены. Чтобы действовать наверняка, они испытали препарат на бездомном, убедились, что он не утратил своих свойств, и взялись за инженера. Бродяга погиб случайно. Скажите, для чего вообще нужен «Старичок»?
– Отец, если захочет, расскажет, для чего они изобрели «Старичка».
– При вскрытии вы сразу догадались, что Горбаша обездвижили столь диковинным препаратом?
– О нет! Вначале я обратил внимание на шею инженера. На коже были характерные потертости, как если бы петля уже была накинута на шею, но ноги человека не удерживали тело в вертикальном положении, и он раз за разом опускался вниз, а его возвращали в первоначальное положение. Соотнести вялые ноги со «Старичком» было делом техники. Отец оказался прав! После испытания препарата на бездомном настала очередь настоящей жертвы.
– Я был на месте происшествия и видел тело в петле. Если сопоставить «Старичок» и следы вокруг козел, то получается какое-то ритуальное убийство.
– Вы тоже заметили? – обрадовался эксперт. – Исследование тела и одежды потерпевшего говорит не об обычном убийстве, а о какой-то разновидности казни. Я думаю, дело было так. Горбашу насильно ввели «Старичок». Действует он мгновенно, в течение нескольких секунд. Обездвиженного инженера завели в теплоузел. Идти самостоятельно он не мог, а вот если его поддерживали, то запросто. В теплоузле убийц было как минимум трое: двое физически крепких мужчин, а третий человек мог быть кем угодно – мужчиной, женщиной, подростком. Его роль в убийстве – минимальная, чисто вспомогательная. Мужчины подвели Горбаша к козлам, развернули спиной к подставке и на секунду-другую оставили в этом положении. Третий человек поддерживал инженера, чтобы он не упал, пока мужчины не заберутся на козлы. Потом двое убийц подхватили Горбаша под руки и затащили наверх. Третий человек держал потерпевшего за ноги, не давал телу свободного движения, чтобы вся троица не рухнула с козел. Встав на подставку, мужчины накинули Горбашу петлю на шею и некоторое время стояли так втроем. Потом они спрыгнули, опрокинув козлы, а инженер повис в петле.
– Третий человек… – задумчиво сказал я. – Он просто стоял и наблюдал за экзекуцией?
– Я думаю, что он руководил убийством. У мужчин на козлах был ограниченный обзор, но не это главное. Сама по себе подпорка была неустойчивой, им приходилось удерживать равновесие. Попробуйте-ка вдвоем стоять на узких козлах, и не просто стоять, а удерживать в вертикальном положении безвольное тело. Они рисковали при малейшей оплошности упасть с подпорки, но оставались на месте какое-то время. Не просто же так они стояли! В этом был какой-то смысл, какая-то завершенность деяния. Спрыгнули с козел они одновременно, по команде того, кто был внизу.
– Этот третий человек или зачитал Горбашу приговор, или произвел магический обряд умерщвления души врага. В мистику не очень верится, но и казнить Горбаша было не за что.
Эксперт в очередной раз взглянул на часы.
– Мистика – не мистика, теперь дело за вами, – сказал он. – Кстати, Шаргунов не передумал?
– Официально Горбаш покончил жизнь самоубийством. Конец года! Каждый процент на счету.
– Угу, – кивнул эксперт. – В данном случае от убийства до самоубийства один шаг. Если не использовать специальный реактив, то присутствие «Старичка» в организме жертвы обнаружить невозможно.
Из кабинета Романова-младшего я позвонил его отцу. Было около часа дня. Павел Романов предложил встретиться через четыре часа в центре города, у драмтеатра.
Поблагодарив эксперта, я вышел на улицу, с досады закурил, но не почувствовал вкуса табака и отшвырнул сигарету в сугроб.
«Моя личная синусоида не думает идти вверх! – со злостью подумал я. – Спрашивается, почему этот пенсионер назначил встречу почти вечером? Он что, занят делами, срочными и неотложными? Пригласил бы к себе, напоил чаем. Угостил бутербродами с колбасой… Теперь, по его милости, я должен где-то болтаться весь день, а погода-то – не май месяц! Морозец, ветерок. Что делать-то? Поискать столовую?»
Круглосуточно работающая столовая была в здании типографии «Сибирская правда». Я как-то уже обедал там в выходной день. С улицы в столовую было не попасть, а по служебному удостоверению пропускали без вопросов.
Прикинув, сколько времени у меня уйдет на обед, я пошел на остановку. Транспорта, конечно же, не было – воскресенье! Водители автобусов отдыхают и призывают к этому горожан. Незачем в выходной день по городу шляться, здоровьем рисковать. Скользко на улицах, надо дома сидеть!
«Черт с ним, пойду до трамвая!» – решил я.
На проспекте Калинина я заметил знакомую парочку: дряхлого старика и семнадцатилетнюю девушку. Старика звали Прохоренков Николай, девушку – Орлова Мариэтта. Дав дочери такое вычурное имя, родители явно не задумывались, как ее будут звать в быту. «Мариэтта» выговаривать было долго, и имя девушки сократилось до малопонятного «Мара» – не то Маруся, не то Марфа.
Мара была не совсем психически здорова. Ее состояние я бы назвал «болезненной простотой», той простотой, которая хуже воровства. Девушка не понимала, что в жизни все не так просто, есть плохие люди, а есть хорошие. Для нее все были хорошими, а плохих не существовало в принципе.
Как-то мой приятель познакомился с такой же вот девушкой. Фигурка у нее была что надо! Личико – милее не придумать, по разговору не скажешь, что у нее «не все дома». Подружив с девушкой неделю, приятель бросил ее. На наши удивленные вопросы он пояснил:
– Реально, пацаны, в кровать ее уложить – нечего делать. Но что потом будет! Она же не понимает, что есть вещи, о которых не стоит рассказывать всем подряд. Представьте, я пересплю с ней, а она придет домой и скажет маме с папой: «Мы с моим мальчиком в такую интересную игру играли! Вначале мы разделись догола и легли под одеяло…» Спрашивается, на фиг мне такие проблемы? Я лучше с любой страхолюдиной любовь крутить буду. Стыдно, зато надежно. Мама с папой к прокурору не потащат.
Мара, по моим наблюдениям, совершенно бескорыстно дружила со стариком, который о себе говорил: «Я не жилец. Я уже одной ногой в могиле». Если бы не психическое состояние девушки, вряд ли бы она поддерживала теплые отношения с мужчиной, который старше ее почти на четыре десятка лет. Мара Орлова была болтлива и болезненно простодушна, а Прохоренков, напротив, был замкнутым и мрачным человеком, много повидавшим на своем веку.
Я познакомился с ними в сентябре и до сих пор не мог понять, что старику надо от девушки. Он же видит, что она «с гусями», что в разговоре с ней надо обдумывать каждое слово, иначе она не так поймет и черт знает что своим родителям и друзьям расскажет.
«А вдруг он спит с ней? – раз за разом возникала у меня мысль. – Придумал игру в «военную тайну» и укладывает ее в кроватку после совместных прогулок по пустырю. С какой-то же целью он не гонит ее от себя».
Мара и старик зашли в магазин «Женская одежда».
«Это уже что-то! – подумал я и решил понаблюдать, чем закончится дело. – Если старик купит девчонке любую понравившуюся ей вещь, то наверняка их связывают не только платонические отношения».
Забыв про столовую, я занял пост около телефонной будки с выбитыми стеклами, с вырванной из аппарата телефонной трубкой.
Ждать пришлось недолго. Прохоренков и Орлова вышли с пустыми руками: или не нашли, что искали, или денег на покупку не хватило. Весело переговариваясь, они пошли в сторону трамвайной остановки.
Я, сам не зная зачем, поплелся следом. По пути им встретилась мрачная старуха в пуховом платке. Мара, увидев женщину, рванулась к ней, хотела поздороваться, но старик Прохоренков неожиданно грубо одернул ее и увел вперед. Старуха сделала вид, что ничего не заметила.
Мне пришлось свернуть с проспекта в глубь дворов. Попадаться на глаза старухе я не хотел. Достаточно того, что она однажды обожгла меня ненавидящим взглядом в пряничном цехе – это была та самая уборщица производственных помещений, поведение которой осталось для меня загадкой.
Пройдя вдоль подъездов, я вышел на проспект, но старика с девушкой не нашел. Наверное, они уехали на подошедшем трамвае. Старуха-уборщица тоже исчезла.
«К черту их всех! – решил я. – Вначале надо встретиться с Романовым, а уж потом попытаться понять, что все это значит. Пока ясно одно: старик с девушкой и уборщица встретились случайно. Девчонка по простоте душевной хотела поздороваться со знакомой старушкой, но Прохоренков воспротивился этому. Он и уборщица почему-то скрывают свое знакомство. Про старика и девчонку я давно навел справки и не нашел в их биографиях ничего интересного, а вот старуху как-то упустил из виду. Зря! Но ничего. Завтра все исправлю».
Глава 10
Павлу Антоновичу Романову было лет семьдесят. Выглядел он представительно: добротное пальто с каракулевым воротником, каракулевая шапка-пирожок, в руках трость. Романов-старший не хромал. Трость ему была нужна для солидности.
Скупо поприветствовав меня, Павел Антонович задал несколько уточняющих вопросов, убедился, что перед ним человек, встреча с которым была оговорена, и приступил к рассказу о своих приключениях в предвоенное время.
– В 1937 году в составе 12-го отдела ГУГБ НКВД СССР была организована токсикологическая лаборатория, условно называемая «Лаборатория-Х». Задачей этой лаборатории было создание ядов – веществ, вызывающих мгновенную или отсроченную смерть, паралич определенных органов или всей нервной системы человека. Руководил этой лабораторией Григорий Майрановский, кадровый сотрудник НКВД. В том же 1937 году в системе Народного комиссариата здравоохранения СССР была создана «Лаборатория № 118» – секретное подразделение, которое занималось разработкой противоядий от всех известных отравляющих веществ. Руководил ею довольно известный ученый Сергей Иволгин. Я пришел к Иволгину совсем молодым человеком и проработал с ним бок о бок много лет, до самой ликвидации лаборатории. Ни я, ни Иволгин воинских или специальных званий не имели. По существу решаемых нами задач мы были антиподом лаборатории Майрановского. Он изобретал яды, а мы – противоядия от них. Где-то в начале 1939 года Берия, ставший наркомом внутренних дел вместо Ежова, вызвал Майрановского и поручил создать «сыворотку правды». Майрановский панически боялся Берию, не мог отказаться от задания, взял под козырек и заверил, что через год-два представит первые образцы сыворотки.
Романов постучал тросточкой по ботинку, сбил налипший снег и продолжил:
– В сталинские времена все научные исследования и конструкторские разработки дублировались. Опытные образцы проходили всесторонние испытания, по результатам которых отбирались лучшие. Так получилось и с «сывороткой правды». Параллельно с Майрановским ее разработку поручили нашей лаборатории. Никакой научной базы для изобретения «сыворотки правды» не было. Мало того, никто толком не мог сказать, как она должна действовать: мгновенно или после введения нескольких доз препарата. Итак, две лаборатории стали изобретать то, чего до сих пор не удалось создать никому. Совершенно случайно, методом научного тыка, мы нащупали формулу вещества, которое разблокировало сдерживающие центры головного мозга человека, после чего он становился не в меру болтлив. Все хорошо, но одновременно с введением препарата мышцы лица человека так расслаблялись, что он терял возможность внятно говорить. Получилась парадоксальная ситуация: «сыворотка правды» есть, человек готов все рассказать, но рассказать ничего не может.
– Собственноручно написать показания после сыворотки тоже невозможно? – уточнил я.
– Конечно, нет! После введения препарата нервные окончания в конечностях человека оказываются частично блокированными. Не получая нужного сигнала от мозга, тело бездействует. Оно просто не знает, что человек хочет двигаться, а не пребывать в состоянии тряпичной куклы.
– Если не секрет, на ком вы испытывали «сыворотку правды»? – осторожно спросил я.
– На заключенных, на врагах народа. Не на обезьянах же ее испытывать. Обезьяны говорить не умеют, и потом – за каждую макаку надо было платить валютой, а у нас бюджет всегда был ограничен. Но сразу же оговорюсь: от наших экспериментов ни один человек не умер. У Майрановского – да, там счет невинно погубленных душ шел на сотни, если не на тысячи. «Сыворотку правды» он так и не изобрел, стал не нужен сталинскому руководству, был арестован в 1951 году, провел в заключении несколько лет и вышел на свободу. Легко отделался! Всех его подельников расстреляли, а он понес наказание только за незаконное использование ядов.
Романов прищурился и с хитрецой посмотрел мне в глаза:
– Вы знаете, кто такой Берия?
– Нарком внутренних дел при Сталине, – припомнил я. – О Берии до сих пор все говорят намеками, словно он может восстать из могилы и вновь заняться репрессиями невиновных. Как выглядел Берия, не представляю, портрета его никогда не видел. Частушку про него слышал, в «Песенке о слухах» Высоцкий его фамилию произносил. На этом все! Был человек – и исчез. Даже фамилию его в печатном виде я никогда не встречал. Кстати, о Маленкове, который «надавал Берии пинков», я тоже практически ничего не знаю.
– Когда-то портреты Берии на демонстрациях носили. Про него стихи слагали, за честь носить его имя боролись пионерские отряды по всей стране. После смерти Сталина Берию расстреляли как злейшего врага народа. В первый раз я увидел его, когда Берия приехал в нашу лабораторию проверить действие «сыворотки правды». Результатом остался недоволен и пообещал нас всех в полном составе отправить на Колыму, если мы не доведем препарат до ума. А доводить-то было нечего! Мы открыли формулу вещества, которое имело ограниченное воздействие на человека. Совершенствовать в «Старичке» было нечего. Водку нельзя превратить в серную кислоту. Создать из водки что-то вроде джина или коньяка можно, а вот кислоту – нет.
Но у нас не было путей к отступлению! Иволгин поклялся Берии, что в течение года «сыворотка правды» будет готова к применению. Год прошел. Надвигалась война. Мы понимали, что, если начнутся боевые действия, правительству станет не до наших разработок. Иволгин решил протянуть время и запросил у Берии контингент для проведения экспериментов. Берия согласился и разделил нашу лабораторию на три части. Первую отправил во Львов, вторую – в Брест, третью оставил в Москве. Сделано это было для того, чтобы не тратить изготовленный препарат понапрасну.
Во Львове его собирались испытывать на украинских националистах, в Бресте – на пленных иностранцах. Московскую лабораторию решили оставить в качестве резервной для оперативного исправления выявленных при использовании препарата недостатков. Брестская лаборатория размещалась в районе аптечных складов у Брестской крепости. В первый же день войны она была уничтожена артиллерийским огнем. Львовская лаборатория находилась в одном из зданий НКВД. Через неделю после начала войны немцы заняли город, и больше я об этой лаборатории ничего не слышал. Препараты, хранящиеся в московской лаборатории, мы уничтожили в октябре 1941 года, когда нашу лабораторию эвакуировали на Урал.
Всего было изготовлено триста ампул препарата «Старичок», готовых к использованию. Пятьдесят было направлено на Украину, еще столько же – в Брест, остальные оставались в Москве. При эвакуации я и Иволгин передавили каблуками всю партию в подвале.
По заказу штаба партизанского движения в 1942 году мы изготовили еще пятьдесят ампул. Идея казалась перспективной: подкрался партизан к часовому, зажал рот, вколол препарат – и тащи пленного на базу в лес. Но партизаны быстро отказались от использования «Старичка». Тащить недвижимое тело по лесам и болотам оказалось гораздо труднее, чем заставить человека идти самому под угрозой оружия. По указанию Москвы, партизаны утопили в болоте оставшиеся ампулы. Или отрапортовали, что утопили, а ампулы оставили себе. На сегодняшний день точно неизвестна судьба примерно семидесяти ампул «Старичка». Две из них всплыли у нас в городе.
– Скажите, откуда у препарата такое странное название?