Размышления по поводу домашнего хозяйства перебил звонок Костина.

– Уже едешь? – осведомился он.

– Собираюсь к Лиле Михайловне, заведующей библиотекой, где работал Иосиф, – уточнила я.

– Я нашел прекрасного специалиста для Лены, – продолжил Володя, – поговорю с ним, если он согласится ее проконсультировать, сброшу его контакты.

– Давай, – обрадовалась я, продолжила ревизию кухни, нашла батон белого хлеба, пакет с надписью «Счастливая корова» и быстро сварганила завтрак для Вульфа. Разбила в глубокую тарелку яйцо, налила туда молока, размешала содержимое вилкой, потом достала сковородку, пошарила в шкафчиках, поняла, что растительного масла нет, но не расстроилась. В этом случае даже лучше взять сливочное. Положить ломтики хлеба на короткое время в смесь, а потом обжарить их быстро с двух сторон не составило труда. Гренки – нехитрое блюдо, которое вас не разорит, а нравится и детям, и взрослым.

Глава двадцать первая

– Какого сотрудника я могу отметить? – задумчиво протянула Лиля. – Библиотеки сейчас, слава богу, переживают эпоху расцвета. Долгое время они находились в положении никому не нужных сирот. Денег не выделяли, фонд не обновлялся, газеты для читального зала мы за свой счет покупали. Сотрудники тогда были все «времен очаковских и покоренья Крыма»[6], самая молодая я. Но потом начались благие изменения, мы стали культурным центром района, на работу пришла молодежь.

Я терпеливо слушала заведующую, кивала в такт ее словам и нашла подходящий момент, чтобы вклиниться со своим вопросом:

– Я представляю интернет-издание «Читатель». Многие наши подписчики интересуются: появились ли у вас в штате мужчины?

– Недавно начались занятия по компьютерной грамотности, их ведет студент Колпаков, – сообщила Лиля, – но женщин в нашей системе всегда было больше. И они прекрасно работают.

– В прежние времена, наверное, представители сильного пола у вас не служили, – старательно подбиралась я к нужной теме.

– Был один сотрудник Иосиф Ганзуэман, – улыбнулась Токова, – мы с ним почти одновременно пришли.

– Наверное, подружились, – предположила я, – два молодых человека среди дам пенсионного возраста.

– У нас были хорошие, но только рабочие отношения, – согласилась заведующая, – Иосиф умный, прекрасно воспитан, с высшим образованием.

– И почему же он работал там, где не было карьерных перспектив и не платили больших денег? – осведомилась я.

– Понимаете, времена были советские, а его фамилия… – смутилась Лиля, – Иосифа считали евреем, в престижное место его не брали. На самом деле он немец, но это тоже не помогало продвижению по службе. Работал он у нас из-за больной матери. Женщину парализовало после инсульта, ее приходилось несколько раз в день кормить. Памперсов в те годы не производили, сиделку нанять было почти невозможно. Вы уж извините, я мало что о нем знаю. Я рядовая сотрудница, меня Иосиф особо не интересовал, я только замуж вышла, все мысли были о своем доме.

– Интересно поговорить с этим мужчиной, – протянула я, – закулисье библиотеки глазами представителя сильного пола.

– Такую тему пресса пока не поднимала, – одобрила мою идею Лиля, – право, не знаю, чем сейчас занимается Иосиф. Где он? Жив ли? Позову наше справочное бюро – Нину Валерьевну. Беловой семьдесят, но она бодрая, без каких-либо признаков склероза вкупе с маразмом. Я могу кое-что забыть, а тетя Нина все помнит, она кладезь местных новостей, современных и давних.

Лиля взяла телефон.

– Зайдите ко мне, пожалуйста. С вами хочет пообщаться корреспондент, она готовит материал о нашей библиотеке.

Не успела заведующая договорить, как дверь комнаты распахнулась, внутрь вошла, нет, влетела худенькая женщина в ярко-зеленом платье. На шее у нее блестело ожерелье из фальшивых рубинов, в ушах горели огромные «бриллианты», на запястьях звенели браслеты.

– Тетя Нина, поговорите с Евлампией, – сказала Лиля, – она хочет написать статью о мужчинах нашей профессии.

– Меня интересует период до начала двадцать первого века, – быстро ограничила я тему, – мне хочется на примере вашей библиотеки объяснить: чем в советское время руководствовался мужчина, который выбрал работу в женском коллективе.

– Не обидитесь, если я оставлю вас вдвоем? – спросила Лиля.

– Только обрадуемся, – ответила Белова, – с глазу на глаз говорить спокойнее, чем при свидетеле.

Когда заведующая удалилась, Нина Валерьевна погрозила мне пальцем:

– Врушка. Лиля наивная, ей какую угодно лапшу на уши навесь, не снимет, будет ходить с макаронами. Мужик в библиотеке? Кому эта ерундятина нужна?! Колись! Ты кто? Где служишь? Отец мой, два брата, муж и свекор, все работали в органах на больших постах. Папы моего и мужа уж нет, остальные живы и, несмотря на возраст, еще в строю. Я тоже хотела с ними служить, да супруг на дыбы встал: «Мне нужна жена, а не мент или кагэбэшник дома. Предпочитаю вкусный ужин и любимую в хорошем настроении». Пришлось отправляться в библиотеку, в стоячее болото с бабьем. Ух, как они меня ненавидели. Старые крысы, а я персик сочный, да еще замужем, Сережа мой был красавец, рост под два метра, блондин…

Нина засмеялась.

– Не пустил он меня в свою систему, да дома разговоры велись только о его работе. Считай, я спецобразование получила. Чуйкой обзавелась. И она, чуйка эта, сейчас шепчет: «Евлампия из ваших». Да? Говори правду. Соврешь? Наплету тебе кружев с вензелями. Уйдешь, ничего не узнаешь. Хочешь вести честную беседу? Тогда будь откровенной. Ну? Твой ответ?

Я вынула из сумки удостоверение и положила на стол.

– Частное агентство, – протянула Белова, – понятненько. Тебя определенно интересует Иосиф! Меня он сразу насторожил, я мужу сказала: «Ганзуэман нехорошими делами занимается, а Грынин его покрывает».

Я поняла, что начался нужный разговор, и осведомилась:

– Вы имеете в виду главврача больницы имени Гавриленко?

Нина поправила колье.

– Да. У Грынина крыша отменная была.

Белова показала рукой на окно:

– Торговый центр видишь?

Я кивнула.

– Вместо него раньше клиника стояла, – продолжала Нина, – там чего только не делали. И весь район, включая Ваньку, начальника райотдела милиции, про гадкие делишки знал. Но Иван имел свой кусок и боялся его лишиться. Чего там только не делали! Аборты на позднем сроке, некоторые совсем здоровые новорожденные сразу после того, как на свет появились, умирали. Было и особое направление. Ну-ка представь, что у обеспеченной женщины все есть, а ребеночка нет, не может она родить, проблемы разные по здоровью. Муж ее любит, понимает, но свекровь и народ вокруг шипят: «Давно пора матерью стать». Женщина бы и рада, но никак не получается, а сказать об этом никому не желает. Что такая баба сегодня делать станет?

– Отправиться на ЭКО, – предположила я, – никому из родни о процедуре не сообщить, только мужу.

– Верно, – согласилась Нина, – но про ребенка из пробирки в России узнали… вроде где-то в конце восьмидесятых первый младенец появился[7]. И не сразу эта услуга для всех доступной стала, больших денег она стоила. А в то время, когда Йося у нас служил, об ЭКО и речи не шло. Что еще в голову приходит?

– Взять малыша из детдома! – сказала я.

– Стремно, – оценила мой ответ Нина, – хорошие родители свое дитя в интернат не сдадут. В основном там наследники алкоголиков, наркоманов, пьяниц, малолетних рожениц. Прикинь генетику? Но даже если найдется такой, чьи положительные отец с матерью в аварии разбились, то как крошку за своего выдать? Придется имитировать беременность, и других сложностей полно. Придумай другой вариант.

Я взяла чашку с остывшим чаем.

– Суррогатное материнство.

– Даже в наше время вседозволенности общество косо смотрит на тех, кто пользуется услугами таких мамаш, – заметила Белова, – но ты права. Женщины, которые рожали младенца бесплодной паре, существовали во все века. В свое время я хорошо изучила эту тему. Например, в восемнадцатом-девятнадцатом веках богатым родовитым парам, которым требовался наследник, помогала сестра жены, племянница, в общем, кто-то из своих. Все в семье оставалось. Еще один вариант. В крепостной России барин находил здоровую девку из крестьян и в конце концов получал долгожданного наследника. Бабу потом отсылали куда подальше, порой убивали, чтобы уж точно рта не открыла. Да и до сих пор люди келейно проблему решают, и ревности у жены к, например, сестре не возникает. Той не надо с чужим супругом в постель ложиться, в клинике все сделают без секса. А в прежнее время-то было не так. Без участия мужика никуда. Но давай про Ганзуэмана пошепчемся. Петр Рудольфович, отец Иосифа, врач-акушер клиники имени Гавриленко. Он в основном занимался больными, которые могли хорошо его отблагодарить. Но и простым бабам не отказывал. Те обращались с разными проблемами, но чаще всего хотели избавиться от ненужного ребенка. Гормональных таблеток тогда еще не было, из средств предохранения только презервативы, да не каждый мужчина готов был пожертвовать своим удовольствием, поэтому не все пользовались изделием номер два. Знаешь, что считалось изделием номер один в советское время?

– Нет, – призналась я.

– Клизма, – засмеялась Белова, – некоторые бабы не могут забеременеть, а есть такие, что прямо на лету сперматозоид схватывают. Пройдет девушка мимо комнаты, где парочка занята сексом. Опля! Она уже не одна. И это огромная проблема, в особенности для тех, чьи партнеры наотрез отказывались предохраняться. В СССР аборты делали без обезболивания. Да, были врачи, которые могли дать наркоз, но только за большие деньги. Нет нужной суммы? Рожай! Или отправляйся на пытку. Петр записывал имена молодых пациенток, не состоящих в браке, приходивших на аборт несколько раз, и делал им предложение. Женщина родит ребенка для бесплодной пары, получит за работу много денег. Кое-кто соглашался. Беременная жила на всем готовом, за ее здоровьем следил Петр. Роды принимали в больнице имени Гавриленко, Ганзуэман организовывал все наилучшим образом. Денег он зарабатывал немерено! Да я давно заметила: если у человека есть золотые горы, то личного счастья нет. Петра и его жену когда-то выселили из Москвы за немецкую фамилию. Когда Сталин умер, Ганзуэман с сыном вернулись в столицу, а вот жена и мать осталась в ссылке. Видно, у супругов разлад случился. Но они не развелись, официально остались в браке. Старший Ганзуэман занимался подпольной деятельностью не один год, потом умер. Бизнесом стал управлять Иосиф. Отец хотел, чтобы парень стал гинекологом, но тот наотрез отказался идти в медицинский институт, выбрал экономический факультет и не прогадал. Среди тех, кто с ним учился, было немало детей обеспеченных чиновников, они сами потом сделали хорошую карьеру. Иосиф дружил с нужными людьми, вокруг которых всегда собирались представители творческой интеллигенции, та ее часть, которая охоча до денег и подарков. Во все времена у чиновников считалось модным иметь друга из мира искусства: художника, поэта, писателя, композитора, певца. Его кормят, поят, открывают зеленый свет для творчества, дают роскошные квартиры, прикрепляют к кремлевской поликлинике. Не всегда самый талантливый деятель получает мощную, как сейчас говорят, рекламную поддержку, мелькает на телеэкране. Зачем партийному бонзе, крупному хозяйственнику, а сейчас олигарху какой-то литератор? Иван Иванович дружит с певицей, та к нему на праздники приходит, поет, обнимает Ваню, целует. А я что, убогий? У меня писатель есть! Я тоже не лыком шит, общаюсь с бомондом, приобщен к культуре. Вот такие рассуждения. Петр помогал богатым и знаменитым решить проблемы бесплодия. Иосиф у отца на подхвате был, когда тот скончался, сам стал бизнес вести и расширил его.

Глава двадцать вторая

Нина встала и включила чайник, который стоял на тумбочке.

– Сейчас существуют медицинские консьержи. К ним обращаются больные с просьбой подсказать нужного врача, договориться о приеме или госпитализации. Стоит такая услуга недешево. И как правило, доктору потом тоже надо конвертик вручить. Вот Йося и стал при советской власти таким консьержем. Он занимался не только подбором суррогатной матери, но и отправлял обеспеченных людей в разные медучреждения, организовывал размещение больного в отдельной палате. К сожалению, даже после постановки онкологического диагноза человеку часто приходится ждать, пока освободится койка. Йося же устраивал госпитализацию мгновенно. Наверное, понятно, что все его услуги были платными, совсем не дешевыми. Личного благополучия Ганзуэман не демонстрировал, одевался скромно, числился на работе в библиотеке, тихо жил с женой Викторией. Та родилась в творческой семье, даже в слишком творческой. Отец ее был писателем, мать балериной, бабушка художницей, преподавателем рисунка. Один дедушка выпадал из общей картины, он был просто генерал. Если у кого-то вдруг и возникал вопрос: «Откуда у скромного библиотекаря роскошная квартира, личная машина, дача?», то ответ возникал сразу. Апартаменты и загородная недвижимость – это подарки отца. А машина… Виктория же единственная дочь писателя и танцовщицы. Обеспеченные родители для любимой девочки ничего не жалеют. Понимаешь? Скажи, гениально? – Последний вопрос адресовался мне.

– В советской стране был на все дефицит, – напомнила я, – не хватало на всех деликатесных продуктов, импортной одежды, интересных книг, билетов на спектакли, концерты. Самый популярный вопрос моего детства: где вы это достали? Не купили, а именно «достали». Поэтому очень ценились полезные связи, и, вы правы, если человек хотел лечиться у хорошего врача, да еще лежать в приличных условиях, вот тут расстегивай кошелек. А в случае суррогатного материнства, наверное, надо было оплатить секретность происходящего и содержать беременную.

– Точно, – согласилась Нина. – Но мой вопрос и слово «гениально» относились к семье Виктории. Мой муж тщательно следил за безопасностью родственников. Он-то прекрасно знал, что излюбленный метод вражеских разведок давить на того, кого решили завербовать, – это использовать родных объекта. У одного директора крупного НИИ, который работал на оборону, заболела любимая внучка, такой недуг в СССР тогда не лечили. Ученому оставалось лишь смотреть, как умирает ребенок. Потом он встретил одного иностранца, тот предложил лечение в обмен на предоставление закрытой информации. Директор согласился, решил подыграть чужой разведке, но тут же обратился к моему мужу. И выяснилось, что у девочки нет никакого заболевания, ее отравили, чтобы внушить деду, что малышка умирает, но есть путь спасения. Крошку вылечили. Понимаете, на что порой идут спецслужбы? Поэтому мой супруг всегда проверял тех, кто оказывался рядом со мной, Иосифа тоже.

Белова засмеялась.

– Виктория действительно приехала в Москву из Пермской области, из деревни. Название села я забыла. Глухое место. Родители у нее умерли, отец был охотником, мать работала на ферме. О вступительных экзаменах девушка не думала, у нее образования было то ли четыре, то ли пять классов. В столицу она подалась к тетке, а та племянницу отказалась пригреть. Вика устроилась на фабрику уборщицей. Где она познакомилась с Иосифом, неизвестно. Но он женился на провинциалке и придумал легенду о ее родителях. Интернета, соцсетей не было. Простому человеку узнать правду о Виктории невозможно. Муж долго смеялся, когда выяснилось, что дочь писателя и балерины, внучка генерала, приехала в столицу из медвежьего угла и с тряпкой по заводу бегала. Почему Йося сидел у нас в библиотеке? Он устроился на работу почти одновременно с Лилей. Заведующей здесь тогда была Алевтина Самоедова. Сердитая очень, никогда не улыбалась. И вдруг! Торт принесла, позвала всех чай пить, попросила: «Девочки, пожелайте от всей души здоровья моему внуку, вчера, наконец, родился. Не один год ждали, а все никак». И с той поры прямо расцвела Алевтина, подобрела, смеется, шутит, а Йося у нее ходит в любимчиках. Он на работу приходил когда хотел, убегал в любое время. Мог неделю не показываться. Думаю, внук у Алевтины с помощью Ганзуэмана на свет появился. Когда Самоедова умерла, на трон Лилю посадили. Та, наверное, год ничего не меняла, все у нас шло как раньше. Иосиф по своему графику жил, как при прежней библиотечной власти. А потом новая царица гайки закрутила. Выставила за дверь всех, кто с ней даже по пустякам спорил. Утром у двери с часами устраивалась. Опоздал на минуту? Одно предупреждение. Ушла на секунду раньше восьми вечера? Второй минус. Чай пила на рабочем месте? Третий косяк – пошла вон. Воспользовалась тем, что все служебные инструкции выполнять невозможно, и почистила коллектив. Набрала тех, кто ей в рот смотрел. Иосифу она улыбалась, а он работал как раньше. Почему? Он Лиле продуктовые заказы, импортную одежду, косметику, билеты в театр приносил. Меня одну только она тронуть до сих пор боится, знает, что братья Беловой, несмотря на возраст, ого-го на каких должностях, поэтому я у нее числюсь в подругах. И очень Лиля любит, когда о ней кто-то в интернете упоминает. Визит корреспондента ей просто маслом по сердцу.

– Спасибо, – поблагодарила я, – вы нам очень помогли. Жаль, что нет списка клиентов Ганзуэмана.

Нина посмотрела в окно.

– Иосиф жене часто с работы звонил. Или изображал хорошего мужа, или правда был такой. Спрашивал, как дети. Тут все думали, что у него их много. И я так считала. А мой супруг сразу выяснил: нет наследников у Ганзуэмана. Мой тебе совет, поговори с Викторией, она намного моложе Иосифа. Жива пока.

– Откуда вы знаете? – удивилась я.

Белова улыбнулась.

– Месяца три назад в центре города я зашла в любимую аптеку, она очень хорошая. Не ларек, которых везде понатыкали, настоящая фармация, похоже, одна такая на всю столицу осталась. Народу никого, только старушка, одета хорошо, но не по сегодняшней моде. Она спросила у женщины за прилавком: «Посмотрите, пожалуйста. Мне пришло извещение, что мои лекарства вам доставили. Заказ номер пятнадцать, Виктория Ганзуэман». Никогда супругу Иосифа не видела, но имя ее знала, и фамилия редкая. В первую секунду я хотела ей сказать: «Работала вместе с вашим мужем Иосифом». Но потом передумала. Зачем?! Ей принесли упаковку, велели заполнить квитанцию. Виктория обернулась. «Извините, очки дома забыла. Можете вместо меня адрес написать?» И продиктовала название улицы, номер дома и квартиры. Аптека оказалась прямо около того здания, где она живет. Советую к ней съездить. Возможны два результата общения. Она ничего не знает о делах мужа. Она все знает о его делах.

– Спасибо, – улыбнулась я, – случайно, не запомнили адрес?

– Переулок Панкратова, дом не подскажу, квартира, как у меня, номер один, – ответила Нина.

Я попрощалась с Беловой и поехала заниматься домашними делами. Вторую часть дня я провела в магазинах, а потом у плиты.

Глава двадцать третья

На следующий день в районе двух мне позвонила Лена и зашептала:

– Сегодня в шесть езжай к нам.

И ровно в восемнадцать я оказалась у двери квартиры Куркиной.

С тех пор как появились замки, на которых надо набирать код, я перестала пугаться, не найдя в сумке ключи. Не счесть числа посеянных мной связок, но с недавнего времени все изменилось. Теперь я просто ввожу нужные цифры. Правда, могу забыть их, но Лена же пароли от дверей мне прислала. Надо только глянуть в ватсапп.

Я открыла телефон, и… не обнаружила сообщений от Яковлевой. Несколько секунд я обозревала экран. Потом пришла растерянность. Я же получила от подруги текст: «Дверь входная, дверь в коридоре». И там указывались цифры. Понятно, что я не помню их. Где эсэмэски? Ответ только один: госпожа Романова, великий компьютерных дел мастер, куда-то не туда ткнула пальцем и случайно удалила переписку. Что делать?

И тут раздался звонок с незнакомого номера.

– Слушаю, – ответила я.

– Где ты находишься? – спросила Лена.

– Ты как почувствовала, что нужна мне, – обрадовалась я. – Что с твоей трубкой?

– Разрядилась, – объяснила Лена, – я взяла у медсестры ее мобильный. Пожалуйста, забери картину! Ты же обещала!

– Стою перед дверью… – начала я и рассказала что произошло.

– Эсэмэски из ватсаппа пропали? – повторила Яковлева. – Вечно он глючит, у меня такое не раз случалось. Давай продиктую коды.

– Отличная идея, – одобрила я.

– Четыре, – произнесла подруга.

Я принялась нажимать на клавиши, легко попала в апартаменты и вздохнула. Обычно у Лены идеальный порядок. А сейчас пол в прихожей грязный, шкафы с одеждой открыты, обувь разбросана. Егора нельзя назвать особо аккуратным, он привык, что жена мигом убирает все, что он раскидал. Жаль, что подруга никогда не разрешит мне вымыть холл.

Я пошла по коридору, подняла ковер, обнаружила вторую дверь с кодовым замком. Она тоже по подсказке Лены открылась без проблем. Я увидела лестницу, она вела вниз. Все оказалось так, как объясняла подруга. Через пару минут я очутилась в других апартаментах и увидела, что тут нет комнат, все перегородки снесены, получился огромный зал. Окна в нем занавешены жалюзи, их используют в галереях для блокировки солнечного света. На стене прямо у входа висели градусник и пульт управления кондиционерами. Но их на стенах не видно. Вероятно, нужная температура тут поддерживается спрятанными устройствами.

Я поежилась. Да, здесь прохладно. И только потом возник вопрос: а где картины?

Я обежала взглядом помещение. Вокруг пустые мольберты и крюки на стенах. Но полотен нет. В полной растерянности я обошла зал, который имел две двери, через одну я вошла. Я открыла вторую и обнаружила небольшой туалет.

Мне стало не по себе, находиться дольше в галерее Егора не имело ни малейшего смысла.

Я вернулась в квартиру и села на диванчик в прихожей. Что делать? Сообщить Лене об отсутствии картин? Куда они делись? Никто понятия не имеет, что Егор активно работает. Яковлева вознесла супруга на высокий пьедестал и поклоняется своему божеству. Жена прощает ему все. Забыл про день рождения супруги? Егорушка великий художник, он не думает о земном. Позволяет свекрови изводить невестку? Егорушка великий художник, он не думает о земном. Точка. Все! Других ответов у Яковлевой нет. Если же кто-то посмеет сказать ей: «Творчество Куркина мне непонятно. Он не Суриков, не Васнецов, не Репин. Похоже, у него с психикой проблемы, видит только чудовищ вокруг. Мне его картины не по душе», – то Лена объяснит этому человеку, что он ничего не смыслит в искусстве, а потом вычеркнет его навсегда из списка знакомых. Но! Она не попыталась защитить Егора, когда я спросила, почему он так мало пишет. Лена завела речь об особом вдохновении супруга. Яковлева определенно поняла, что я осуждаю живописца, держу его за лентяя, трутня, который едет на закорках у работающей жены. Но не рассердилась, не сказала: «Не говори о том, чего не знаешь». А потом сообщила, что Егор не хочет расставаться с любимыми произведениями, правда, финансовое положение семьи от того, что супруг все время стоит с палитрой в руке, не меняется. Деньги, вырученные от продажи картин по заказу, расходуются быстро. Яковлевой опять приходится одной тащить семейный воз. Она сделала вид, что не замечает в моих словах скрытого упрека в адрес обожаемого Егорушки. О чем это говорит? Подруга очень хочет, чтобы я продала картину, чтобы Егор после кончины жены некоторое время продолжал жить, как у Христа за пазухой.

Дверь в квартиру распахнулась, появился Егор. Увидев меня, он остановился.

– Привет!

– Добрый день, – отозвалась я. – Уже вернулся из Питера?

– Как ты сюда попала? – осведомился Куркин, игнорируя мой вопрос.

– Вошла, – ответила я.

– Знаешь код? – напрягся художник.

Я кивнула.

– Откуда? – не отставал Куркин.

Мне не хотелось выдавать подругу.

– Лене совсем плохо.

– Она в надежных руках, – отмахнулся Куркин, – вылечат.

– Не понимаешь, что БАС – это стопроцентная смерть? – парировала я. – Лена не поправится. Речь идет лишь о продлении ее жизни. Не на годы, а на месяцы или даже дни. У твоей жены ураганная форма.

– Любят женщины преувеличить, из всего трагедию делать, – усмехнулся Егор, – врачи склонны утрировать ситуацию. Чем дольше лечат, тем больше денег получают. Ты зачем без предупреждения в мой дом ввалилась? Я не звал никого.

Я сказала правду:

– Лена попросила кое-что взять.

Меган Эббот

– Головы совсем нет, – рассердилось божество Яковлевой, – направо, налево код раздает, уходи. Я устал, отдохнуть хочу. В доме бардак! Скорей бы Ленку выписали.

Как ты смеешь

– Найми прислугу, – посоветовала я, – это недорого стоит сейчас.

– А жена зачем? – фыркнул Куркин. – До свиданья.

Я выбежала на лестницу. Правильно ли я поступила, не сказав Егору об отсутствии картин в квартире ниже этажом? Не знаю. Зато в другом я уверена: художник сейчас звонит жене, чтобы отругать ту за сообщение мне кода от входной двери.

Посвящается моим родителям, которые научили меня быть амбициозной
Сев в машину, я поставила телефон в держатель и увидела на экране кучу эсэмэсок от Энн. Беседовать с продюсером, наверное, уже не стоит. Лена не сможет работать, а мне совсем странная девушка, которая поет странные песни, не нравится, даже несмотря на то что у нее неожиданно обнаружился прекрасный голос. Эсэмэски же продолжали прилетать стаей. «Привет, ты где?», «Эй, куда ты подевалась?», «Договаривались о разговоре», «Отзовись!», «Что случилось?», «Ты нас бросила?», «Нельзя меня вон прогнать».

Трубка зазвонила, это Энн! Я поколебалась, но ответила:

Настигло выскочку проклятье ада. Последний сердца стук, и взор поник, И капитан на землю тихо падал, И закружили коршуны над ним. Джон Кроу Рэнсом
– Привет.



– Почему ты легла на дно? – закричала продюсер.

– Занималась другими делами, – ответила я.

Пролог

– Ты на нас работаешь! – пришла в еще большее негодование собеседница. – Я нашла место, где можно репетировать. Приезжай сию секунду. Концерт на носу. Нечего лентяйничать!

– Что-то случилось, Эдди. Тебе лучше приехать.

Тон Энн мне совсем не понравился. И зачем я ее слушаю? Лене трудно стоять, ходить она почти не может, работать пиар-агентом ей уже не придется. Надо спокойно завершить общение, без скандала, тихо и аккуратно.

Воздух тяжелый, туманный, густой. Уже почти два часа ночи; я на верхней ступени, жму на серебристую кнопку: 27-Г.

– Ты платила мне за услуги? – осведомилась я.

– Скорее, прошу.

И услышала:

Жужжит домофон, дверь щелкает и открывается, я внутри.

– За несделанную работу лавэ не отсыпают.

Иду по коридору, домофон продолжает жужжать, дребезжат стеклянные стены.

– Аванс я тоже не получила, – на всякий случай уточнила я.

И я вспоминаю, как в начальной школе нас однажды собрали по учебной тревоге: тренировка на случай торнадо. Мы с Бет бок о бок сидели в подвале, и мое колено, обтянутое джинсами, касалось ее коленки. Слышны были лишь наши вдохи и выдохи. Это было до того, как мы поверили – нам ничто не может навредить. Уж точно не торнадо.

– Никогда никому ничего вперед не даю, – взвизгнула трубка, – и не мечтай отгрызть хоть рубль до того, как Танька окажется в ротации топ-радиостанций.

– Не могу смотреть. Прошу, не заставляй меня смотреть.

– Разве я это обещала? – удивилась я. – Договаривались о помощи в проведении концерта, на который зрители не спешили. Сколько билетов уже продали?

– Ну, триста, – слегка сбавила тон нахалка.

В лифте, по пути наверх, у меня начинают дрожать ноги. Вспыхивают номера этажей: 1—2—3—4.

– Вроде ты говорила, что в зале всего сорок мест. Или около того, – удивилась я.

– Нам дали другое помещение, большое, – призналась продюсер, – владелец прифигел. Такого ажиотажа он в своем заведении еще не видел.

В квартире темно – единственная напольная лампа в дальнем углу отбрасывает круг галогенового света.

– Я подсказала сменить псевдоним, подобрала для Татьяны одежду, – напомнила я о проведенной работе, – но мне ни копейки не заплатили. Результат моей инициативы: большой приток зрителей. Договор мы не оформляли. Считай все, что я для вас сделала, дружеской услугой. Можешь не платить. Но больше на меня не рассчитывай. Дальше работайте сами или нанимайте другого человека. До свидания.

– Сними обувь, – еле слышно говорит она. Тонкие руки безвольно повисли.

– Стой! – закричала Энн.

Но я быстро отсоединилась, заблокировала контакт Энн и выдохнула.

Мы стоим в прихожей; ближайшая дверь ведет в столовую, где лужицей пролитых чернил блестит лакированный стол.

Прекрасно знаю, как доставить себе большую радость. Сначала надо согласиться на какую-то неприятную работу, а потом отказаться от нее. Пара Энн-Таня мне сразу не очень понравилась, но я хотела помочь Лене и поэтому общалась с ними. А сейчас получила возможность откреститься от грубиянки. Денег не брала, документы не оформляла, прощайте, Энн и Таня, я вам ничем не обязана. Понимаете, какое на меня счастье нахлынуло? А не согласись я помочь Татьяне, не ощутить бы мне сейчас восторга!

Дальше – гостиная с кожаными диванами; кажется, что армада черной мебели угрожающе надвигается на меня.

Телефон снова зазвонил, на этот раз меня искал Костин.

Она бледна, волосы намокли. Стоит и вертит головой по сторонам, отводит взгляд, словно не хочет, чтобы я смотрела ей в глаза.

– Ты где?

Я и сама не хочу смотреть.

– Ну… – замямлила я, не желая сообщать о визите в квартиру Лены, – ну…

– Кое-что произошло, Эдди. Что-то плохое.

– Пошла на маникюр, – предположил Вовка.

– Что там? – наконец спрашиваю я, не в силах оторвать взгляд от дивана: мне кажется, что он живой, что его черная кожа сейчас лопнет и раскроется, как надкрылья у насекомого.

Я воспользовалась подсказкой.

– Что там? – спрашиваю я, повысив голос. – Там, за диваном, что-то есть?

– Да, все ногти обломала.

Она не смотрит на меня, и я понимаю: есть.

– Надеюсь, это потому, что ты утром исцарапала Вульфа за его неожиданный и спешный вылет в командировку, – развеселился Володя.

Сначала мой взгляд падает на пол, и я вижу блестящую прядь волос, словно вплетенную в ворс ковра.

– Ничего не знаю о поездке, подожди, как раз Макс звонит, – удивилась я и переключила телефон.

Потом делаю шаг и вижу остальное.

– Лампудель, – заговорил муж, – я уже сел в самолет. У Реутовой беда, лечу к ней. Извини, сегодня вечером мы никуда не пойдем.

– Эдди, – шепчет она, – Эдди… все, как я думала?

– Мужчина, прошу вас отключить телефон или перевести его в авиарежим, – произнес женский голос.

– Лю. Це. Скоро вернусь, – скороговоркой произнес Вульф и отсоединился.

Глава 1

Я удивилась. Мы собирались сегодня вечером куда-то идти? Совершенно не помню об этом! Надо вернуться к беседе с Костиным.

Четыре месяца назад

– Вова, ты здесь?

После матча нужно стоять под душем не меньше получаса, чтобы смыть весь лак. Отодрать блестки. Выудить все впившиеся в голову невидимки.

– Тут, записывай адрес. Виктория Ганзуэман ждет тебя в кафе. Я бросил на рабочую карточку деньги. Заранее сними сумму в банкомате, сейчас напишу сколько Вике за рассказ обещано, – проинструктировал меня Володя, – еще и обед оплатишь.

Бывает, стоишь под горячими струями долго-долго и смотришь на себя. Пересчитываешь синяки. Трогаешь ссадины. Наблюдаешь, как вода вперемешку с блестками закручивается водоворотом и уходит в слив. Чувствуешь себя русалкой, сбрасывающей рыбью чешую.

А на самом деле просто хочешь, чтобы сердце не колотилось так быстро.

Глава двадцать четвертая

Думаешь: это мое тело, и сколько всего оно умеет! Я могу заставить его вертеться колесом, кувыркаться, летать.

– Господин Костин пообещал, что я могу заказать здесь все что пожелаю, – предупредила меня худенькая, почти прозрачная старушка, – что не съем, заберу домой.

А потом встаешь перед запотевшим зеркалом – уже без малиновых прядей в волосах, без накладных ресниц с блестками. И видишь, что это просто ты – ты, не похожая ни на кого другого.

– Меня зовут Евлампия, – улыбнулась я, – все, о чем говорил Владимир, непременно выполню.

Незнакомая ты.

Виктория повеселела, к столику подошел официант, госпожа Ганзуэман заказала все, что было в меню, я ограничилась чаем.



– Аппетита нет? – посочувствовала мне женщина. – Я постоянно хочу вкусно поесть, но с моей пенсией по трактирам не походишь.

Поначалу чирлидинг был для меня способом заполнить бесконечно тянущиеся дни – каждый из этих долгих дней.

– Да, рента от государства невелика, – посочувствовала я, – хорошо, что у вас квартира есть. Да еще в центре.

Когда тебе четырнадцать, пятнадцать, семнадцать, нужно что-то делать, чтобы убить все это время, это бесконечное зудящее ожидание, когда каждый час, каждый день ждешь чего-то – чего угодно – лишь бы это поскорее случилось.

– Есть неподалеку, – вздохнула бабуля, – но я ее сдаю, живу в другом месте, адрес по прописке использую только для получения посылок. Раньше я презирала окраину, там же одни лимитчики жили в основном. Горько плакала, когда была вынуждена перебраться далеко от метро «Смоленская». А сейчас иначе думаю. Вблизи Садового кольца воздуха нет, одни выхлопные газы. А мой район лес окружает. Дом малоэтажный, соседи приятные, в магазинах цены ниже, в поликлинике врачи вежливые. Спасибо Йосе, что он купил избенку в деревне. Вскоре после смерти мужа стройкомпания предложила денег за дом. Мне хватило на трехкомнатную неподалеку от села. Тогда там квартал строить начинали. Взяла жилье на стадии котлована. Потом оно резко подорожало. О! Супчик!

«Нет никого опаснее скучающих девочек-подростков», – сказала тренер когда-то давно, осенним днем, когда ветер кружил сухие листья у наших ног.

Виктория схватила ложку и начала с жадностью уничтожать куриную лапшу.

Но она сказала это не как мама, или училка, или директор, или, чего хуже, школьный психолог. Она знала, каково это. Она все понимала.

– Ваш муж сын врача? – я решила сразу перейти к нужной теме.



Старушка кивнула:

Все стереотипы о распущенных чирлидершах, резвящихся в раздевалках и прикрывающих помпонами упругие голые груди, все эти бесконечные фантазии и непристойные мальчишеские грезы – все это в некотором роде правда.

– Мой свекор, Петр Рудольфович, был врач, акушер. Очень хороший человек. Про него только замечательные отзывы были. Дядя Петя мечтал, чтобы сын пошел в медвуз. Да Йося панически крови боялся. Он в МГУ учился на экономиста, но тоже решил людям помогать. Муж находил для больных нужных докторов. За Иосифа большое количество людей молилось.

В раздевалке действительно шумно и влажно, но девичьи тела в синяках и ссадинах; ноги болят от прыжков, локти разодраны в кровь – зрелище не для слабонервных.

Но это и прекрасно: в тесном, душном пространстве ничто нам не угрожает.

Я сделала глоток чая.

Чем больше я занималась, тем сильнее втягивалась. Благодаря команде поддержки все обрело смысл. У моей беспозвоночной жизни появился хребет, на нем выросли ребра, ключицы; я стала высоко держать голову.

– Жаль, что Иосиф Петрович не мог помочь бездетным парам.

Все благодаря тренеру. Без нее ничего и никогда бы не получилось.

Виктория засмеялась.

Она открыла нам все тайные чудеса жизни – реальной жизни, той, которую я прежде видела лишь мельком, краем глаза. Умела ли я чувствовать раньше, до того, как она показала мне, что это значит? Орудуя стиснутыми кулаками и вырываясь из оков своего тесного мира, она научила меня жить.

– А вот и не так! Сейчас часто по телевизору говорят о женщинах, которые за деньги вынашивают младенцев тем, у кого есть с этим проблемы.

Я хотела сохранить то, что имела. Так можно ли винить меня в этом? В том, что я боролась до самого конца?

– Суррогатное материнство, – подсказала я.

Не надо говорить, что это было зря.

Собеседница намазала на хлеб масло.



– Правильно. Но в мою молодость о таком и не слышали. Дядя Петя же знал, как помочь несчастным, которые очень хотели ребенка, и никак он у них не получался. Йося мой тоже этим занимался. Знаете, что свекор придумал?

Взгляните на меня – Эдди Хэнлон, шестнадцать лет, длинные волосы цвета карамели, кожа упругая, как резиновый мяч. Я в спортивном зале, рядом – моя лучшая подруга Бет; губы-вишенки растянуты в улыбке, ноги намазаны автозагаром, хвостики подпрыгивают в такт.

Я взяла чайную ложечку.

– Нет, но очень интересно услышать.

Взгляните, как часто я моргаю, словно окружающий мир слепит мне глаза.

Я никогда не была одной из тех, кто носит на лице маску вечного недовольства, непрерывно жует резинку, закатывает глаза и протяжно вздыхает. Не была я такой. Но я знала таких девчонок. И когда появилась она, все их маски тотчас потрескались и облезли, как шелушащаяся кожа.

– В больнице у дяди Пети были разные пациентки, – заговорила Виктория Сергеевна, – некоторые ну прямо, как кошки. Сделают аборт, а через несколько месяцев опять плачут: «Помогите, я беременна». Петр был очень добрым человеком, их не ругал. Он никогда не злился, даже на жену не рассердился, когда та отказалась в Москву возвращаться. Семью выслали в далекое село, потому что муж. Потом власть переменилась, дядя Петя домой засобирался. А тетя Зина как отрезала: «Ненавижу город. Если хочешь, разводись со мной». И на Урале осталась. Я никогда с ней не встречалась. Но знаю, что они с мужем хороших отношений не потеряли, остались друзьями. И один раз Зинаида дядю Петю здорово выручила. У свекра было много клиенток. Фамилии всех не помню, они, наверное, в книжечках указаны были.

Под маской мы все одинаковые, правда? Хотим чего-то, а чего – не знаем. Не можем даже сформулировать, что нам на самом деле нужно. Но это чувство снедает нас; оно как игла в сердце.

Я сделала стойку:

Взгляните на меня – вот я в раздевалке перед матчем.

– В книжечках?

Сдуваю пыль с ослепительно-белых теннисных туфель. Я сама их отбеливаю, надев резиновые перчатки и заткнув нос: они так пахнут хлоркой, что кружится голова. Обожаю эти туфли. В них я чувствую себя сильной. Я купила их в тот день, когда была принята в команду.

Собеседница отодвинула пустую тарелку.

Глава 2

– Дядя Петя врач, он был обязан хранить тайны, ничего никому о пациентках не говорить. Некоторых женщин в его больницу из районных поликлиник направляли, заводилась история болезни. Сейчас все в компьютере спрятано, зашифровано, никто в чужие документы не залезет.

Футбольный сезон

Я не стала объяснять пожилой женщине, что есть умельцы вроде нашего Никиты. Валов в любой ноутбук влезет. Сейчас хорошо спрятанный листок бумаги с информацией надежнее, чем Всемирная паутина.

Ее первый день. Мы, склонив головы набок, внимательно ее рассматриваем. Кое-кто, возможно, даже я, стоит, скрестив руки на груди.

Новый тренер.

– А в мою молодость как было? – продолжала Виктория. – Врач пациентку осматривает и диктует сведения медсестре. Вот уже двое в курсе. Потом тетрадь в регистратуру несут. Там дежурная из любопытства ее почитать может. Трое, значит. Или нет никого на месте за окошком. Помощница историю болезни на столе оставит и убежит. Кто угодно страницы перелистать может. А у свекра было много знаменитых, богатых пациенток, кто-то из них мужу про аборт не говорил. Дядя Петя никогда официально документы на своих не оформлял. Тайком они приходили, по вечерам, а то и ночью. Но врач не может запомнить всю информацию на каждого. Поэтому отец Йоси делал для таких клиенток книжечки, куда записывал сведения. И такие же заводил на тех, кому он «контейнер» подыскал, баб, которые чужих детей вынашивали. Да, да, вопрос с бесплодием решали просто. Мужчина ложился с девушкой в кровать. Была у отца и сына Ганзуэманов группа таких сотрудниц. Каждый год нельзя с животом ходить. Вредно это и матери, и младенцу, он слабым родится. Девки по очереди беременели. Малыши получались родные отцам, чужие их женам. Но это лучше, чем брать кого-то из интерната. Заказчикам фото показывали, имя, фамилию, отчество «контейнера» не сообщали, просто говорили: «Есть четыре сотрудницы на выбор. Гляньте, кто вам больше понравится». Подбирались девушки по типажам. Блондинка, глаза голубые, шатенка с карими, полная, худенькая, рыжая. Если требовалась азиатка, то нет проблем, такие тоже имелись в наличии. «Контейнеры» беременели, их селили в отдельной квартире. Никаких проблем ни разу не возникло. Детки получались здоровенькие, прямо как огурчики с грядки. Я тоже помогала, сопровождала беременных к врачам, всякие проблемы решала.

Сколько всего в ней нужно принять во внимание, узнать, оценить и взвесить. А наше неодобрение часто перевешивает. Рост не выше ста шестидесяти; стопы развернуты внутрь, как у балерины; тело крепкое, как туго натянутый барабан; загорелые ключицы вздымаются; высокий лоб.

Официант поставил перед старушкой второе.

Волосы подстрижены безупречно ровно – если присмотреться, можно увидеть даже след от ножниц (Неужели подстриглась сегодня утром, перед школой? Наверное, очень хотела произвести впечатление.) А как высоко она держит подбородок! И использует его как указку – поворачивает влево и вправо, смотрит на нас. А главное – как она поразительно красива: красотой чистой, звенящей, как колокольчик. Этот звон почти оглушает нас. Но мы не позволим ему сбить себя с ног.

– О! О! О! – восхитилась вдова. – Киевская котлетка! Сто лет ее не пробовала!

Мы стоим, развалившись, сутулясь; в карманах и в руках чирикают телефоны – сколько ей может быть лет? Глянь-ка на свисток, это что еще за новости? Сообщения летают туда-сюда; мобильники вибрируют. Мы изредка бросаем на нее равнодушные взгляды – головы опущены: телефоны важнее.

Пожилая дама принялась расправляться с едой, но говорить не перестала.

Как ей, должно быть, нелегко сейчас.

– Дамочки отлично зарабатывали. Да еще дядя Петя каждой что-то хорошее сделал. Кого на учебу пристроил, кого на работу, кому жениха отличного подыскал! Как он ухитрялся все проделать? Не знаю. Связи у свекра были высокие! Во многих кабинетах его с распростертыми объятиями принимали. А тем бабам, что не один год работали, он квартиры сделал. Таких двое было. А уж Галя! Та столько от него получила! Но она особый случай. Звезда! Лучшая! Но противная! Вредная! Уникальная красавица. Будущие отцы как только ее фото видели, на другие не смотрели. Дети у нее все в мать, даже если мальчик. Внешне хороши так, что хоть на выставку их вези. Вот она каждый год беременела, очень деньги любила. Свекор ей биографию придумал: Галя якобы дочь дипломата и француженки. Родилась в Париже. О связи ее отца с иностранкой узнали, мужчину отправили в Москву, где он вскоре умер. И мать Галины скончалась. Правды в этой сказке ноль. Не было дипломата и Парижа. Изба в Подмосковье – вот ее родина. Но хороша бестия была так, что глаз не оторвать! Дядя Петя ей любые закидоны прощал. Все взбрыки не замечал! Думаю, что у них что-то было. А почему нет? Врач человек, жена его бросила, в Москву не вернулась. Не монахом же жить. Наверное, у него были дамочки, но про личную жизнь старшего Ганзуэмана я ничего не знаю. Зато про работу многое. Эта Галина!!!

Но она стоит с прямой спиной, как сержант на плацу, и выдерживает самые дерзкие взгляды.

Оглядывая наш расхлябанный строй, она оценивает нас. Оценивает каждую. Чувствую, как ее глаза впиваются в меня и разбирают по частям: кривоватые ноги; выбившиеся из прически волосы, прилипшие к шее; плохо сидящий лифчик; то, как я верчусь и дергаюсь, и не могу стоять спокойно, как мне на самом деле хотелось бы. Так, как стоит она.

Глава двадцать пятая

– Рыбина б ее целиком проглотила, – бормочет Бет. – Рыбина бы двоих таких проглотила.

Виктория выдернула из держателя бумажную салфетку.

Рыбиной мы прозвали нашу бывшую тренершу, мисс Темплтон. Ей было далеко за сорок: крепкое, массивное тело вальяжной тюленихи, круглое и гладкое; золотые сережки-гвоздики, рубашка-поло с мягким воротником, неказистые кроссовки на толстой подошве. Она не расставалась со своим потрепанным блокнотом на спирали, где мелким почерком были расписаны все упражнения. Блокнот служил ей верой и правдой с тех пор, когда чирлидерши только и умели, что махать помпонами да вскидывать ноги, как в канкане. И кричать «сис-бум-ба»[1].

– Она очень-очень любила деньги. Приехала в Москву в семнадцать лет из захолустья, названия деревни не помню. Хотела поступить в вуз. Угадайте в какой?

– Театральный? – предположила я.

Рыбина сжимала свисток безвольными губами и большую часть рабочего дня проводила за столом, раскладывая пасьянс. Сквозь жалюзи на окне ее кабинета мы видели, как она переворачивала карты. Мне было почти жаль ее.

Рыбина давно на все забила. Ей было все равно, что каждый новый класс все развязнее, наглее, языкастее, высокомернее предыдущего.

– Почти угадали. Считала себя гениальной, решила стать киноактрисой, – засмеялась бабка, – приемная комиссия ее красоту оценила. А потом пришло разочарование. Абитуриентка петь не умеет, музыкального слуха нет. Талант к лицедейству начисто отсутствует. И дали ей от ворот поворот. Устроилась девица в официантки, в пивную. Там мужики за нее передрались!

Мы, девчонки, ею помыкали. Особенно Бет. Наш капитан Бет Кэссиди.

Виктория махнула рукой.

С девяти лет, еще с младшей чирлидерской группы, я числилась при ней преданным лейтенантом. Ее правой рукой, верным Ахатом[2]. Она меня так и называла. Все поклонялись Бет, а, следовательно, и мне.

А Бет делала все, что ей заблагорассудится.

– И стала профурсетка из постели в постель прыгать. Вот тут и открылся ее главный талант. В койке девке равных не было! Да на беду дети получались мигом. Кто уж дал гетере адрес Петра Рудольфовича, не знаю, но Галина стала его номером один. Безотказно работала! Девочка Красная Тапочка!

Никакой тренер нам был, по сути, не нужен.

– Кто? – засмеялась я.

А теперь эта. Эта.

Рыбина ни с того ни с сего укатила в болота Флориды – помогать внучке-малолетке ухаживать за неожиданно возникшим младенцем. А к нам приставили эту.

– Девочка Красная Тапочка, – повторила Виктория. – Когда ее впервые старший Ганзуэман увидел, он дар речи потерял. Ему про юницу, которая на аборт как на работу ходит, один врач нашептал. Сообщил адрес, где с девушкой поговорить можно. Петр туда поехал. Представьте картину. Окраина Москвы. Завод. Неподалеку от проходной дешевая пивнушка. Небольшой зал, круглые столики, люди пьют стоя, стучат воблой о столешницы. Дым сигарет. Шум, гам, нецензурная брань. И вдруг возникает тишина. Почему? В зал из служебного помещения вышла девушка с подносом, на котором теснятся кружки из толстого граненого стекла, наполненные пенным напитком. Но все молча смотрят не на пиво, а на официантку. На ней короткая кофта голубого цвета с нескромным вырезом, алая кожаная мини-юбка длиной с ладонь. Затейливо уложенные локоны, огромные глаза, губы, которые сейчас заказывают у косметологов, идеально прямая спина, талия такая, словно корсет слишком сильно затянули, величавая походка царицы, гордо поднятая голова, взгляд говорит: «Лучше не подходи, я не такая» – и… красные домашние тапочки на ступнях неправдоподобно длинных стройных ног. Сейчас бы их обладательницу заклеймили в соцсетях позором за откровенный фотошоп. Но в те времена о таком звере никто понятия не имел. Петр сразу понял: вот эта девушка может стать звездой его бизнеса. Так и случилось. За нежную любовь к удобным тапкам цвета спелых помидоров Ганзуэман называл Галину – девочка Красная Тапочка. После смерти Петра сын унаследовал бизнес отца и все его «контейнеры». В команде Иосифа были те, кто работал один раз и более не возвращался к суррогатному материнству. И «долгоиграющие» женщины, они произвели на свет трех-четырех младенцев. Особняком стояла Галина, у той между беременностями проходило четыре-пять месяцев. И никогда никаких проблем с заказчиками. Все были довольны, преподносили Гале подарки, говорили: «Если надо что, звони, не стесняйся, всегда поможем!» Ну и получала она всем на зависть, квартиру ей подарили! Денег много не только от Ганзуэмана, что старшего, что младшего, поимела. Клиенты сами еще конвертик вручали. Украшения ей покупали. Дядя Петя своей чемпионке лучших заказчиков приводил. Директора рынка. Депутата. Актера известного. Начальника таксопарка. Всех она обслужила, всем родила. Муж никогда с «контейнерами» не забавлялся. Брезговал. Держал их за проституток, говорил мне: «Понимаю, кое-кого жизнь так стукнет, что от безнадеги согласится чужого ребенка родить. И что тут сказать? А нечего. Ладно, во второй раз забеременела, потому что не все проблемы решила. Но когда и жилье уже есть, и даже дача, а баба все равно рожает на заказ, то это уже другое дело. Не от бедности работает. От жадности и любви к искусству».

Новенькую.

Рассказчица улыбнулась мне.

Свисток покачивается в ее руке, как защитный амулет. С этой придется считаться.

– Кофейку с пирожными сейчас бы хорошо откушать.

Одного взгляда на нее достаточно, чтобы это понять.

– Непременно, – согласилась я и поманила официанта.

– Здравствуйте, – произносит она тихо, но твердо. Повышать голос нет смысла. Все поворачиваются и прислушиваются. – Я – тренер Френч.

Когда паренек ушел выполнять заказ, Виктория продолжила историю:

«А вы мои сучки», – вспыхивает спрятанный в моей ладони экран телефона. Бет.

– А потом такая проблема с Галей приключилась! Генералу из очень секретной организации она тройню родила!

– Вижу, нам есть над чем поработать, – продолжает она, сверля меня взглядом, мой телефон для нее – центр мишени, яблочко. Он жужжит в моей ладони, но я не смотрю на него.

– Тройню! – подпрыгнула я.

– Да, – засмеялась Виктория, – верно. Все девочки. И на этот раз обычненькие. Нет, миленькие, симпатичненькие, но не писаные красавицы, как всегда.

Перед ней стоит пластиковый ящик с инвентарем. Она поднимает изящную ножку и одним пинком переворачивает его; хоккейные мячи гулко скачут по полу.

Старушка поправила букли.

– Сюда, – велит она, подталкивая ящик ближе к нам.

– Я всегда думала, что все близнецы на одно лицо. Оказалось, нет. Девчушечки разными получились. Две немного похожи, третья как чужая. И все выжили, крепенькие такие, как огурчики. Вес у каждой нормальный, чего совсем уж не бывает. Здоровье на зависть. Генерал, когда правду узнал, аж растерялся. Вот так приплод! Потом очухался и решил: «Одну забираю. Куда других денете, мне неинтересно! Не заказывал у вас полк». И что Йосе делать? Искать тех, кто хочет ребенка из детдома взять, да боится больного получить? Ну, найдет он приемных родителей, так его спросят: «Откуда малышки?» А у девочек нет свидетельства о рождении. Деткам-то документы делали с указанием имен заказчиков. Время идет, младенцы растут! Ну и осенило Йосю! Он в деревню телеграмму отбил: «Мама, помоги!» Ответ быстро прилетел: «Что надо сделаю». Иосиф Галину в самолет, и в Пермь ее живо. Через пару недель она вернулась счастливая. Думала, навсегда от двух дочек избавилась. Одну заказчик забрал, другую Зинаида. А Иосиф тем временем и третью пристроил, договорился с заведующей Домом малютки. Та спектакль разыграла, пришла первой на работу, а на пороге младенец! Ни записки, ни документов! Подкидыш!!! Расшвыряло тройняшек. Одна сестра у Зинаиды Тимофеевны, матери Йоси, другая в приюте, третья генеральская дочь. Думаешь на этом все завершилось?