– Изабелла, с каких это пор у нас появились тайны друг от друга?

– Давай сменим тему. Сейчас нужно думать только об отце.

Но Альфонсо заинтригован:

– Нет уж, раз завела разговор, изволь довести его до конца. Самой же станет легче.

Изабелла мнется:

– Не знаю, стоит ли… Ты уже виделся с женой?

– Нет. Она ведь у герцога, ты сама давеча сказала.

– Да, конечно… Не знаю, как лучше выразиться… Франческо…

– Что Франческо? – Альфонсо настораживается всё сильнее.

– Успокойся, но лучше постараться, чтобы они с твоей супругой виделись пореже.

Брат стискивает ладонь сестры и кричит, смертельно побледнев:

– Немедленно выкладывай, что учудил этот потаскун!

– Прошу тебя, Альфонсо, прошу тебя, мне больно! Ты растревожишь воплями отца. К тому же там Лукреция.

Он отпускает руку Изабеллы и ледяным тоном требует:

– Расскажи, что случилось.

– Думаю, пока ничего. Успокойся, сядь.

Альфонсо садится на канапе и уже спокойнее говорит:

– Значит, здесь замешана моя жена…

– Я тебе просто советую присматривать за ней. Не уезжай так часто. Перелетная птица может, возвратившись, оказаться однажды у разоренного гнезда.

– И тогда разорителям мало не покажется, – сквозь зубы цедит Альфонсо.

Дверь спальни умирающего герцога распахивается. Изабелла испуганно хватает брата руку.

В коридоре появляется Лукреция, подходит к сидящему мужу и, склонившись, целует в макушку:

– Как хорошо, что ты вернулся!

– Кажется, весьма своевременно, – отвечает супруг.

Лукреция смотрит на него пристально, целует еще раз и произносит:

– Иди к отцу, но только не буди его – он лишь недавно уснул, ему нужно отдохнуть. Я буду ждать тебя в саду.

Альфонсо молча скрывается в спальне герцога и плотно закрывает за собой дверь.

– Можно, я пойду с тобой? – спрашивает Изабелла Лукрецию.

– Конечно! Нам обеим не повредит свежий воздух.

Они спускаются по лестнице. Изабелла опирается на плечо Лукреции и жалуется:

– Я стала такая толстая! Извини, из-за набранного веса мне теперь часто нужна подпорка.

– Не позволяй себе расклеиваться, дорогая. Побольше гуляй, займись верховой ездой…

– На ком, на слоне? С таким задом только на нем и кататься.

Обе хохочут.

Потом Лукреция говорит:

– Любопытно, какими были вы с Альфонсо в детские годы? О чем тогда болтали сестра и брат? Нынешние-то ваши разговоры я, признáюсь, прекрасно слышала из спальни.

Изабелла страшно смущена:

– Лукреция, клянусь, сказанное говорилось лишь для твоего же блага. Ты даже не представляешь, что может произойти…

– Ошибаешься – представляю, потому что кое-что уже произошло.

Изабелла в ужасе хватается за голову:

– Уже?!

– Франческо, – тон Лукреции сочувствен и печален, – поведал мне о своей болезни, об общей вашей беде.

Изабелла облегченно вздыхает:

– Он не говорит об этом ни с кем и никогда. Почему же для тебя сделал исключение?

– Думаю, дело в наших общих юридических занятиях. Они породили атмосферу особой доверительности – даже в вопросах крайне щекотливых. Как этот, например. Он сделал признание, и я словно провалилась в бездонную бездну, прóпасть отчаяния и жалости.

– Это ты, а мне-то, матери его детей, каково было узнать? Но ни капли жалости я тогда не ощутила, только ненависть и презрение.

– Понимаю, что ты пережила.

– Нет! И половины не понимаешь! – Изабелла скинула с плеч широкий плащ. – Посмотри на меня, взгляни, до чего я дошла! От горя и безысходности меня раздуло, как парус ветром. Я стала как мячик. Набрала сорок килограммов! В зáмке мне пришлось перебраться на первый этаж, потому что я больше не могу подниматься по лестнице, и теперь мои окна выходят на конюшню!



Здесь необходимо объясниться. Читая и перечитывая многочисленные исторические источники, повествующие о любовной связи Лукреции и Франческо, иногда отдающие эротическим, а порой и порнографическим душком, мы обнаружили одну важную деталь. Вернее сказать, обратили внимание на отсутствие одной очень важной детали: авторы старательно обходят тот факт, что Гонзага был сифилитиком, а он им был. Как же так? Ведь и в те давние времена, когда сифилис еще называли люэсом, уже прекрасно знали, что эта болезнь почти неизбежно передается партнеру по сексуальным утехам и далее – рождающимся детям. Как же Лукреция, будь она любовницей Франческо, смогла бы впоследствии произвести на свет пятерых совершенно здоровых детей? Выходит, ее оболгали. Фигура умолчания прикрывает ложь, а против нее существует единственное средство – рассказать правду. Что мы и делаем.

Уходит ли мудрость вместе с мудрым человеком, уходящим навсегда?

С глубокой скорбью жители Феррары ожидали смерти своего герцога. Состояние семидесятичетырехлетнего Эрколе дʼЭсте с каждым днем становилось хуже и хуже. Лихорадка и жар, туманящие мозг, отступали все реже.

Альфонсо идет по коридору.

Навстречу бежит Лукреция:

– Быстрее! Твой отец зовет нас к себе!

Они спешат к спальне герцога. Увидев их, Эрколе слабо улыбается и делает знак подойти. Альфонсо садится на край кровати и молча берет его за руку.

– Сынок, – с трудом произносит старик дрожащим голосом, – ты вот-вот потеряешь отца. Но не печалься слишком горько: с тобой остаются драгоценные дары, врученные божественным провидением. Их у тебя немало, может быть, больше, чем у кого другого. Сумей разглядеть их и разумно использовать. Важно не упустить лучшего в жизни, а это – красота. Ты к ней почти безразличен, разве что гармония музыки трогает твою душу – и то лишь изредка. Ты можешь извлекать дивные звуки из своей виолы, но нечасто делаешь это. Столь же мало ценишь ты другой подарок судьбы – красоту Лукреции. Я говорю не о внешней привлекательности ее волос, лица, тела, а о внутренней сущности, излучающей невидимый свет. Доброта, отзывчивость, искренность – всё это дорогого стоит и не каждому дано. – Герцог замолчал, переводя дыхание, и продолжил: – А теперь, дорогая невестка, несколько слов тебе. Близок час, когда ты станешь подмогой моему сыну в управлении герцогством. Он похож на каштан, так густо увитый плющом, что не видно ни ствола, ни ветвей. Можно подумать, что дерево засохло и годно лишь на растопку, но это не так. Приглядись – и увидишь: этот каштан способен и цвести, и плодоносить.

Лукреция и Альфонсо глядели, едва сдерживая слезы, то на герцога, то друг на друга.

Эрколе дʼЭсте умолк на несколько минут, а потом, выйдя из недолгого забытья, проговорил:

– Возьмитесь за руки. Обещайте мне любить друг друга, – и немного спустя добавил: – Заботьтесь о моем городе.

Альфонсо разразился слезами. Лукреция коснулась губами его щеки.

Наследник отер глаза:

– Отец, твои слова навсегда останутся в моем сердце. Клянусь: я сделаю все для благополучия семьи и герцогства, – и внезапно выбежал из комнаты.

Лукреция склонилась к герцогу и прошептала:

– Отец, можете не беспокоиться: он будет со мной счастлив.

– Спасибо, дочь моя! Ты была одной из самых больших радостей в моей жизни.

Дверь широко распахнулась. В спальню вошло несколько певцов дворцовой капеллы, а следом за ними – Альфонсо с виолой в руках. Он взмахнул смычком, и полилась музыка.

Певцы окружили кровать герцога, зазвучали слова песни: «Ohi, ma quand che moriro vojo veder tuta intorno zente che bala, che dise cantando vaje tranquil. Nessun planze per ti con la tristissima, tu te ghe lassi dolze giojanza e cari recordi del too campar. No se desmentega chil’ha vissu de gioztizia de viver feliz…»[37]

Альфонсо, время от времени переставая играть на виоле, подпевает. Но вот песня закончилась. Эрколе с трудом приподнялся в постели и широко развел руки. Сын бросился в его объятия.

Когда Альфонсо отошел от кровати, Лукреция легко поцеловала мужа и тихонько промолвила:

– Я и представить себе не могла, сколько таится в тебе поэзии. Пусть наша свадьба уже далеко позади, за эту музыку, подаренную тобой отцу и мне, я подарю тебе ночь любви – горячую, как первая.

Спустя несколько дней, 25 января 1505 года, герцог дʼЭсте скончался на руках сына и невестки.



Хотя по старинному обычаю на так называемый прощальный ужин после похорон собираются все родственники покойного, Лукреция и Франческо оказались в столовой на втором этаже Алмазного дворца вдвоем: Изабелла не пожелала подниматься по лестнице, Альфонсо не захотел оставлять сестру в одиночестве.

Когда закуски были поданы, Франческо сказал:

– Вот ты наконец и герцогиня. Поздравляю.

– Ты, как всегда, до ужаса прямолинеен. Лучше бы подумал об общем нашем несчастье. Неужто же и впрямь думаешь, что герцогским ожерельем можно хоть чуть-чуть смягчить горе?

– Это я нарочно – когда ты злишься, глаза мерцают особым блеском, похожим на молнию, который мне очень нравится. А если серьезно, то завидовать твоему новому положению не очень-то приходится. Ходят слухи, что герцогине Феррарской думают поручить дипломатические вопросы. Дело суетное и заковыристое: Венеция, французы, испанцы и, главное, понтифик. Я знаю точно: Юлий II хочет подчинить Феррару себе. И, естественно, выгнать вас отсюда.

– Спасибо за предупреждение, но я в этом и не сомневалась. Надеюсь, к моменту папского нападения ты будешь на нашей стороне.

В дневниковых записях сохраняются не только светлые мгновения

Лукреция вела дневник, в который заносила разные события своей жизни. Приведем несколько заинтересовавших нас записей.

«7 апреля 1505 года, пятница. Внутри ощущаю какой-то необычный трепет. Беременна! Счастье, истинное счастье! Я выбежала на конюшенный двор и крикнула мужу, занимавшемуся, как водится, лошадьми: “Свершилось, мы ждем ребенка!”».

«Понедельник, 12 июля. Чума, вспыхнувшая в Комаккьо, подбирается к Ферраре. На рассвете Альфонсо велел оснастить двухмачтовое брагоццо – ведь мне скоро рожать, тряска в карете может оказаться опасной – и мы с кое-какими пожитками отправились рекой до Гвасталлы, а оттуда по каналу рукой подать до Реджо-Эмилии, где, говорят, безопасно».

«Вторник, 3 августа. Вчера в Ферраре разразилась “подземная буря” – так простой люд называет землетрясение. Есть погибшие, многие здания разрушены до основания, другие готовы упасть при малейшем следующем толчке. Жители покидают город, ушло больше четырех тысяч человек. Бегают стаи бездомных собак и кошек. Пострадал и наш дворец. Странно сказать, но нас спасла чума: если бы не она, то и мы с мужем, и не родившийся еще ребенок могли погибнуть под развалинами!»

«Суббота, 19 сентября 1505 года. Утром у меня начались схватки. Я родила сына. Альфонсо с нами нет: он в Ферраре, занимается восстановлением города».

«Суббота, 26-е. Приехал Альфонсо! Я уже могу ходить и встречала мужа, держа младенца у груди. Радость неописуемая. Мы сами не заметили, как стали танцевать, целуясь в такт шагам».

Но недаром сказано, что счастье и беда ходят в обнимку. Прошло меньше месяца – и: «Я тону в слезах. За что такое наказание? Почему мой малыш должен был умереть? Он так и не научился называть меня мамой».

Прошло еще несколько недель.

«4 ноября 1505-го. Вчера Джулио, брат моего Альфонсо, подвергся нападению. Ходят слухи, будто за гнусным злодеянием стоит другой брат мужа, кардинал Ипполито д’Эсте. Не я одна знаю, что он влюблен в ту же даму, что и Джулио, – это Анджела Борджиа, моя кузина, и имеет куда меньший успех. Не далее как позавчера она сказала мне, что одни только глаза младшего из братьев ей милей, чем весь кардинал целиком. Разумеется, Ипполито ужасно ревнует, но еще ужасней, что Джулио, избитый до полусмерти, потерял, кажется, глаз – один из тех, которые так нравились Анджеле. Я попросила мужа провести тщательное и непредвзятое расследование, чтобы выяснить подоплеку событий и наказать виновных».

Чуть ниже читаем: «Мне кажется, что я вернулась в Рим и вновь дышу затхлым воздухом заговоров и коварства. Надежда отыскать место, где царят гармония и красота, оказалась, увы, напрасной. Человеческая порода бесчеловечна повсюду».

Женщина, не принимающая в расчет привходящих обстоятельств

Дело в том, что ожидания Лукреции относительно тщательного и непредвзятого расследования не оправдались. Герцог Альфонсо нуждался в политическом союзе с кардиналом Ипполито, и следствие пошло по пути, который начисто отметал все подозрения, падающие на последнего.

Однажды вечером правитель Феррары спускается по лестнице, спеша в конюшню. На площадке второго этажа его догоняет разгневанная жена:

– Нам необходимо объясниться. Почему ты приказал похоронить правду под грудой лжи?

– Какую такую правду? – раздраженно отмахивается Альфонсо.

– Ту самую. Один брат из самых низких побуждений калечит другого, а третий смотрит и ничего не хочет видеть. Я и помыслить не могла, что наставления твоего покойного отца будут так быстро забыты. Ты вылитый Чезаре!

Альфонсо хватает Лукрецию за руку и тянет с лестницы в пустую комнату:

– Тише! Представляешь, что будет, если кто-нибудь услышит? Разразится скандал!

Лукреция возмущена:

– Скандал! Единокровные братья глаза друг другу выкалывают, а его волнует скандал!

– Есть вещи, которые ты не можешь…

– Понимать? – договаривает она с вопросительной интонацией, полной сарказма. – Ошибаешься, очень даже могу. Я прошла отличную школу обмана и подлости и уж в них-то прекрасно разбираюсь. А вот как можешь ты, именно ты, мой муж, ставить практические соображения выше истины и справедливости, действительно никак не пойму.

Альфонсо пожимает плечами.

Лукреция порывисто выходит из комнаты, бросив под конец:

– Извини за нравоучительность, но ложь, какие бы цели ни преследовала, может привести только к новым несчастьям.

Так оно и произошло: через некоторое время зрение Джулио почти полностью восстановилось, но теперь жажда мести застила ему глаза. Он вошел в сговор с Ферранте д’Эсте, еще одним братом, чтобы выступить против герцога и кардинала.



План провалился. Ферранте был схвачен, Джулио удалось скрыться в Мантую. Но Франческо Гонзага, не желая конфликтовать с Альфонсо, согласился передать беглеца герцогу, потребовав, впрочем, при этом гарантии, что смертная казнь, к которой уже приговорили заговорщиков, будет отменена.



Феррара. Посреди площади, заполненной народом, возведен эшафот. На нем – палач, готовый к работе. Рядом – Ферранте, приготовившийся к смерти. Подъезжает повозка с закованным в цепи Джулио. Охраняющий его стражник вручает герцогу письмо от маркиза. Альфонсо читает послание вслух: «Надеюсь, ты сдержишь данное слово и помилуешь своих братьев, несмотря на содеянное ими».

Оторвав взгляд от строк, герцог видит Лукрецию, скачущую верхом к эшафоту, машет рукой палачу – мол, свободен, приказывает охране:

– Этих двоих – в подземелье! – и обращается к зрителям захватывающего действа: – Представление окончено! Расходитесь по домам!

Одни умирают, другие рождаются

Несколько месяцев спустя Франческо, приехав из Мантуи, соскочил с коня и, перепрыгивая через ступени, устремился в покои Лукреции, откуда слышались оживленные голоса супругов д’Эсте.

Войдя, Гонзага смущенно говорит:

– Простите за вторжение, но у меня неотложные вести.

– Если речь о новостях из Испании, – смеется Лукреция, – то мы уже осведомлены.

– И уже несколько дней, – подхватывает Альфонсо.

– Боюсь, ваши сведения несколько устарели, – мнется маркиз.

– Вот что мы знаем, – пытается внести ясность герцог. – Он выпрыгнул из окна цитадели Ла-Мота, в которой содержался, сиганул с высоты в пятнадцать локтей, слегка повредил ногу и плечо, но зато обрел свободу.

Маркиз не унимается:

– Это еще не всё. Я должен…

Лукреция перебивает, с гордостью восклицая:

– И возглавил армию короля Наварры, своего свекра!

Франческо вновь пытается вставить слово:

– Мне очень неприятно…

– Что же здесь неприятного? – опять не дает договорить герцогиня. – Во главе войска он как рыба в воде!

– Да послушайте же! – наконец выпаливает Гонзага. – Командуя осадой Вианы, он попал в засаду и погиб.

– Чезаре! – подобно подбитой птице вскрикивает Лукреция. – Они убили нашего Чезаре!

Больше она не в силах ничего сказать, голос прерывается, остекленевший непонимающий взгляд переходит с Франческо на Альфонсо, и герцогиня Феррарская падает на грудь мужа, захлебываясь слезами.

В тот же вечер она отправляется в монастырь Корпус Домини, и целую неделю о ней ни слуху ни духу.



Прошло чуть меньше года. Снова перед нами дневник Лукреции: «5 апреля 1508. Я бесконечно счастлива. Вчера появился на свет наш сын, мой и Альфонсо, здоровый и очень подвижный. Площадь под окнами дворца полна народа: они кричат по традиции, принятой во всей Романье и Эмилии: “O! è né ‘o pa. Ercule ol sciame”. Что значит: “Снова родился отец, вот он! Имя его – Эрколе”».

Никто ни в чем не виноват

Проходит еще несколько месяцев. Лукреция у себя в будуаре. Тишь да гладь да божья благодать. Стук в дверь.

– Войдите!

Входит взволнованный Франческо. Даже не поздоровавшись, спрашивает:

– Надеюсь, ты тут ни при чем?

– При чем ни при чем?

– Не делай вид, что ничего не знаешь.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ну как же! Двадцать две колотые раны! Нужен поистине испанский темперамент, чтобы не ограничиться пятью-шестью. Какая-то неудержимая ярость!

– Или ты сейчас же мне все объяснишь, или разговор окончен. О ком речь?

– Убит Эрколе Строцци.

– Боже мой, Эрколе! Когда же это случилось?

– Сегодня ночью.

– Кого-нибудь подозревают?

– Я, как видишь, – тебя.

– Если ты сейчас же не прекратишь, я действительно достану нож, но жертвой станет маркиз Гонзага.

– Ладно, ладно, ради всего святого, не сердись. Я пошутил.

– Ах, пошутил?! Этот уж мне солдафонский юмор! Может, ты вообще всё выдумал?

– У меня бы воображения не хватило. Увы, его закололи как свинью. И совершенно не ясно, кто это сделал.

– И ты с этой новостью сразу примчался ко мне? Почему?

– Ну ты ведь с ним дружила… Впрочем, главная моя новость – другая: через месяц я отправляюсь на войну.

– И ты тоже?

– А кто еще?

– Альфонсо предупредил меня недавно о своем довольно скором отъезде. С кем же ты собираешься биться?

– Я, знаешь ли, буду в папской армии.

– В папской? Ты же терпеть понтифика не мог!

– А теперь не буду терпеть венецианцев. Мы создали лигу, и скоро Венеция как таковая перестанет существовать.

– Странно мне это. Юлий II спит и видит, как бы захватить земли этой республики, но тебе-то что за дело? Он и Мантую мечтает заполучить, и Феррару.

– Моя дорогая, ты ничего не понимаешь! Политика похожа на бальный танец.

– В каком смысле?

– В таком, что кружение идет безостановочно. Дамы меняют кавалеров, кавалеры меняют дам, каждый и каждая танцуют так, как удобнее и выгоднее в данный момент. Мир неизбежно приводит к войне, война ведется во имя мира – на том и стоит этот мир, уж прости за нечаянный каламбур. Во всяком случае, так думаем мы – участники Камбрейской лиги.

Раздают мясо, доставайте мясорубки

Но кто же эти участники? Вот они: Людовик XII, король Франции, Максимилиан I Габсбург, император Священной Римской империи, Фердинанд II Арагонский, король Неаполя и Сицилии, Карл III, герцог Савойский… Короче говоря, почти вся монархическая Европа, включая Альфонсо I д’Эсте и Франческо II Гонзага. Цель членов лиги – поделить между собой огромные владения Светлейшей Республики Венеция. Каждому будет причитаться свой кусок пирога. Впрочем, Феррара и Мантуя новых земель не получат – зато сохранят свои.

Одним словом, бойня началась. Вскоре армия венецианских наемников потерпела серьезное поражение в битве неподалеку от деревни Аньяделло. Об истинных причинах подобных кровопролитий прекрасно рассказал чуть позже драматург Анджело Беолько[38] устами солдата-крестьянина, героя комедии «Речь Рудзанте, вернувшегося с войны». Мы же, как всегда, будем пользоваться в своем рассказе строго документированными историческими фактами.



Рудзанте



Итак, что побудило союзников, иначе говоря Камбрейскую лигу, с таким единодушием и воодушевлением напасть на Светлейшую Республику? Жажда наживы. Венеция была богата, могущественна, обширна, густонаселенна, она процветала, ее банки и торговые компании распространились повсюду…



Грех не поживиться!

Время больших перемен

Пока лига делила шкуру Светлейшей Республики, в Ферраре возникла профессиональная актерская труппа – одна из первых в Европе. Создал ее придворный комедиограф, отвечавший за организацию различных дворцовых празднеств, Лудовико Ариосто. Он же сочинил и поставил пантомиму, высмеивающую сложившуюся политическую ситуацию – нелепую до абсурда и до абсурда же пугающую.

В прологе на сцену выходили шуты и начинали сражение, буквально кромсая побежденных на куски. Ну не совсем буквально: руки-ноги отрывали и отсекали куклам, искусно подменяя ими незаметно исчезающих за занавесом живых актеров.

Затем в зловеще-комическом танце появлялись дзанни[39] с тачками и тележками – мусорщики, вилами собирающие кукольные останки и увозящие их со сцены, а на освободившееся пространство актеры в одежде прелатов выкатывали трон, на котором сидела Жанна д’Арк, олицетворяющая, разумеется, Францию.

Следом появлялся император Максимилиан, в руках у него глобус – соответствующим образом разрисованный воздушный шар. Владыка Священной Римской империи небрежно отшвыривал изображение Земли, и тут же из-за кулис ему кидали другое, уже большего размера.

Воздушные шары-глобусы летят со всех сторон. Ими ловко жонглирует невесть откуда взявшийся король Испании. На подмостки выбегает Хуана Безумная[40] с трезубцем в руках и, весело приплясывая, протыкает шар за шаром; они сдуваются, громко бумкая.

Из зала на сцену поднимается некто в папском одеянии и маске, гротескно напоминающей лицо Юлия II. Кардиналы помогают ему взобраться на деревянный куб. Понтифик распахивает мантию, под ней оказывается кольчуга, на бедре – меч. Вынув его из ножен, папа начинает благословлять оружием своих прелатов, но, распалившись, сносит окружающим головы, одному за другим. Обезглавленные, они, покачиваясь, скрываются за кулисами. Не станем хвастаться, будто нам известен секрет этой бутафории.

В центре следующего эпизода – снова Жанна д’Арк, Франция. Дзанни подносят ей несколько пергаментных свитков (пергамент, как мы понимаем, не настоящий). Свитки разворачивают, и оказывается, что на них символически изображены города Ломбардии: Брешиа, Бергамо, Крема, Кремона и, наконец, Милан. Святая воительница разрывает ненастоящий пергамент на кусочки и пытается проглотить их, а те, что не лезут в глотку, отплевывает. Поглощая условные территории, Жанна становится все толще – и вот доспехи на ней трескаются и распадаются. Но она продолжает пергаментную трапезу, разрастаясь на глазах. Другие «государства» в испуге разбегаются.

Вновь появляется понтифик – на этот раз из оркестровой ямы. Над головами зрителей проплывает по воздуху гондола. Ею правит венецианский дож. Пантомима сменяется диалогом.

Папа римский. Государь! Не пора ли нам заключить мир, чтобы не было хуже?

Венецианский дож. С чего бы это, святой отец? Сам начал войну, а теперь просишь о мире?

Папа римский. Погляди, как разрослась Жанна! Чего доброго, она всех нас раздавит!

Венецианский дож. Правда твоя, но Венеция – не девка гулящая. Если хочешь быть с ней вместе, изволь заключить законный брак на глазах у всех!

Эпизод «Свадебное пиршество». Дож (Светлейшая Республика), Юлий II (Папская область), Жанна д’Арк (Франция). Наполненные доверху тарелки: жареная дичь, рыба, сыры, фрукты, овощи. Участники застолья вырывают друг у друга из рук и даже изо рта лакомые куски. Дож стремительно толстеет, но понтифик – еще быстрей, да так, что лопается: мелкие ошметки летят во все стороны. И тут же откуда-то сверху спускается другой папа, тоже весьма внушительных размеров. Сцена целиком заполнена тремя неестественно огромными персонажами, которые толкаются разросшимися животами. Наконец, выбившись из сил, все падают и с громким, но при этом мелодичным храпом засыпают.



Представление представлением, но и в реальной жизни происходит такое, что сравнимо с сюжетом сценического нонсенса.

Альфонсо д’Эсте – гонфалоньер. Целиком поглощенный военными делами, он не может вникать в ежедневные проблемы Феррары и поручает управление герцогством единственному человеку, в котором полностью уверен, – собственной жене. Лукреция отныне регентша. Наступил ее звездный час.

Франческо Гонзага, претендующий на высокий пост в папской армии, претерпевает незадолго до упомянутой выше битвы при Аньяделло тяжелый приступ застарелой своей болезни: пошатывание во время ходьбы, потеря равновесия и координации движений, жар и частичный паралич – не очень-то раскомандуешься. Вскоре ситуация становится известна всем и каждому, над маркизом смеются военачальники и простые солдаты, менестрели по всей стране сочиняют язвительные песенки.



Но это еще полбеды. Обострение примерно через два месяца проходит, Франческо вновь на коне. Однажды во главе небольшого отряда он производит передислокацию, однако по причине густого тумана оказывается в расположении превосходящих сил противника и попадает в плен.

Маркиза перевозят в Венецию и заключают в тюрьму. Сначала он думает, что смертный приговор обеспечен, и болезнь на нервной почве опять обостряется, но вскоре становится ясно: родовитого узника содержат как заложника для последующего выгодного обмена. Сжав зубы, Гонзага ждет.

Тем временем Изабелла и Лукреция не бездействуют: и та и другая шлют послания правительству Светлейшей Республики с просьбой о скорейшем освобождении Франческо. Герцогиня к тому же побуждает мужа, который как-никак главнокомандующий, прозондировать почву на самом верху.

Желая поддержать Изабеллу в одинокой печали, Лукреция отправляется в Мантую. Прибыв водным путем, еще с причала она видит маркизу, стоящую у ворот замка.

Та, переваливаясь под тяжестью собственного веса, спешит, как может, навстречу герцогине и, обняв ее, одышливо произносит:

– Спасибо, что навестила. Мне так нужны друзья! Ты оказалось единственной из всех…

Завтрак подан на первом этаже замка.

– Что скажешь нового? – спрашивает Изабелла.

– Тебе не трудно как-нибудь выпроводить прислугу? – шепчет в ответ Лукреция.

– Конечно. А что случилось?

– Сначала выпроводи.

Маркиза велит оставить их наедине и повторяет:

– Что случилось?

– Новости недурные, но не для чужих ушей. Нас никто не может подслушать под дверью?

– Будь спокойна, челядь хорошо вышколена.

– Отлично. Ты знаешь, что я просила Альфонсо обратиться к понтифику?

– Конечно, и благодарна без предела. Каков же результат аудиенции, если она состоялась?

– Состоялась, и Юлий II сказал, но под величайшим секретом, что волноваться и суетиться не стоит.

– Почему же?

– Потому что в ближайшее время изменится весь политический расклад.

– Неужели?

– Подробности никому не известны, даже Альфонсо в них не посвящен. Однако в общих чертах дан намек, что Венеция больше не станет рассматриваться как основной противник.

– Как же так? Ведь столько крови пролито, и они уже вовсю делят земли Светлейшей Республики.

– Тем не менее понтифик готовится к миру с дожем.

– Голова крýгом: вчера – смертельные враги, а завтра – ничего подобного.

– Тут политика, дорогая Изабелла. Дамы меняют кавалеров, кавалеры – дам.

– И что даст это новое распределение?

– Не знаю, но нам оно только на руку. Если дож и папа договорятся, считай, что Франческо – вольная птица.

Изабелла, забыв о тягостной тучности, бросается гостье на шею:

– Ты ангел, Лукреция!



Все утряслось. Венеция и Ватикан не просто кончили дело миром, но и заключили союз. Заключили – и заключенный Гонзага, проведя год в заточении, возвращается домой, измученный, но счастливый. Поздравления, объятия и праздничное пение.

Конфигурация Камбрейской лиги тоже претерпевает радикальные изменения. Юлий II, помирившись со Светлейшей Республикой, объявил войну Франции. Значит, Людовика XII – побоку; следовательно, старая конструкция неминуемо распадается, необходимо создавать новую. Вместо лиги Камбрейской возникает Священная, в которую входят некоторые итальянские государства, Арагон, швейцарские кантоны, немцы… Да благословит нас Бог!

Но Альфонсо, гонфалоньер, решительно отказывается повернуть армию против французов, которые всегда были покровителями Феррары. Ах так? Понтифик отлучает его от церкви, лишает высокого звания и назначает главнокомандующим свежеосвобожденного маркиза Мантуи. Этого мало: Франческо приказано незамедлительно двинуть войска на владения герцога д’Эсте и присоединить их к Папской области. А чтобы Гонзага меньше смущался родственными связями и не вздумал противоречить, его десятилетнего сына Федерико, унаследовавшего-таки болезнь отца, берут в Рим заложником.



Франческо Гонзага, лишенный возможности командовать папской армией



Альфонсо в городе нет: теперь он сражается уже против лиги на стороне Людовика XII, проблемы же Феррары, как прежде, ложатся на плечи Лукреции. Она адресует несколько писем маркизу, внезапно ставшему противником, заклиная его любым способом уклониться от нападения на герцогство. Ответов не воспоследовало.

Тогда Лукреция, беспокоясь о безопасности детей (их уже двое: годом раньше родился Ипполито), решает уехать с ними в Милан. Узнав об этом, горожане толпой собираются у герцогского палаццо и умоляют не бросать их в трудную минуту: «Вы наша единственная надежда, госпожа! Приказывайте, мы готовы выполнить любое ваше желание!»

Она растрогана: «Конечно, я остаюсь. Будем бороться с опасностями вместе», – и начинается строительство дополнительных крепостных укреплений; в этих работах участвуют все жители: и мужчины, и женщины[41].

Вскоре приезжает Альфонсо и берет фортификационные заботы на себя. История сохранила для нас прелюбопытный эпизод. Однажды, когда герцог осматривал новую орудийную башню, явился гонец из Ватикана и подал ему запечатанное послание. Альфонсо сорвал печати и громогласно прочел: «Я, Юлий II, понтифик Римской церкви, повелеваю тебе вручить ключи от города моему посланнику. В противном случае через несколько дней у ваших стен будет стоять войско святого престола».

Герцог дружески берет гонца под руку и говорит, прогуливаясь с ним вдоль аппарели:

– Передайте святому отцу, что я его понял. Как только папская армия подойдет к Ферраре, он получит требуемое, и вот каким образом. Видите ту огромную пушку? Она называется mazadiàvul, то есть убийца дьяволов, и стреляет металлическими шарами, – Альфонсо демонстрирует посланнику ядро. – Эта штуковина, полая внутри, состоит из двух полусфер, – и он разъединяет их. – В пустое пространство я положу ключи от Феррары, вновь соберу снаряд и, когда папа окажется на расстоянии выстрела, пух – пальну прицельно прямо в толстое брюхо. Интересно, много ли ворот откроет понтифик после этого.

Французская болезнь и французская помощь

Святой отец прибыл из Рима в Болонью, где дислоцировано войско под командованием Франческо. Понтифик требует от своего гонфалоньера решительных действий.

– Я бы рад, – оправдывается тот, – но плохо себя чувствую: болезнь опять усугубилась. Приходится что ни час глотать меркурий. Отрава, конечно, но есть надежда, что поможет. Вы-то не хуже меня знаете, как мучителен люэс.

Понтифик сострадает товарищу по несчастью:

– Хорошо, лечись. Но как только будешь в силах – вперед. И не распускай язык: пусть никто не знает, что я знаю не хуже тебя.

В Ферраре продолжают укреплять оборонительные сооружения и радостно встречают французов-союзников. Лукреция устраивает пышные уличные праздники и дворцовые приемы. Сохранилось свидетельство одного из самых славных воинов королевской Франции, Пьера Террая де Баярда, знаменитого рыцаря без страха и упрека: «Герцогиня прелестна, гостеприимна и очень мила. Знакомство с ней – счастье, она – перл этого мира».



11 апреля 1512-го в болотистой низменности близ Равенны столкнулись две армии: с одной стороны – войска Священной лиги, с другой – французы в союзе с феррарцами, артиллерией которых командовал Альфонсо. Потери исчислялись тысячами. В результате потерпели поражение папские отряды, но и их противникам здорово досталось: среди многих прочих погиб французский главнокомандующий, двадцатидвухлетний Гастон де Фуа (благодарная Феррара поставила ему мраморный памятник, сохранившийся по сию пору). Поредевшие ряды французов отошли в Милан. Герцогство осталось один на один со всей лигой.

Альфонсо, понимая, что противостояние становится безнадежным, отправляется в Рим, надеясь заключить с понтификом приемлемое соглашение. Юлий II был неумолим: «Чтобы заслужить прощение, ты должен отказаться от всех своих владений».

Герцог испрашивает ночь на размышление, но, недолго думая, седлает коня и скачет к воротам Святого Иоанна, где смешивается с процессией, вывозящей из города трупы умерших от чумы, и несется, не давая скакуну ни минуты передышки, до самой реки По.

Узнав о бегстве Альфонсо, святой отец приказывает его вернуть и готовиться тем временем к походу на Феррару.

Скрываясь от преследователей, посланных понтификом вдогонку, герцог выбирает извилистые пути и нехоженые тропы. Его сопровождает Фабрицио Колонна. Дорога в родные края будет длиться три месяца.

Мужа еще нет, когда Лукреция получает известие, что швейцарские наемники папы направляются к Ферраре. Герцогиня призывает горожан к сопротивлению.

Изабелла тоже не бездействует. Полная беспокойства, она пишет кардиналу Ипполито (который, мы знаем, приходится ей родным братом): «Кажется, Юлий II хочет забрать себе всё, что есть у дома д’Эсте. Да покарает понтифика Бог!»[42] Как говорят феррарцы, у Господа тысяча ушей, и все они прекрасно слышат: апоплексический удар сводит святого отца в могилу. Новость с удивительной скоростью достигает Феррары, радости жителей нет предела, народ поет, пляшет, кричит ура, устраивает празднества – например, карнавальные похороны, изображающие схождение почившего понтифика в ад.

Представление, показанное не так давно труппой Лудовико Ариосто, было, оказывается, пророческим. Помните: один папа лопнул, другой спустился откуда-то сверху. Так и случилось – на смену Юлию II пришел Лев X, сын Лоренцо де Медичи.

За спиной у нового главы Церкви – личность, хорошо нам известная. Именно этот человек убедил Ватикан сменить отношение к герцогству на самое благосклонное. Его имя – Пьетро Бембо, он стал теперь доверенным секретарем святого отца. Тот, кого мы знали как вдохновенного поэта, отныне кардинал.

Богатство бессмысленно, если нет бедных, которым нужно помогать

Внешние враги не грозили больше Ферраре, но подступали внутренние горести. Люди имущие становились всё богаче, бедные впадали в подлинную нищету, порой лишаясь средств к существованию и возможности оплачивать жилье. По-прежнему участвовавшая в делах управления Лукреция, «любезная герцогиня», как ее чаще теперь называли, была завалена ворохом просьб от жителей, оказавшихся в безвыходном положении и взывавших о помощи.

Постоянные войны породили несчастья по всей равнине реки По: поля, истерзанные боями, не давали урожая, крестьяне покидали свои наделы, на городских рынках не хватало мяса, овощей и зерна. Как водится, на людских бедах наживались ростовщики, появившиеся на каждом углу. Проценты, которые они брали по кредитам, были поистине чудовищны. Заемные банки ставили перед клиентами не такие дикие условия, но тем не менее с долгами мог рассчитаться далеко не каждый. Прибавим, что примерно в это время потерпел крах банк Медичи, самый крупный на полуострове, разорив многих мелких торговцев, ремесленников и лавочников.

В создавшихся обстоятельствах Лукреция решила создать в Ферраре систему благотворительного кредита, пусть обременительную для городской казны, но зато спасительную для простого люда.

Без сомнения, любезной герцогине был известен труд покойного Бернардина Сиенского, страстного монаха-проповедника, изданный на латыни под названием «О договорах и ростовщичестве» за полвека до ее рождения. Вероятно, Лукреция познакомилась с этими яростными проповедями, когда, насильно разлученная с Джованни Сфорца, первым своим мужем, недолго жила в общине монашек.

Среди прочего Бернардин рассуждал о проблемах, как сказали бы мы теперь, экономического рынка и выживания. Он впервые ввел понятие справедливой цены, неразрывно связанной со справедливой заработной платой. Невольно возникает мысль: уж не позаимствовал ли кое-что у монаха Карл Маркс?

Ростовщичество, говорил и писал проповедник, несовместимо с гуманностью. Оно – отвратительная инфекция, разрушающая деловой мир и частную жизнь. Безнравственность, жажду наживы и азартные игры Бернардин клеймил столь же бескомпромиссно.

Кому же такое может понравиться – тем более что и первое, и второе, и третье прекрасно процветало на государственном уровне? Ничуть не удивительно, что монаха обвинили в ереси. По счастливой случайности процесс закончился оправдательным приговором.

Но вернемся к Лукреции. Ее указ громогласно читали на улицах, площадях и даже, с благословения епископа, в церквях многочисленные глашатаи: «Всем вам знакомы лихоимцы, иначе говоря – ростовщики, сужающие деньги чуть не под тридцать процентов, а если вовремя не отдашь, еще и увеличивающие ставку. Вернее чумы это губит целые семьи. Памятуя о старинном венецианском установлении, повелевавшем сажать подобных процентщиков в клетку, предавать позору, лишать гражданства и навсегда изгонять из города, мы объявляем ростовщиков вне закона. Для действенности сего указа нами созданы особые отряды стражников и, главное, новые кредитные банки. В них любой нуждающийся – а власти Феррары не считают бедность пороком – может, подав прошение, получить заем без залога: долг же уплачивается участием в различных общественных работах, чья длительность зависит от полученной суммы».

Как говорил Бернардин Сиенский, ростовщичество пачкает души всех без исключения, но если люди откажутся от взимания процента, они будут вольны свободно и безвозмездно предоставлять и брать кредиты.



Была и другая личность, жизнь и мысли которой Лукреция взяла за образец. Екатерина Сиенская еще раньше Бернардина проповедовала на улицах этого города. Совсем юной она вступила в орден «кающихся сестер» (по своим накидкам они получили наименование «мантеллаты»), но осталась жить в миру, чтобы ежедневно помогать больным и несчастным. Как и у святого Франциска, духовное перерождение Екатерины началось со встречи с прокаженными.

Вскоре вокруг нее, неученой девушки, собрался круг последователей и поклонников, получивший имя «прекрасная компания» и состоявший из людей самого разного возраста и общественного положения: художников и поэтов, знатных людей и торговцев, рыцарей и ремесленников, благородных дам и женщин из народа. Были там и монахи самых разных орденов: доминиканцы, августинцы, гульельмиты… Всех их объединили бескорыстная забота о нуждающихся и чудесное обаяние Екатерины Сиенской.



Приведем всего несколько строк из ее писаний – и этого будет достаточно, чтобы ощутить всю свежесть нового для тех времен языка: «О, как будет счастлива душа моя, когда я увижу всех соединенными друг с другом узами любви! Только ими устраняется война, которую поднимает человек, возмущаясь против Господа и подчиняясь власти демона. Лишь в теплом пламени милосердия и доброты исчезает вражда, подобно воде, испаряющейся на горячей печи. Так учит нас Иисус сладчайший, Иисус любящий».

То, как просто и в то же время поэтично умела выразить свои мысли Екатерина, удивляло людей высочайшей культуры, заставляло прислушиваться к ней епископов и даже пап, перед которыми она не выказывала ни малейшей робости.

Вот что, например, пишет она понтифику Григорию XI: «Говорю тебе от имени Христа, что в сад святой церкви ты приносишь зловонные цветы, полные нечистоты и алчности и пышущие гордыней. Торговцев вокруг тебя числом более, чем добрых пастырей. Ответь на зов Святого Духа, к тебе обращенный, будь невинен, как кроткий агнец. Одумайся, не жди времени, ибо время не ждет тебя».

Вдохновленная проповедями Бернардина и строками Екатерины, Лукреция старалась следовать почерпнутым истинам и в государственных делах, и в ежедневной суете, и в семейной жизни с горячо любимым Альфонсо.

Вслед за святым Бернардином любезная герцогиня повторяла: «Самый большой дар, который мы можем преподнести Христу, – это давать, а не получать».