Он рассмеялся, и Марго всмотрелась в его лицо. На вид все было в порядке.

– И, скорее всего, я еще обезвожен. Надо было больше воды пить до и после пробежки.

Он и правда мучился после полетов жуткими мигренями. Пока они жили в Лондоне и Дэвиду приходилось ездить по всей Европе и Азии, он постоянно боролся с головными болями. Иногда они длились по несколько дней, и Дэвиду приходилось отлеживаться в затемненной комнате. Колотящееся сердце Марго начало успокаиваться.

– Может быть, стоит позвонить Дугу? – сказала она.

Дуг был старшим коллегой Дэвида и его наставником.

– Все со мной в порядке. Все прекрасно.

Но все не было в порядке, потому что он продолжал сжимать и разжимать кулак. Вот на этом мгновении она и зависала, хотя знала, что не нужно. Почему она не настояла? Почему не прислушалась к интуиции, говорившей, что случилось что-то серьезное, почему позволила Дэвиду себя уболтать? Но он так ее успокаивал. Смеялся. Просто мозг на секунду засбоил. Да уж, поспать бы не помешало. Все казалось таким логичным. И еще. Марго хотела верить, что он прав. Курьер только что привез новую пьесу, Марго не терпелось сесть в тихой комнате и прочесть ее от начала до конца. Она рвалась вернуться к работе после Лондона и лета в Стоунеме. Искала что-то новое, не обычную свою роль – красивой, но язвительной жены, знающей жизнь старшей сестры, не по годам мудрой подруги. Она не хотела, чтобы на нее навесили ярлык, и ее агент сказал, что это пьеса – то, что нужно: немного фривольная комедия молодой женщины-драматурга, что-то дерзкое и другое, и Марго хотели видеть в главной роли. Она не могла дождаться, когда Дэвид уйдет, чтобы окунуться в работу, начать думать о том, как подготовиться к прослушиванию. А он тем временем загружал посудомойку и насвистывал, и был Дэвидом, энергичным и сильным.

Если бы она настояла на том, чтобы вызвать «Скорую». Если бы заставила его остаться в тот день дома, чтобы кто-нибудь подменил его на операциях. Если бы расспросила о симптомах. Если бы позвонила Дугу и сказала: «Привет, надо перестраховаться. Можешь проверить, что с ним?»

Если бы. Если бы. Если бы.

Если бы она знала, что с ним то, что ей впоследствии опишут как микроинсульт – предупреждение о более серьезном ударе, который должен был случиться всего через несколько часов, когда он стоял в операционной, делая затянутой в перчатку рукой надрез на сердце десятимесячной Эбби Дженсен; сердце ее было размером с грецкий орех.

Хотя все, кто им занимался, говорили Марго, что она, скорее всего, не смогла бы предотвратить серьезный удар (это «скорее всего» – вечная заноза!), если бы настояла на своем, но она бы могла отменить другое: операцию, разбирательство о врачебной ошибке, полное прекращение его карьеры детского кардиохирурга, последовавшую за этим депрессию и продолжающиеся изменения личности из-за инсульта.

– Почему он не понял, что с ним происходит? – спрашивала она Дуга в те первые дни.

Она так и не смогла набраться смелости – или жестокости, – чтобы задать этот вопрос Дэвиду.

– Врачи, – отвечал ей Дуг. – Пока они учатся, им кажется, что у них все болезни из учебников, а потом всю жизнь думают, что неуязвимы. Особенно хирурги. Особенно Дэвид. Он себя уговорил.

В итоге врачи найдут врожденный дефект Дэвида: открытое овальное окно. Когда он родился и сделал первый вдох, крошечная дырочка, которая есть у всех новорожденных между двумя верхними камерами сердца, не закрылась, как у большинства младенцев. Некоторые люди всю жизнь живут с ООО и даже не знают об этом; а у некоторых случаются инсульты. В тот миг, когда Дэвид сделал первый вдох, был предрешен тот день в операционной, когда его сердце подвело его, пока он держал в руках сердце Эбби Дженсен. Марго оценила бы симметрию в сюжете, если бы речь шла не о ее жизни.

Больница все уладила, судебное разбирательство было исключено, и, хотя им крупно не повезло очень во многом, им несказанно повезло, что Дженсены не жаждали крови Дэвида. Ни суда, ни ужасных дней в зале заседаний, когда пришлось бы смотреть на родителей Эбби Дженсен, потерявших ребенка. Сколько бы ни предложила больница, сумма была недостаточной – какова цена ребенка? – но она была солидной, а Дженсены решили жить дальше.

Дэвид никогда не любил Нью-Йорк так, как хотелось бы Марго. Он любил ее, любил свою работу. Во время реабилитации после инсульта жизнь в городе еще больше осложнилась. Дэвид постоянно терялся. Шум, машины, само количество пешеходов мешали ему сориентироваться. Поэтому когда в августе все друзья Марго потянулись в Стоунем ставить «Кукольный дом» Ибсена, они с Дэвидом полетели в Лос-Анджелес, побыть с его семьей. Братья Дэвида были такими же собранными и амбициозными, каким был он сам (и каким снова станет, упорно твердила себе Марго), и выздоровление Дэвида они превратили в программу. Когда братьев не отвлекала работа – они тоже были врачами, лучшими в своих областях, – они часами занимались с Дэвидом, составили для него ежедневное расписание посещений физиотерапевта и сами работали над восстановлением его памяти, речи и мелкой моторики.

Марго приняли в его доме детства как давно потерянную дочь, и она наслаждалась вниманием. Какое было время! Но и тяжело бывало. Как-то днем, услышав на заднем дворе хохот, она вышла посмотреть, во что играют братья. Дэвид восторженно ухал и стукался с братьями поднятой ладонью.

– Справился всего за несколько попыток, а ведь выучился только сегодня утром.

– Поразительно, – сказала Марго, подходя к Дэвиду, чтобы поцеловать его в щеку.

Она взглянула на игру, и у нее оборвалось сердце, когда она поняла, что это «Концентрация», в которую Дэвид учил играть Руби прошлым летом. Марго пришлось уйти из дома и бродить по раскаленным улицам Пасадены целый час, пока она смогла взять себя в руки и вернуться.

Любой бы сказал, что Дэвид восстанавливается впечатляющими темпами. Он по-прежнему терялся, выходил из себя и – это Марго переносила гораздо хуже – то и дело начинал плакать, но вновь обрел понимание того, что говорит, и больше не выпаливал грубости по поводу того, кто во что одет или как ест. Он перестал произносить при посторонних неподобающие вещи. «Марго вам говорила, как у меня стоит?» – как-то утром в самом начале реабилитации спросил он сиделку при Флоре и Руби; красовался, как мальчишка из студенческого братства. Они только посмеялись – а что еще делать? Но потом Марго передернуло, когда она услышала, как Флора в ожидании лифта пытается объяснить Руби, что такое «стоит».

Дэвид так много работал и так многого достиг, но он уже не был тем упрямым, решительным, наглым мужчиной, за которого она вышла замуж. Он вернулся, но вернулся другим. В худшие моменты она признавалась самой себе, что он похож на Дэвида. Похож на того, за кого она вышла замуж, но это был не он.

Инсульт многое отнял у Дэвида, а Марго он лишил бесстрашия. Всю жизнь она думала, что ее защищают; казалось, она живет в кругу легкости и везения, и, когда они познакомились с Дэвидом, в нем она опознала то же самое. Глупо было, теперь-то она это понимала, считать, что преимущество переходит в защиту. Нельзя путать привилегию и благодать.

Но тем летом, наблюдая, как калифорнийское солнце излечивает Дэвида, Марго осознала, что он никогда не давал понять, какой жертвой была жизнь в Нью-Йорке ради нее. Поэтому, когда ее пригласили на прослушивание для «Кедра», она пошла на него. А когда предложили роль, согласилась.

– Не знаю, как тебя благодарить, – сказал Дэвид.

Она никогда не видела его таким благодарным, таким зависимым, таким мягким. Ей это не нравилось.

Когда «Кедр» получил заказ на двадцать две серии, брат Дэвида вписал его в свою частную практику, и они основали центр лечения инсульта. Дэвид стал консультантом, лектором, защитником пациентов с инсультом и их лечащих врачей. Дело было важное, и Марго почти всегда участвовала в кампаниях по сбору средств. Если она не была занята на съемках, то во время торжественных вечеров, ужинов и собраний представляла Дэвида, рассказывая историю о том утре, когда у него случился удар. О том, как она испугалась. С какой легкостью они оба отмахнулись от симптомов, которые должны были их насторожить. Потом Дэвид говорил об исследованиях, которые поддерживает центр, останавливался на наиболее значимых и недавних открытиях в области реабилитации, оглашал, на что требовались деньги. Марго стояла с ним рядом, улыбалась на камеры и каждый день ходила на работу, где играла роль врача. Как (думала она, когда не могла взять себя в руки) и Дэвид.

Вы о чем-нибудь жалеете?

Марго хотела бы, чтобы Флора не приносила сегодня ту фотографию; завтра она придет в себя. Она слышала, как Дэвид внизу включает сигнализацию. Открывает кран, чтобы налить стакан воды. Запирает входную дверь. Она быстро допила вино и выключила свет. Устроилась в постели, спиной к двери, и притворилась, что спит.

Глава восьмая

Флора ждала, чтобы вечеринка скорее закончилась, и в то же время не хотела, чтобы она кончалась. Она как бы зависла между знанием, что нашлось обручальное кольцо Джулиана, и незнанием, что это значит, но чувствовала себя при этом относительно безопасно, вот и затягивала прощание со всеми у Марго.

Когда уходили последние гости, снова появилась Джозефина, как делала временами весь день. Флора слышала, как мать поет, слоняясь по комнате, собирая тарелки с остатками торта и пустые винные бокалы: «Окончен вечер – и день позади!» Одной из множества общих черт у них с матерью была любовь к завершенным событиям. Флора боролась с этим всю жизнь. В вечеринках она больше всего любила, когда они заканчивались, в доме восстанавливался порядок и можно было посидеть в тишине, проигрывая в памяти произошедшее. Слишком часто она ждала завершения чего-то – и начала воспоминаний – больше, чем самого события. Лучшее в ней просыпалось, когда она благодарила и прощалась, она исполнялась радости и света, потому что оказывалась так близко к выходу. Одной из черт Джулиана, которую она ценила выше всего, было то, что он всегда был воплощенным настоящим. Флора знала, что ее стремление пройти все до конца, вместо того чтобы задержаться в чем-то, временами раздражает Джулиана. Сегодня она была бы счастлива, если бы вечеринка продолжалась вечно.

По дороге домой, когда Руби сидела на заднем сиденье, они говорили о том, что сегодня было, о церемонии, об «умоотъедательных» роллах с омаром. Вернувшись домой, Руби переоделась, и они с Иваном побежали на следующую вечеринку, их ждала долгая праздничная ночь. Джулиан проводил их до машины. Флора слышала, как он напевает на дорожке, как стукнули деревянные ворота, когда он попрощался с Руби. Она пошла к себе в студию и достала конверт с кольцом, который сунула в книжный шкаф. Вернулась в кухню, сдвинула гору подарков Руби с середины кухонного острова.

Любовь Флоры к кухонному острову с мраморной столешницей была почти непристойна. Она насмотреться не могла на его серо-белые полоски, на то, как пористый мрамор в конце концов стал холстом для того, что происходило в кухне, для разливов и пятен, которые так и не исчезали полностью, слегка выцветая, когда просачивались в камень, оставляя следы от ужина или праздника. Некоторые она до сих пор опознавала. Вечер, когда она оставила половинку лимона срезом вниз и случайно выбелила пятно рядом с мойкой; Джулиан делал «маргариты», пока она готовила, и они так и не добрались до ужина, сначала поднялись в спальню, чтобы заняться сексом, раскочегарившись от текилы, да так и вырубились. Пятно от красного вина с того ужина, когда Дэвид уронил бокал каберне, и никто этого не заметил за несколько часов. Щербинки там, где они с Руби раскатывали тесто для печенья.

Флора пришла в такой восторг от кухни, когда они купили этот дом. Остров! Разве можно было получить более ясный знак, что их судьба переменилась? Остров – не такой и большой для Лос-Анджелеса – едва поместился бы в гостиной их квартиры в Вест-Вилледж, не говоря уже о кухне в нише. Она поняла, к чему все эти размышления: она тянет время. Как все это будет выглядеть утром?

– Эй! – Джулиан стоял на пороге с довольной улыбкой. – Готова ложиться?

В эту секунду ей захотелось забыть о кольце. Захотелось сказать: «Да!», пойти наверх и заняться тем, что они обычно делали вечерами. Немножко обсудить прошедший день. Поговорить о планах, которые они начали строить на время после семейных выходных в колледже Руби, в октябре. Может быть, потом они могли бы поехать куда-то еще. В Лондон? В Париж? Все это наконец-то стало возможно, у них обоих была надежная работа, одновременно, такого не бывало много лет, и от мысли о том, чтобы разрушить все это, когда оно еще даже не началось, внутри у Флоры все скручивалось. Но что это будет за жизнь?

Она открыла конверт и достала кольцо.

– Вот что я сегодня нашла. – Флора положила кольцо на мраморную столешницу. – Когда искала фотографию в шкафу для бумаг. Оно выпало из конверта.

Джулиан стоял как вкопанный. Потом взял кольцо, взглянул на Флору, и, хотя она, молясь про себя, выискивала у него на лице какую-то озадаченность, ее не было. Она почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось, как стало холодно и страшно.

Он вздохнул, положил кольцо на стол. Подошел к шкафчику, открыл его, и Флоре на мгновение показалось, что сейчас он покажет ей какой-то ответный предмет, что-то, что объяснило бы появление кольца и сделало ее подозрения нелепыми. Но он взял стакан, налил воды и выпил ее залпом. Налил еще и снова выпил.

– Джулиан?

Он зачесал волосы пальцами – прекрасные черные волосы, блестящие и густые, кудри едва тронуты возрастом, почти без седины, – закрыл глаза и поморщился, и тут она увидела то, что видели на кастингах, когда брали его на роль социального работника, терапевта, священника, а дважды – даже самого Мессии. Когда Джулиану было больно, он выглядел утонченно красивым.

– Флора, – сказал он. – Я люблю тебя. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Все настолько плохо? – Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, но постаралась их удержать. Она не могла заплакать, даже не узнав, что не так.

Он открыл другой шкафчик, вынул бутылку хорошего виски; того, что привез несколько лет назад из Ирландии, они его берегли на праздники. Сел к столу, махнул, чтобы она тоже садилась.

– Нехорошо, – сказал он.

Глава девятая

В первый свой выходной за черт знает сколько Дэвид встал рано и устроил в своей нью-йоркской квартирке легкую уборку – «отуиндексил», как называла это его мать, потому что в доме его детства всегда была домработница для настоящей уборки, но между ее приходами дважды в неделю, если было нужно, мать доставала бутылку «Уиндекса» и быстренько доводила все до блеска. Осуществив это поверхностное домоводство, Дэвид задумался, не сходить ли в музей Метрополитен – одно из немногих (если не единственное) мест в Нью-Йорке, где он часто бывал, потому что рассматривание картин его успокаивало, избавляло от мыслей и от больницы. Просто смешно – хотя дело обычное, – насколько мало он к окончанию хирургической ординатуры знал Нью-Йорк за пределами больницы и прилегающих к ней кварталов.

– Нью-Йорк! – восклицала его калифорнийская родня, приходившая в волнение от того, где он живет. – И как там?

– Понятия не имею, – обычно отвечал Дэвид.

Он всегда строил на выходной большие планы, но заканчивалось все тем, что он спал, сколько влезало, и иногда ходил в кино с друзьями, а потом все в тот же старый бар на Восточной 79-й улице, где был настольный футбол, боулинг и бармены, недавно переехавшие из Ирландии. Все они – и приезжие, и проезжие – пытались понять, как освоить такой огромный и пестрый город, как Нью-Йорк, – сидя в безопасности на удобных стульях во «Флэннеганс». Но, направляясь к Метрополитену, Дэвид отвлекся на парк. Ему никогда не мешали жара и липкость летнего воздуха, он вырос в засушливой Южной Калифорнии. Неторопливо двигаясь по Пятой авеню, он уже видел баннеры на фасаде музея, слегка колыхавшиеся от ветерка. Дэвид замедлил шаг и свернул налево, на одну из дорожек Центрального парка. Да к черту. Ему хотелось погулять; может быть, рискнуть пищеварением, купить хот-дог, может, даже выпить пива в «Лодочном домике», если только он сможет разобраться, как туда попасть.

Уходя все дальше от шума Пятой авеню по извилистым дорожкам и волшебным образом возникающим над ручьями мостикам, Дэвид был благодарен за возможность прогуляться и подумать на этой псевдоприроде. Приближалось окончание его ординатуры, и он всерьез озаботился тем, что дальше. Его учитель настаивал на том, чтобы Дэвид подавался на детскую кардиохирургию, он и сам об этом думал, но сложно было ясно мыслить с его нынешней жизнью: переработки, стресс, нехватка сна. Он не мог не размышлять о более легкой хирургической специальности. Но разве Дэвид когда-нибудь искал легких путей? К тому же он знал, что из него получится хороший кардиохирург. Пальцы у него были длинные и гибкие, пространственное мышление и соотношение зрения с моторикой от природы хорошее. Ноги стальные – он мог стоять у операционного стола часами. Ему нравилось, как работает кардиохирургия, ее логика, то, что сердце – машина, которую можно починить. Нравилось работать в самом центре, в двигателе.

Но его девушка хотела, чтобы они уехали из Нью-Йорка, вернулись на Западное побережье, где оба выросли, и зажили своей жизнью. Он не очень понимал, как зашел с Патрицией так далеко, просто больница была замкнутым миром и казалось логичным, естественным, что они познакомились, стали вместе спать, а потом оказались парой, и прошло уже четыре года, и как-то само собой подразумевалось, что дальше их жизни пойдут в тандеме. Как так вышло?

– Все не так сложно, – сказала Патриция ему прошлым вечером, когда он завел уклончивый разговор о «дальнейших шагах», как она это называла – словно назначала комплекс анализов для диагноза. Она только что вернулась с пробежки в парке и сидела на полу посреди гостиной, потная и раскрасневшаяся. Ноги ее были широко раскинуты, как у гимнастки, она делала наклоны вперед от пояса, вытянув пальцы. Потом высоко подняла руки, нагнулась сперва влево, потом вправо; она была пугающе гибкой, настоящая спортсменка, и, что вполне объяснимо, занималась ортопедией. Понятно, что она хотела на запад, где люди круглый год больше двигаются, да и вообще больше двигаются. Патриция вскочила на ноги с обезоруживающей легкостью, ухватилась правой рукой за правую стопу, с силой потянула вверх и назад, делая растяжку четырехглавой мышцы, слегка поморщилась.

– Ты сам-то чего хочешь? – спросила она.

Он ушел от ответа, но надо было сказать Патриции (и это не могло быть хорошим знаком, плюсиком в колонке «за», – то, что он не хотел произносить это вслух), что с хотением все крайне непросто. Ей казалось, что все так линейно, желание и итог, но он это ощущал совсем иначе. Он хотел многого. Хотел взаимоисключающих вещей: уехать из Нью-Йорка, остаться в Нью-Йорке; стать хирургом, учиться дальше на кардиохирурга; смотреть на картины в Метрополитене, гулять по парку; связать свою жизнь с Патрицией Кейси, двигаться дальше.

Желание было всего лишь импульсом и возможностью, дороги от него вели в разные стороны – возможно, равно подходящие. Вот как сейчас, где-то посреди Центрального парка, вправо ему пойти или влево? Кто знал, куда приведет каждый из путей, но, выбирая один, отказываешь себе в другом. Как понять, что предпочесть? На дорожке, уходившей влево, толпились дети, школьная экскурсия, аккуратные сине-белые формы; они сгрудились, разглядывая что-то на земле. Белку или птичку.

По дорожке, сворачивающей направо, шла под руку пожилая пара. Они были одеты почти одинаково, оба в джинсах, слегка мешковатых, которые держались на кожаных ремнях, оба в выцветших рубашках поло – он в когда-то ярко-зеленой, она в когда-то бирюзовой. Они были почти одного роста, прогуливались с явным удовольствием, потом мужчина что-то сказал, и его спутница остановилась, посмотрела на него и слегка шлепнула его по руке, со смехом, как будто он надерзил. Как мило, подумал Дэвид, быть вместе до старости и по-прежнему друг друга смешить и удивлять.

Он пошел направо.

Сел на скамейку даже не с одним, а с двумя хот-догами, беспечно заигрывая с изжогой, но хот-доги оказались хороши. Очень вкусные. Когда он доел и отмывал руки от горчицы в питьевом фонтанчике, вода из которого еле струилась, кто-то позвал его:

– Перлман! Перлман!

Вот странно: он приехал в Нью-Йорк, никого здесь не зная, но стоило ему выйти из дома – тут же сталкивался с кем-то из больницы. Или еще хуже, с пациентом, который его помнил и ждал ответного вежливого узнавания, а Дэвид редко мог его обеспечить. Он двигался от случая к случаю, от пациента к пациенту, и без всякой гордости готов был признать, что не сосредотачивается на лицах и именах. Только во время работы, а потом информация выбрасывалась из его мозга, освобождая место для нужного.

Он обернулся и увидел Сандру, субординатора из урологии. Она потрусила к нему и добежала, чуть задохнувшись.

– Привет, Перлман. Есть планы на вечер? Потому что я отстояла три часа в очереди, только что получила билет на «Сон в летнюю ночь», – она махнула билетом, – а Розен меня вызвал, и мне сегодня вечером к столу.

Любой другой театрал был бы расстроен, но Сандра, как все ординаторы в хирургии, воодушевилась. Быть вызванным к столу они все хотели больше, чем отгулять выходной. Она протянула Дэвиду билет.

– Если хочешь, он твой.

Вот опять: вечно он должен принимать решения, пусть и самые простые. Хочет ли он в театр?

– А где это? На Бродвее? – спросил Дэвид, очень слабо представляя себе, где этот Бродвей по отношению к Центральному парку.

– Нет, театр в парке. Вон там.

Она показала в сторону холма и рощицы, нисколько не походивший на театр.

– Там есть театр?

– «Делакорте», – терпеливо объяснила Сандра.

Он вспомнил, что Сандра, кажется, выросла в Нью-Йорке, как многие другие ординаторы, у которых была своя городская скоропись, совершенно ему непонятная. Дэвид смотрел на нее пустыми глазами.

– Ты ведь слышал о Шекспире, правда? Говорю тебе, отличный спектакль. Куче народа, стоявшей за мной, не досталось билета.

Прекрасная возможность сделать что-то по-настоящему нью-йоркское.

– Конечно. Сколько я тебе должен?

– Да он бесплатный, балда. – Она протянула Дэвиду билет, покачав головой. – Общественный театр. В парке. Господи, Перлман, сколько лет ты тут живешь?

– Ну, как можно понять, я нечасто куда-то выбираюсь.

– «Слабый разум смертным дан»[26], – со вкусом процитировала Сандра. По крайней мере, это он узнал. – Ужасно жаль, что пропущу спектакль, хотя комедии вообще-то не люблю. Я больше по трагедиям. Мне бы «Отелло», «Гамлета», «Лира». Ладно, не буду тебя утомлять. Хорошего вечера. Режиссер потрясающий. Смотри внимательно! Все мне потом расскажешь.

Он сунул билет в карман, поблагодарил Сандру и пошел в ту сторону, где, как она сказала, был театр, чтобы выяснить, куда идти вечером. В проеме над кассой были видны кресла и софиты. Дэвида почему-то охватило волнение. Театралом он не был, но будет забавно, будет о чем потом рассказать родным. Оставалось убить несколько часов. Может быть, он все-таки выпьет пива в «Лодочном домике».



Историю эту потом столько раз пересказывали, что Марго бывало непросто вспомнить, как все случилось на самом деле, и они с Дэвидом вечно спорили, как именно разворачивались события, но Марго знала, что ее версия, пусть и не самая точная, была лучшей.

Акт второй, сцена первая. Марго стояла на сцене, готовясь к фейскому звездному часу, к монологу «По горам, по долам», обращенному к Паку, которого играл старинный друг ее семьи, Теодор Бест. Он был постарше, чем обычно бывает Пак, но такой эльф, такой хулиганистый и живой на сцене – и такой любимец публики! – что затмевал всех. К концу июля труппа привыкла работать под долетавшие издали городские шумы, гул машин, вертолет над головой, громкое радио или вой сирен. Гуляющие в парке вторгались в действие еще настойчивее: дети, спорящие из-за мяча, визжащие подростки, временами – звон бутылки пива, превращавшейся в миллион сверкающих изумрудов на асфальте.

Но в тот вечер, когда Марго заканчивала монолог, Тео-Пак смотрел на нее в явном смятении. Или нет? Она не знала, что делать, разве что то, чему учили: выйти вперед, сосредоточиться и продолжать. Но пока она ждала, чтобы Тео подал свою реплику – «Да и царя сюда сегодня ждут», – он рухнул на колени.

– Он был такой бледный за кулисами. Сказал, что устал, – говорил потом, стараясь увидеть предзнаменование, один из Грубых Мастеровых, актеров, которые играли пьесу в пьесе.

Актеры – самые ненадежные рассказчики, придают всему значение в обратной перспективе, приукрашивают все воображаемой значимостью. По крайней мере пять человек рассказывали Марго историю, как Тео в тот вечер упал, и все пять историй были разными: он схватился то ли за грудь, то ли за руку; сказал «Помогите», или «Твою мать», или ничего не сказал; вытянул руку вперед; глаза у него закатились или заметались в поисках кого-то. Все это не имело отношения к действительности. Марго же там была!

– Не верится, что меня не было рядом, – сказала позднее женщина, игравшая Титанию, вся в слезах. – Я стояла в кулисе, и он так на меня посмотрел, будто спрашивал: «Что происходит?»

Этой истории она придерживалась до конца сезона и, возможно, до конца своих дней, хотя ни в какой кулисе стоять тогда не могла, и к тому же все знали, что Тео терпеть не может ни ее, ни ее, как он это называл, ухватки из Города Мишуры.

Что было бесспорно, так это то, что актер, игравший Оберона, который ждал своего выхода в кулисе, первым понял, что Тео нужна помощь. Он вышел на сцену, повернулся к залу и закричал – театрально, если можно так выразиться, учитывая, где все происходило: «Есть ли в зале врач? Здесь есть врачи?»

Марго могла вполне уверенно рассказать о том, что было дальше, начиная с того момента, как Дэвид встал и достаточно громко, так, что она услышала, произнес: «Я врач». Как Марго впоследствии говорила (ей случалось опускаться до переделок в сюжете), она осталась на авансцене, чтобы направить того, кто вызовется помочь, – но от ужаса застыла на месте. Марго была не из тех, кто бросается навстречу беде. Она была из тех, кто бежит в противоположном направлении и ищет кого-то более способного и менее слабонервного, чтобы помог. В тот момент ей было страшно даже смотреть на Тео, которого она любила с тех пор, как впервые увидела в спектакле в «Делакорте», куда ее привели родители. Ее мать несколько раз с ним работала. Когда Марго явилась на первую репетицию «Сна», Тео раздулся от гордости, как будто она была его собственной дочерью. Его привязанность добавляла Марго уверенности, по праву возвысившей ее над остальными новичками. Следовало опуститься рядом с ним на колени, взять его за руку, утешить, убедиться, что он дышит. Но она не могла пошевельнуться. Зрители вставали, кто-то уже уходил, большинство сидело на местах, не в силах оторваться от подлинной драмы, разворачивавшейся на сцене. А по проходу спускался высокий поджарый блондин, шагая через ступеньку. Он подошел к сцене, взглянул на Марго и произнес:

– Я врач.

Она шагнула вперед, протянула ему руку, он ловко запрыгнул на сцену, а за ним – Джулиан. Джулиан, который в своем новом статусе бойфренда Флоры смотрел спектакль в пятый или шестой раз.

– Ты-то зачем на сцену полез? – спросила его потом Марго.

– Я люблю Тео. Думал, смогу помочь. – Он пожал плечами. – Я умею делать искусственное дыхание.

Дэвид всегда настаивал, что не он первым поднялся на сцену, что он шел за девушкой, медсестрой, и она первой осмотрела Тео. Но Марго не помнила, чтобы к Тео первой подошла какая-то медсестра. Она помнила, что кто-то из осветителей двигал перед Дэвидом луч, освещал ему путь. Помнила, как Дэвид снял свитер одним плавным движением и отбросил его в сторону, как Кларк Кент[27], сдирающий с себя белую репортерскую рубашку. Как он опустился на колени и приложил ухо к груди Тео, как вышли рабочие сцены и выстроились вокруг. Марго сразу поняла, что они делают, и замахала Флоре и остальным феям, чтобы шли к ней, и тогда все они взялись с рабочими за руки и выстроили живую преграду, чтобы на Тео не пялились. К тому времени помреж велел включить в зале свет, и публика сидела в уважительной тишине.

Дэвид и медсестра начали оказывать первую помощь – Дэвид пытался запустить его сердце, отсчитывая ритм и прерываясь, чтобы медсестра делала Тео искусственное дыхание. В этот момент Марго чувствовала одновременно и беспомощность и силу. У нее на глазах, возможно, заканчивалась человеческая жизнь, и двое пытались прогнать смерть, и все это происходило при полном зале, пришедшем ради легкого развлечения, ради Барда в парке. Вдали послышался вой сирены, а вскоре у касс замерцали красные огни. Потом раздался вдох, кашель, и медсестра сказала:

– Дышит.

Дэвид прекратил массаж и встал на колени рядом с Тео, пытавшимся сесть. Марго смотрела, как Дэвид берет Тео за руки и что-то говорит тихим успокаивающим голосом. Он продолжал говорить с ним, пока на сцену поднимались парамедики. Они мгновенно погрузили Тео на каталку и увезли к «Скорой». Дэвид встал, поднял свитер и огляделся, будто впервые заметив, что он на сцене и вокруг него актеры.

Марго подошла к нему первой.

– Спасибо, – сказала она, взяв его за руки. – Какое вам спасибо.

Зрители вокруг зааплодировали. Так странно. Люди в театре видят, как один человек вернул другого к жизни, и чествуют его самым уместным способом, который могут себе вообразить в сложившихся обстоятельствах: уважительными аплодисментами. Никто не знал, куда делась медсестра. Они даже имени ее не узнали. Просто исчезла в темноте Центрального парка.

Они четверо так и не пришли к единой версии, как оказались в китайском ресторане, когда Тео увезли в больницу. Джулиан был уверен, что это он позвал Дэвида выпить с ними пива («Мы должны вас угостить»). Дэвид настаивал, что это Марго его пригласила. А у Флоры все с того момента, как Тео упал на сцене, и до того, как они оказались за столом перед тарелками жареного риса со свининой и ло-мейном[28] с креветками, было как в тумане.

Как бы то ни было, Марго, Дэвид, Флора и Джулиан в тот вечер впервые оказались вместе, и заказали слишком много еды, и стали пересказывать события минувшего вечера снова и снова, как бывает, когда знаешь, что будешь не раз рассказывать эту историю, – уточняя подробности, выбирая лучшее, отбрасывая банальное, подчеркивая драматичное. Флора вспомнила, как красиво запрыгнул на сцену Дэвид, взявшись за руку Марго. Джулиан вспомнил, как медсестра сказала: «Есть пульс» – и как с Дэвида, трудившегося над Тео, градом лил пот.

– Я побоялся, как бы нам не пришлось тебя реанимировать, – сказал он Дэвиду.

– Ты когда-нибудь делал массаж сердца? – спросил Дэвид. – Приходится повкалывать.

Марго знала, что всегда будет помнить – с облегчением и изрядным стыдом, – как наконец подошла к Тео, когда он пришел в себя и тихо лежал. Она опустилась возле него на колени, взяла за руку.

– Все будет хорошо, – сказала она, молясь про себя, чтобы это оказалось правдой.

Тео взглянул на нее, отодвинул вбок кислородную маску, измученно улыбнулся и сказал:

– Может быть, с этого глупого сердца хватит.

Когда она об этом рассказывала, у нее на глазах выступили слезы.

– Все же будет хорошо? – спросила она Дэвида.

– Вероятно, – ответил он, передавая по кругу блюдо с ло-мейном.

Он немножко рассказал им о сердце, о том, как оно работает, из-за чего Тео мог свалиться посреди спектакля. Его руки двигались легко и изящно, пока он рисовал на бумажной подложке под тарелки аорту и всякие восходящие и нисходящие клапаны, помечая, где могли забиться артерии, вызвав сердечный приступ.

– Судя по тому, как он выглядит, – слегка извиняющимся тоном сказал Дэвид, – можно предположить, что с давлением и холестерином у него не все в порядке. В зависимости от того, что там заблокировано, может понадобиться операция – ангиопластика или шунтирование. Обе обычно проходят успешно.

– Каково это, – спросил Джулиан, указывая на рисунок, – открыть чью-то грудную клетку и увидеть бьющееся сердце?

Дэвид подумал минутку, отпил пива.

– Это как капот машины открыть: ищешь, в чем проблема. Выясняешь, как чинить.

– Правда? – недоверчиво спросил Джулиан. – В первый раз, стоя над бьющимся сердцем, ты подумал о своей машине?

– Нет, – медленно улыбнувшись, ответил Дэвид. – В первый раз увидев, как вскрывают грудную клетку, обнажая бьющееся сердце, я подумал: вот чем я хочу заниматься.

Джулиан кивнул, отсалютовал Дэвиду бутылкой пива.

– Вот это звучит правдоподобнее.

– Ужасно это звучит, – сказала Флора.

– Романтично, – возразила Марго.

Они просидели вчетвером несколько часов. Ели, пили, смеялись. Флора пару раз встречалась с Марго глазами, обозначая одобрение. Он был таким милым, этот доктор. Джулиан рассказывал про свою театральную компанию, и Дэвид слушал с подлинным интересом, хотел знать, как они отбирают пьесы, как решают, кого принять в труппу, как финансируют все предприятие. Что за театр? Авангард? Мюзиклы?

– О нет, не мюзиклы, – сказала Флора куда более кислым тоном, чем намеревалась.

– Неправда, – ответил Джулиан, взяв Флору за руку под столом и слегка ее сжав. – Если подвернется правильный мюзикл, сделаем на раз.

Флора закатила глаза.

– Эй, – продолжил Джулиан. – Мюзиклы требуют работы. И куда больших денег.

Он повернулся к Дэвиду.

– Мы в основном знакомы по театральному или по работам в городе. Пьесы себе обычно не пишем, потому что нам нравится находить готовые тексты, ищущие дом, но если кто-нибудь в компании захочет что-нибудь написать, поможем. Что еще?

Он поскреб пальцем этикетку на бутылке.

– Мы вечно клянчим деньги. У нас небольшое, довольно поганое помещение. – Он пожал плечами. – Ищем хорошую работу. И хороших людей.

– Это прибыльное дело? – спросил Дэвид.

Джулиан и Марго расхохотались.

– Определенно нет, – сказала Марго.

Джулиан одним глотком допил пиво.

– Работаем практически на общественных началах.

– Тогда зачем вам это?

Флора, Марго и Джулиан переглянулись.

– Потому что это весело, – сказал Джулиан. – Потому что, когда получается, это лучшая на свете работа.

– У компании есть название?

Теперь рассмеялась Флора. Джулиан театрально вздохнул.

– Сейчас нет.

– Мне нравится «Хестер-стрит», – сказала Марго, повернувшись к Дэвиду. – Новое помещение у нас – на Хестер-стрит.

– Надеюсь, мы там не навсегда.

– Он ждет знака, – сказала Флора.

– Нет, не знака. Я не верю в знаки. Я сразу пойму, что нашел название, когда услышу то самое.

Наконец Дэвид дозвонился до больницы и сообщил, что состояние Тео стабильно. Его готовили к ангиопластике, и Дэвид не хотел ничего обещать, но, если операция пройдет удачно, Тео поправится.

Вокруг них уже начинали пылесосить и мыть полы. Работники ресторана ставили стулья на столы и откашливались. Флора взяла рисунок Дэвида и приложила к груди, заставив бумажное сердце биться под своими пальцами и хлопая ресницами в сторону Джулиана. Официантка принесла печенье с предсказаниями, и они, взяв каждый по штучке, по очереди прочитали, что выпало. Дэвид был последним. Он разломил слегка зачерствевшую сахарную скорлупку, вытащил полосочку бумаги и прочел сперва про себя.

– Так, – он прочистил горло и коротко рассмеялся, – тут сказано: «Вы обрели хорошую компанию».

– Правда? – Марго взяла у него бумажку.

Прочла, улыбнулась и подтолкнула ее по столу к Джулиану.

– За хорошую компанию! – провозгласили они. – За Тео! За Шекспира! За Центральный парк! За современную медицину и врачей в «Делакорте»!

Запомни этот момент, подумала Флора, беря Джулиана за руку. Запомни, как тебе с этими людьми, за этим липковатым столом, в эту неповторимую ночь в самом потрясающем городе земли, когда столько всего впереди и ты влюблена вот в этого мужчину. Они неохотно принялись собирать вещи и сумки.

– Стойте, – сказал Дэвид. – Чем все заканчивается?

– Что заканчивается? – спросил Джулиан. – Это все?

Он обвел рукой стол.

– Как это заканчивается, я, надеюсь, знаю, – сказал Дэвид, глядя в глаза Марго. Флора была уверена, что раньше не видела, чтобы Марго так краснела. – Я про пьесу, – сказала Дэвид. – Как пьеса заканчивается? Счастливо или печально?

– Печально, – сказала Марго.

– Нет, неправда, – сказала Флора. – Счастливо.

– Вообще-то ни то, ни другое. – Джулиан взял рисунок сердца, свернул его втрое и спрятал в карман пиджака. – Выясняется, что все это был сон.

Глава десятая

Свадьба Дэвида и Марго была немноголюдная, но роскошная. Церемонию провели в библиотеке дома ее родителей. («А это библиотека», – сказала Марго без тени скромности, когда Флора в первый раз оказалась в доме ее детства; и обвела рукой комнату, в которой было больше книг, чем Флора когда-либо видела в доме – то был единственный укол зависти в тот день, если не считать сиденья под окном в гостиной, откуда видны были мерцающие воды пролива; идеальное место для чтения). Прием человек на пятьдесят, не больше, на заднем дворе, под слепяще белым навесом в безупречный для фотографий майский день в Коннектикуте. Никаких подружек невесты и шаферов. Цветы и кольца несли племянница и племянник Дэвида. Марго попросила Флору заночевать у нее накануне, чтобы помочь подготовиться и успокоиться, хотя обе они знали, что она спокойна, как водная гладь обнадеживающе мирного в тот день Лонг-Айлендского пролива.

За несколько недель до свадьбы Марго настояла на том, чтобы повести Флору по магазинам в поисках нового платья – первый из, как потом оказалось, долгой череды моментов, когда Флора смущенно стояла в маленьком бутике, пока Марго свойски болтала с продавщицами, снимала с вешалок платья, чтобы Флора их примерила, обсуждала фигуру подруги, как будто той не было рядом. «У Флоры изумительная грудь, но она ее прячет, так что давайте что-нибудь с этим сделаем», – говорила она, нагружая Флору одеждой.

Одно из платьев, которое Марго принесла в примерочную, Флора даже не хотела мерить. Оно было бледно-розовым (посадишь пятно через пару минут, а если еще день жаркий, пропотеешь насквозь), с глубоким вырезом (слишком глубоким), с широким поясом (Флора стеснялась своего живота) и льняное (мнется). Но Марго настаивала, и Флора, надев наконец платье, посмотрела на себя в зеркало и увидела, что преобразилась; платье каким-то образом сделало ее выше, стройнее, элегантнее, куда элегантнее, чем она когда-либо себя чувствовала. Она недавно отыграла серию спектаклей на Бродвее, тело ее было в сценической форме, подтянутое и крепкое после месяцев пения и танцев в кордебалете (и роли Луизы фон Трапп во втором составе) в возобновленных «Звуках музыки», номинированных на «Тони». Флора была счастлива каждую минуту. Она плакала на закрытии сезона.

– То, что надо, – сказала Марго, довольная собой.

Флора стояла неподвижно, пока женщина со множеством булавок во рту и подушечкой для булавок, закрепленной на поясе, опустилась перед ней на колени и стала подкалывать подол.

– На дюйм, не больше, – велела Марго. – Чтобы закрывало колено.

– Сколько оно стоит? – спросила Флора у продавщицы, и та протянула ей ценник, который слетел в примерочной. Целое состояние. Флора снова бегала по прослушиваниям, ей приходилось беречь каждый грош, потому что кто знает, когда подвернется следующая работа? Марго переехала к Дэвиду, оставив Флоре квартиру, и ее квартплата удвоилась, а искать соседку она не хотела – или, еще хуже, опять брать по ночам расшифровку в юридической фирме.

– Я не могу, – сказала Флора, делая женщине с булавками знак остановиться. – Я не могу купить это платье.

– Я обо всем позаботилась, – сказала Марго. – Это мой подарок.

– В честь чего? – спросила Флора.

– В честь того, что ты притворяешься подружкой невесты. Что заставила меня пойти на второе свидание с Дэвидом, когда я решила, что он слишком зажатый. В честь того, что ты – лучшая соседка и лучшая подруга. Ну пожалуйста, Флора, – сказал Марго, увидев выражение Флориного лица, которое ей было так хорошо знакомо: смесь желания и обиды. – Пожалуйста, позволь мне купить это платье. Свадьба мне ничего не стоила. Я надену мамино платье. Я даже туфли не покупала, они у меня были. Позволь мне сделать хотя бы это. Я буду так рада.

Флора посмотрела на продавщицу и швею, которые, выжидающе улыбаясь, ждали, что она решит. Господи, она так хотела это платье. Она взглянула на себя в зеркало и увидела отблеск лучшей Флоры, увидела, как могла бы выглядеть, если бы у нее было чуть больше денег, была возможность развить вкус, покупать хорошо сделанные вещи, скроенные так, чтобы выгодно подать ее округлости. Марго стояла, как маленькая девочка, стиснув перед собой руки. «Пожалуйста, – одними губами повторила она. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

– Это взаймы, – сказала Флора. – Я тебе все верну, как только получу новую работу.

– Конечно, – ответила Марго, и Флора подавила ощущение, что сдается не сейчас, а в перспективе.

Она знала, что найдутся причины не предлагать Марго – которой деньги не были нужны – вернуть долг. Знала, что эти мелкие оправдания, скорее всего, повлекут за собой новые подарки Марго и позволят слегка манипулировать Флорой. Щедрость Марго была искренней, но очевидно говорила и о желании контролировать – быть той, кто знает тот самый магазин, где найдется то самое платье, предлагать так много, что ответом на эту щедрость неизбежно станет железная верность. Марго нравилось быть главной. Флора все это знала, и иногда ее это бесило. Но потом она посмотрела на себя в зеркало и подумала, что впервые за несколько месяцев увидит на свадьбе Джулиана, а на ней будет это платье – и сдалась.



Джулиан и Флора расстались зимой, Флора была уверена, что окончательно. Первые два разрыва продлились недолго: один – пару дней, второй – пару недель, но на этот раз прошли месяцы, и их последний разговор был полон боли, обвинений и слез. Так трудно быть парой рядом с Дэвидом и Марго, которые шли вперед, будто по одной из этих движущихся дорожек в аэропорту, обгоняя всех и даже не вспотев, а они с Джулианом изо всех сил пытались за ними угнаться, обремененные тяжелыми пальто, неудобной обувью и избытком багажа. Слишком много багажа.

Когда все шло хорошо, хорошо было до смешного, и вот этого Флора не могла постичь: как можно быть безумно счастливыми, заниматься потрясающим сексом, разговаривать часами, наслаждаться друг другом, а потом в комнату вползало что-то темное и зловещее, то, чего она никогда не ждала и не могла одолеть.

Почти всегда все начиналось с того, что Джулиан переставал спать. Флора просыпалась ночью попить, пописать или просто взбить подушку, а он лежал без сна и таращился в потолок. Поначалу Флора ему верила, когда он говорил, что бессонница не имеет к ней никакого отношения, потому что ей казалось, что у них все хорошо, просто в жизни хватало понятных стрессов. С работой все было непредсказуемо и переменчиво. Прослушивания выматывали. Джулиан и Бен вечно пытались наскрести денег для «Хорошей компании». Если в помещении на Хестер-стрит не стоял лютый холод, его наводняли крысы, а если не было крыс, то замыкало проводку, а если не проводка… список продолжался бесконечно. Стоило бессоннице начаться, становилось только хуже. Джулиан спал все меньше и меньше, делался непривычно угрюмым. Он затевал ссоры из-за пустяков – достаточно ли жарко, чтобы включать кондиционер, или был фильм, который они посмотрели, хорош – или так, сойдет разок. Флора сразу понимала, когда ему хотелось поскандалить.

– Я пыталась тебя предупредить, что это может оказаться непросто, – сказала Марго после их первого разрыва. – Он тебе рассказывал о своей семье? О матери?

Флора делала вид, что знает о его семье больше, чем знала на самом деле. Выпив пару бокалов пива, Джулиан вспоминал какие-то случаи из детства, шутил про свою безумную мать или рассказывал смешные истории о ее пьяных выходках, но стоило спросить его прямо, замыкался в себе. Он отказывался знакомить Флору с Констанс[29] («Я понимаю, какая ирония в этом имени»), и Флора обижалась, пока однажды ночью он не сказал ей: «Флора, я защищаю тебя». Ей приходилось ждать, когда он сам придет к тому, чтобы рассказать все в подробностях; а он шел к откровенности с трудом. Но потом, однажды ночью, между первым и вторым разрывом, шлюзы открылись. Они лежали в постели, счастливые, что снова вместе, может быть, чуть уставшие, но в основном благодарные. Флора слышала, как он в тот вечер говорил с матерью по телефону, резко и разочарованно. Дождалась тихой минутки после секса и спросила:

– Можешь мне рассказать о Констанс?

И он рассказал. О пьянстве, о таблетках, о поставленном в конце концов диагнозе «биполярное расстройство», о том, что мать отказывалась и смириться с ним, и лечить. Ее переменчивый нрав обрушивался на Джулиана и его младшую сестру, Вайолет, часто ночами, когда они уже спали. Он слышал, как мать внизу играет на пианино, – «Я понимал, что дело плохо, когда музыка становилась громче и быстрее, и ее уже нельзя было узнать», – шел в комнату Вайолет, будил ее и уводил к себе, чтобы уберечь. Констанс никогда не причиняла им физического вреда – «Не потому, что не пыталась, – сказал Джулиан, – просто мы были быстрее», – но приводила их в ужас. «Но вместе с тем, – сказал Джулиан, – понимаю, это дико звучит, но, когда ей не было плохо, она была просто отличная. Смешная, любящая, интересная. Просто иногда… она теряла рассудок».

Флора однажды виделась с сестрой Джулиана. Вайолет была сдержанной, вежливой, но не откровенной, заинтересованной, но настороженной. Она работала в социальной службе в Орегоне – похоже, что хотела уехать как можно дальше, оставшись при этом в Штатах. И хотя Вайолет и Джулиан постоянно говорили, она редко приезжала на восток, так что виделись они нечасто. Вайолет даже не пыталась общаться с Констанс; они не разговаривали много лет. Констанс никогда не видела двух сыновей Вайолет, своих единственных внуков. «И не увидит», – говорила Вайолет.

– Почему ты не можешь вести себя, как Вайолет? – однажды спросила Флора, когда Джулиан поехал на север, проведать Констанс и купить ей продуктов; это было ошибкой.

Констанс, как обычно, не пустила его в дом. Джулиан, как обычно, вернулся в ужасном настроении.

– Она не хочет, чтобы я видел, как у нее грязно, – сказал он, загружая в их холодильник банки с супом «Прогрессо», коробки с замороженной лазаньей и фисташковое мороженое, которое они оба не очень-то любили.

Когда дети выросли и уехали из дома, Констанс перестала наводить в нем порядок и начала копить хлам.

– Если она не принимает помощь, почему не оставить ее в покое? – спросила Флора. – Почему ты не можешь вести себя, как Вайолет?

Джулиан замер, упершись руками в бедра, у него заходили желваки. Флора перешла черту.

– Потому что, – наконец сказал он, – если бы я вел себя, как Вайолет, Вайолет пришлось бы вести себя, как я.

После их разрывов Флора осознала, как она втянулась в жизнь Джулиана – по доброй воле, с упоением. Она никогда не выбирала, с кем дружить. В старшей школе был Патрик и их семьи – все эти двоюродные сестры и братья, тети и дяди – и ее друзья с первого класса. Еще для кого-то просто не нашлось бы места. Флора гордилась тем, как ловко выстроила новую жизнь, когда разорвала помолвку и переехала на Манхэттен.

Ее новым друзьям нравилось разговаривать не только о театре, но и об искусстве, и о путешествиях; они были умные, веселые, смелые и ничего не боялись. Но когда Джулиан порвал с Флорой, ей пришлось признать правду: она не выстроила новую жизнь, она прицепила свой фургон к фургону Джулиана. Когда не было прослушиваний и работы, она, как могла, помогала с «Хорошей компанией». Убирала, занималась реквизитом или костюмами. Ей нравилось сидеть на неудобных складных стульях в обшарпанном зале на Хестер-стрит и смотреть, как Джулиан работает с актерами. Сосредотачивался он в эти минуты неистово, но руководил бережно – начиная с осторожности, с которой направлял импульсы и решения актера, и заканчивая конкретными советами, которые давал, чтобы помочь кому-то, мучительно входившему в образ, включая указание, которое он повторял часто и которое запало Флоре в душу: «Надо одурачить себя самого, прежде чем сможете одурачить публику».

Часто, наблюдая за репетицией, Джулиан поворачивался к Флоре и спрашивал:

– Что думаешь?

Она все лучше понимала, что отвечать, – видела, когда актер слишком горяч, или слишком холоден, или теряет темп. Ей нравилось, что Джулиан никогда не носился с работой (он никогда не говорил «Дело»).

– Это все прикольно, это понарошку, – говорил он. – Не надо превращать это в пытку.

Джулиан был идеальным зрителем, потому что искренне хотел, чтобы ему понравилось. Он хотел, чтобы все добились успеха. Флора ценила его доброту. Однажды, когда они прослушали читку первой (и последней) пьесы, которую написал Бен, Джулиан высказал бережные, тактичные замечания. Когда они позже шли домой, она спросила:

– Но ведь пьеса-то жуткая?

– Никудышная. Но иногда моя работа состоит в том, чтобы все чувствовали, что занимают в мире свое место.

И Джулиана, и Флору по ошибке не раз называли «Флориан», и прозвище закрепилось, так что, когда она приносила попить и перекусить или теплый свитер и садилась на свое почетное место рядом с ним, кто-нибудь непременно объявлял, что Флориан в театре.

В такие моменты Флора воспринимала Джулиана как своего партнера и ясно видела их общее будущее. Но потом повторялись бессонница, неловкость, ссоры из-за того, где поесть, или что поесть, или какой фильм посмотреть. Ссоры, которые на самом деле происходили из-за чего-то куда более важного. Флоре теперь казалось, что она танцует изматывающую бесконечную чечетку, для которой нужно быть участливой, но не требовательной, забавной, но не требующей внимания.

Потом он однажды опаздывал вечером домой, и, пока Флора сидела в гостиной, на автоответчике зазвучал гортанный женский голос, сказавший: «Наверное, я очень сильная, раз позволяю тебе так жить». Женщина держала трубку слишком близко ко рту.

Когда Джулиан пришел домой, Флора напряженно стояла, дожидаясь его. Он поначалу пытался все отрицать, но быстро уступил. Актриса, разумеется. Не из «Компании», они работали вместе на съемках «Закона и порядка». Оба играли присяжных, попавшихся на том, что переспали во время процесса. Флора посмотрела ту серию, увидела, как они целуются, увидела их в телевизионной постели, с голыми плечами, в объятиях друг друга. Сцена продолжалась несколько минут, и Флора знала, что на них телесного цвета одежда, но в этом была какая-то неприятная близость, чувства на экране выглядели пугающе настоящими. Когда все закончилось, Флора сказала:

– Поздравляю. Мне было противно.

Джулиан рассмеялся и ответил:

– Хорошо. Значит, я справился.

Когда Флора проиграла ему сообщение на автоответчике, он во всем сознался и стал горячо извиняться, но, казалось, он не жалеет о том, что сделал; жалеет, что попался.

На следующее утро Флора сварила себе кофе, села за крошечный кухонный столик, осмотрела квартиру, и ее поразило, как мало ее присутствие ощущается в комнате, а ведь они с Джулианом были вместе уже два года. Флора тут не жила, но, если посмотреть вокруг, даже не поймешь, что у Джулиана есть девушка, если только не открывать аптечный шкафчик в ванной, где Флора держала тампоны, смывку для лака и маленький флакон духов… Она за двадцать минут собрала свои вещи – щетку для волос, зубную щетку, фен, халат, кое-какую одежду – в два бумажных пакета из супермаркета. Когда Джулиан проснулся, вышел на кухню и увидел, как она сидит за столом в пальто, он тут же все понял. Он был растрепан со сна, такой красивый. Стоял перед ней, как двенадцатилетка в своей пижамке (он носил пижамы!), с отпечатком подушки на щеке.

– Не знаю, почему у меня к тебе такие двойственные чувства, – сказал он ей прошлым вечером – обжигающе болезненное замечание, которое она проглотила. Горькая пилюля, еще не рассосавшаяся.

– Я устала, Джулиан, – сказала Флора, с тенью удовлетворения отметив, как поникли его плечи, как слегка вытянулось лицо. – Думаю, – продолжила она, – надо нам прекратить делать друг друга несчастными. Я больше не знаю, как сделать тебя счастливым.

– Флора…

Он подтащил к столу стул, взял ее за руки и заплакал. На что бы Флора ни надеялась, набравшись наконец смелости все оборвать, предположить, что Джулиан расплачется, она не могла. Она видела его плачущим только в театре, но там это были тихие слезы, а сейчас он всхлипывал.

– Прости, Флора. Я никуда не гожусь.

Он повторял это снова и снова, и, как бы ей ни хотелось его утешить, простить, сказать ему, что он очень даже на многое годен, думала она в тот момент одно: «Так и есть». И еще: «Спасайся».



Флора была собой горда. Она справилась со свадебной церемонией; держалась стоически. Ей хотелось в полной мере прочувствовать день Марго и Дэвида, присутствовать при том, что происходило, не думая постоянно о том, что Джулиан где-то рядом, и ей это удалось. Ей это казалось хорошим знаком. Она оправится от Джулиана. У нее все будет хорошо. Возвращаясь к свадебному шатру с бокалом шампанского, она как раз и столкнулась с Джулианом. Он улыбнулся, Флора тоже улыбнулась, и они с минуту стояли, глядя друг на друга.

– Ты красивая, – сказал он.

– Спасибо Марго. Это она его выбрала. – Флора смущенно указала на платье.

– Я не про платье, – сказал Джулиан.

Он раскрыл объятия, она шагнула к нему, и они обнялись. Такое надежное, такое знакомое ощущение.

– Я по тебе скучаю, – сказал он, привлекая ее ближе и обнимая крепче.

Прежде чем Флора смогла проглотить ком, возникший в горле, и ответить, прежде чем придумала, что сказать, динь-динь-динь, по бокалу шампанского постучали ложечкой. Джазовый ансамбль стих, и гости потянулись к танцполу. Теодор Бест попросил минуточку внимания; Тео, который несколько лет назад упал на сцене в «Делакорте», отправив Марго и Дэвида в этот путь. Выглядел Тео ослепительно, в слегка старомодной рубашке, с зализанными назад волосами. Сердечный приступ его напугал. Он сбросил вес, начал много гулять – по пять, семь, десять миль в день. Теперь он был подтянутым и сухим, и вид у него был довольный и шаловливый, как у Пака. Марго и Дэвид попросили его произнести свадебный тост. Флора и Марго делали ставки на то, что он прочтет – явно что-нибудь из Шекспира. «Сон в летнюю ночь»? Сонет? Что-то еще? Но когда гости умолкли, Тео кивнул Марго и Дэвиду и, вместо того чтобы заговорить, махнул оркестру, взял микрофон и запел «Мое глупое сердце».

Толпа одобрительно зааплодировала. Все знали историю о том вечере в «Делакорте» и глупом сердце Тео. Флора смотрела, как Дэвид неуклюже повел Марго в танце. Он всегда будет отлично оттенять ее элегантность; и тут Флора увидела, как Марго ловко повела, и Дэвид стал выглядеть почти изящно. Она подумала, не в первый раз, что Марго вверяет свое сердце правильному человеку, кому-то, кто держал сердце в ладони, вскрывал его и понимает, как оно устроено (пусть и не все его противоречия). Флора обернулась к Джулиану, и он протянул ей руку. Обнял ее за талию, привлек к себе и принялся тихонько напевать на ухо.

Эта ночь – как красивая музыка,Берегись, мое глупое сердце.

И когда они с Джулианом закружились под музыку, приятный голос Тео – звонкий тенор – воспарил над роскошью и наполнил шатер романтикой и томлением. Флора смотрела, как Дэвид и Марго вышли из шатра на газон и их обнял идеальной рамкой нежный вечерний свет, золотой час. Она смотрела, как они обнялись и поцеловались среди пышного сада, словно в начале волшебной сказки. Справиться с этим Флора не могла, она расплакалась на плече у Джулиана, тихо, но горько.

– Шшшшш, – сказал ей Джулиан. – Все будет хорошо, Флора. Все будет хорошо. Я знаю, ты мне не веришь, но так и будет.

Она думала уйти. Думала слегка оттолкнуть Джулиана и развернуться прочь, но хотела одного: поцеловать его. Она и не знала, как это прекрасно – целоваться, пока не встретила Джулиана. И, словно читая ее мысли, он взял ее за руку, увел из шатра, прижал к себе, и они поцеловались. Она никогда никого не целовала, как Джулиана, и теперь, стоя в мокрой траве, пока между ними сплетались романтические звуки музыки, Флора целовала его, как будто от этого зависела ее жизнь, долго, всерьез, будто вела разговор, который нельзя прервать. Как она могла уйти? Ей казалось, что Тео поет для нее, для всех, для всех глупых сердец. Как ошеломляюще она была в тот момент исполнена надежд. Каким глупым было ее сердце.



Флора едва не отменила свадьбу в тот день, когда они купили кольца. И дело было не в том, что случилось в тот апрельский день. Когда она об этом задумывалась – о том, в какой ужас пришла тогда в ювелирном магазине, – то гадала, не наслал ли кто на нее порчу, не сглазил ли; она безжалостно издевалась над матерью и тетками за то, что те в такое верили. Il Malocchio. Они были такие суеверные, вся ее семья. Таскали на шеях итальянские амулеты-короны из кораллов и золота, привезенные из Неаполя или с Сицилии теми немногими, кто отважился навестить родину предков – однажды, только однажды.

– У нее черный глаз, у этой-то. – Флора столько раз слышала это на семейных посиделках.

Нельзя было не заметить, что все женщины, которых тетки Флоры обвиняли в том, что у них черный глаз – способность наслать несчастье завистливым взглядом, – были хороши собой. Но настроение, которым Флору накрыло в тот день в ювелирном магазине, было таким непривычным и таким внезапным, что казалось воистину сверхъестественным. Будто ей дали знак. Предупреждение или предзнаменование. И смысл его был ясен – не выходи замуж. Или, скорее, «Джулиан не хочет жениться».

– Мне нравится это, – сказала Марго, указывая на платиновый ободок.

Они с Дэвидом увязались следом, а потом они вчетвером должны были пойти обедать. У Флоры закружилась голова, как будто она сейчас упадет в обморок. Она смутно понимала, что Марго не должна выбирать Джулиану обручальное кольцо, но у нее болел живот, и ее прошибло холодным потом. Она спросила продавщицу, где туалет, и ушла, никому ничего не сказав. Они даже не заметили, что ее нет. Сидя на унитазе в крошечном закутке, Флора сделала несколько глубоких вдохов. Что с ней такое? Она этого всегда хотела, практически с первого дня, как познакомилась с Джулианом. Но хотел ли этого он? Или он боялся ее потерять и поэтому сдался? Это то же самое, что хотеть жениться?

– Я бы так не смогла, – сказала ей как-то Марго, когда они с Джулианом расстались в первый раз и Флора поставила ему ультиматум; ультиматум, который не сработал. – Кто захочет обручиться, когда на него давят?

И это говорила Марго, которая могла в любой момент чуть поманить Дэвида пальчиком, и он бы радостно упал перед ней на колено.

Флора так и не сказала Марго, из-за чего они с Джулианом расстались во второй раз. Ей было неловко. Она знала, что Марго не одобрит их примирение после того, как он спал с той актрисой. Но когда они окончательно воссоединились, Джулиан, глядя Флоре в глаза, поклялся, что будет ей верен.

– Я усвоил урок. Кроме тебя, для меня никого не существует, Флора.

– Это единственное, чего я тебе никогда не прощу, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он.

А потом он сделал ей предложение, и она сказала «да». Конечно, она сказала «да». Она решила ему поверить.

– Флора? Флора?

Она услышала голос Джулиана, который ее искал. Умылась, плеснула водой на запястья, поправила волосы. Господи, они что, совершают ошибку? Она отведет Джулиана в сторону. Спросит, ты точно уверен? Скажет, мы можем и подождать. Скажет, мне нужно, чтобы ты был уверен.

– Вот она, – сказал Джулиан, когда Флора вывернула из-за угла.

Улыбка, которой он ее встретил, была великолепна, мир сам собой выправился, и краткий приступ паники испарился, как сдуло. Джулиан протянул руку с кольцом.

– Как тебе это? – спросил он, довольный собой.

Кольцо было идеальным – широким, массивным и золотым. С ним рука Джулиана выглядела даже сильнее, чем была.

– Это тебе нравится, женушка?

Глава одиннадцатая

Это была Сидни.

– Сидни? – переспросила Флора, не сразу поняв, о ком речь.

Кольцо по-прежнему было у нее в руке, она так и стояла у кухонного столика, и ей на мгновение показалось, что им бы надо пойти в другую комнату или выйти во двор, чтобы не осквернять свою обожаемую кухню этим разговором. Снаружи слова растворились бы в ночном воздухе, их впитал бы необъятный простор калифорнийского неба; свидетелем им была бы только сова, мягко ухавшая у окна. Снаружи опала бы зелень, и следующим летом ни один лист или цветок не знал бы того, что только что узнала Флора, – они не слышали бы этого имени. Сидни Блум? Флора все еще думала, что он, наверное, говорит о какой-то другой Сидни, или она неверно расслышала, потому что не могла же это быть Сидни Блум.

– Мне так жаль.

Флора рассмеялась. Неуместный смех, больше походивший на растерянный лай. Сидни была всегда. Она появилась раньше Флоры; она была на вечеринке, где они познакомились с Джулианом. Сидни изначально входила в круг, играла в нескольких ранних постановках «Хорошей компании», пока ее не выгнали за интриги, вечные споры и то, что описывалось всеохватывающим словом «сложная». Это слово нередко прилагалось к женщинам капризным, но в случае с Сидни имелось в виду постепенное схождение с рельсов, противоположность всему, чем хотела быть «Хорошая компания», – всему, чем, как считал Джулиан, она должна была быть. А именно – «хорошей», причем в виду имелась не только работа, но и то, как здесь относятся к людям, как сами они относятся друг к другу. Флора смутно припоминала бурную драму по поводу увольнения Сидни и то, что им занимался Бен, потому что Сидни устроила Джулиану особенно веселую жизнь. Джулиан называл ее тогда фальшивой монетой. «Возвращается именно тогда, когда думаешь, что избавился от нее навсегда», – сказал он, доведенный до белого каления.

– Флора, – взмолился Джулиан, – это было так давно. Это самая большая глупость, какую я сделал в жизни. Все кончено уже много лет назад.

– Но я не понимаю. Когда это началось?

Он даже не смотрел на нее. Сидел на барной табуретке возле кухонного острова, спрятав лицо в ладонях.

– После нашей свадьбы?

– Да, – глухо ответил он.

– До или после рождения Руби?

Она и сама не понимала, почему было важно спросить о Руби, но так уж получилось.

– После, – ответил он, наконец подняв на Флору глаза.

Эти по капле сочившиеся слова звучали бы так банально, до скуки, – если бы не были так разрушительны. Джулиан произносил их как неприятное упражнение на запоминание текста.

Продолжалось недолго, может быть, с год.Ничего не значило, просто секс.Всегда у нее.В конце концов он опомнился.

– Она была тебе дорога? Ты ее любил? – спросила Флора.

– Любил? Нет, нет… – Его лицо перекосилось совсем не по-джулиановски, уродливо. – Я ее терпеть не могу. Я ее ненавидел.