– У вас непростой период, мамочки. Его надо преодолевать как можете.

Поэтому, когда однажды утром Лилл встала у двери класса с таким лицом, сказала Флора, будто пила неделю, и всем забиравшим детей сообщала, что ее муж в пятницу вечером собрал вещи и съехал, мамочки были в шоке. А еще выяснилось, что Лилл склонна очень крепко выражаться, когда ее предают, потому что многие детки дома поминали «сраную хрень».

– Все ходят на терапию, – как-то вечером сказала Флора Джулиану.

– В Нью-Йорке живем.

– Я не хожу.

– Хочешь пойти? – спросил Джулиан, не ожидая, что Флора скажет «да».

В уравнении их брака это Джулиану требовалась терапия. Это у него было травмирующее детство и эмоционально истощающая работа по выпасанию стада хрупких эго. Флора была устойчивой, неколебимой, как скала. Она не подняла взгляд, чтобы ответить, так и продолжала отскребать кастрюльку от макарон с сыром, как-то слишком упорно. Подождав пару минут, достаточно долго, чтобы Джулиан счел отсутствие ответа ответом, она обернулась к нему и сказала:

– Мы не можем себе это позволить. Это куча денег, не считая няни.

– Я не о том спросил. Ты хочешь пойти?

Она вытерла руки кухонным полотенцем, пошла к дивану в гостиной, села и уставилась в окно. Дни становились все длиннее, и после ужина еще какое-то время было светло, менялся наклон земной оси. Флора заговорила – на этот раз робко, немного смущенно.

– Руби пошла в приготовишку, и мне иногда вроде как одиноко. Я немножко растерялась. Я что, всю оставшуюся жизнь буду голосом туалетной бумаги?

Джулиан поборол желание ответить: «Надеюсь!» Телевизионная реклама гигиенических преимуществ Soft’n’Tuff держала их на плаву, пока он работал над многообещающим проектом для «Хорошей компании», пьесой, которая привлекла настоящее финансирование, и продюсеров со впечатляющим послужным списком, и актеров, которым было что предъявить. Они урвали очень востребованный зал. Казалось, в кои-то веки все сложится.

– Мне иногда грустно, – сказала Флора. – Я не понимаю почему.

– Лапа, ты скучаешь по маме.

Флора отметила про себя, что он не сказал – по работе.

– Да, конечно. Но с этой печалью я справиться могу. Я о другом. И о том, что мне иногда кажется, что мы живем на разных планетах.

Джулиан смотрел на Флору, которая сидела на потертом диване, тщательно складывала одежду Руби, собирала носки попарно и сворачивала их в шарики – у него это никогда так ловко не получалось. Флоре грустно? Почему он не заметил, что ей грустно? Глядя на нее сейчас, он видел темные круги у нее под глазами, видел, как она устала.

– Я не хочу однажды вечером прийти домой и услышать, что ты больше не хочешь быть моим мужем.

– Этого не будет, – сказал Джулиан, чувствуя, как в сердце ему вонзилась тоненькая щепочка страха.

Это по его вине Флоре грустно?

Как-то вечером, лежа в постели Сидни, Джулиан высчитывал, на сколько нужно задержаться, чтобы ее не обидеть, чтобы она не сорвалась, и тут Сидни взяла его за руку и стала играть с его обручальным кольцом. Его замутило, но он позволил ей крутить кольцо у себя на пальце, сделал вид, что ему все равно, хотя то, что она трогала его обручальное кольцо, почему-то казалось даже большим предательством, чем секс. Уходя в тот вечер, он поклялся самому себе (в очередной раз), что не вернется, и, пусть он нарушил это обещание самому себе, стал снимать кольцо и класть его в карман, прежде чем войти в квартиру Сидни. Кольцо приводило в эту комнату Флору, а эту черту он переступить не мог. Ничтожный знак уважения, но он себя к нему принуждал.



Спускаясь из спальни, Джулиан гадал, позволит ли ему Флора остаться в доме. О том, чтобы объяснить Руби, что он натворил, и подумать было нельзя, о том, чтобы собрать вещи и уехать – тоже.

Флора сидела на табуретке возле кухонного острова. Кольцо так и лежало там, где она прошлой ночью его оставила. Глаза у Флоры были опухшие, веки розовые. Джулиана обдало изнутри волной тоски. Он пересек кухню, подошел прямо к Флоре, обнял ее, а она была слишком измученной и уставшей, чтобы сопротивляться.

– Я все исправлю, – сказал он. – Я не потеряю тебя, Флора.

Она высвободилась из его объятий и слабо ему улыбнулась.

– Но это не тебе решать, правда? – Она налила кофе в две чашки. Взяла кольцо. – Почему бы не начать с этого?

Глава тринадцатая

Знай Марго, что Донна собирается ей сказать, она бы в жизни не подняла трубку. Во-первых, она сидела в огромном трейлере, где размещались парикмахеры и гримеры – в «пудренице», как это называли на некоторых площадках, особенно те, кто давно работал. У актеров были непростые отношения с «пудреницей». Эта беззащитность, которую не выбираешь, у тебя нет выбора. Марго не думала, что Дэвид был знаком с контурами и особенностями ее лица так же, как команда гримеров «Кедра». Они сразу понимали, когда кто-то плакал, или не спал, или многовато пил, или пил на работе, или забывал нанести крем от загара. Все на площадке помнили, как Гвинет, глава гримерного цеха, велела одному актеру показать врачу пятнышко на шее сзади, и это оказалась меланома в начальной стадии; Гвинет, без сомнения, спасла тому актеру жизнь. А поскольку работавшие в «пудренице» были приучены держаться тихо, быть почти невидимыми, они слышали то, что ускользало от других. Парикмахеры и гримеры могли бы в любой момент описать, как развиваются отношения в съемочной группе: кто скандалит, кто счастлив, кто угрожает уйти, кто мешает партнерам, кто с кем спит. Закулисный мир «Кедра» был почти так же мелодраматичен, как сам сериал. Кто-нибудь всегда требовал прибавки. Кто-нибудь – больше времени на экране. Продюсеры следили за основными линиями и поддерживали «удобоваримость» сюжета. Актеры вечно были недовольны.

– Есть ли что-нибудь более противоположное престижному телевидению? – пару недель назад сказала Марго Келси, игравшая сестру доктора Кэт, и Марго ощетинилась.

Келси пришла в сериал в седьмом сезоне, и когда она в первый съемочный день появилась на площадке, Марго глазам своим не поверила. Она понимала, что логично было найти на роль ее сестры актрису, которая была бы на нее похожа, но зачем же настолько? И настолько моложе? Сходство выбивало из колеи, и Келси только все усложняла, таская с собой фотографию Марго из журнала People десятилетней давности, которую совала всем под нос со словами:

– С ума сойти, правда?

Поэтому Марго каждый раз бросалась на защиту «Кедра», стоило Келси пожаловаться, а это случалось часто. Марго вовсе не считала, что «Кедр» так уж плох. Они не противоположны престижному телевидению, они просто работают в другом регистре. Да, персонажи делились на плохих и хороших, верный выбор оказывался выигрышнее эгоистичного и любовь почти всегда побеждала, но у них были интересные сюжетные линии, и они поднимали сложные темы: изнасилование на свидании, и суррогатное материнство, и ВИЧ, и эвтаназия, и депрессия, и зависимости.

Марго спрашивала друзей, занятых в других сериалах, были ли их «пудреницы» средоточием сплетен, злонамеренным ковеном, и, хотя ответы отличались градусом накала, все сходились в одном: задевать гримеров нельзя, от них зависит, как ты выглядишь. Гвинет («Назвали не в честь Пэлтроу, – объясняла она всем, кто был готов слушать. – Моя мама даже не слышала про Гвинет Пэлтроу, когда я родилась», – что было откровенной неправдой: Гвинет-гримерша родилась в тот год, когда Спилберг взял актрису Гвинет на роль юной Венди в «Крюке») каждый день выдавала Марго порцию сплетен. Пугающе выверенную порцию.

– По-моему, у Никки проблемы с мужем, – сказала она пару недель назад, понизив голос, хотя кроме них в трейлере никого не было. Притворная осторожность. – Последнее время, когда она с ним говорит по телефону, то сплошное «да, ладно, хорошо, до встречи, что угодно», а раньше было «люблю тебя! скучаю! пока, милый!». И ей дважды звонили из юридической фирмы, и она выходила наружу, чтобы поговорить.

– Откуда ты знаешь, что из юридической?

Гвинет жестом велела Марго поднять глаза, начала накладывать ей на ресницы тушь и пожала плечами.

– Она кладет телефон вон на тот столик, я увидела, когда высветилось название. Моя мама к ним обращалась.

Когда Никки через несколько недель объявила прессе о своем разводе, Гвинет просто подбрасывало.

– А я говорила, говорила!

Она напевала, приплясывая вокруг Марго, как ведьма из «Макбета».

Поэтому Марго взяла за правило не отвечать на звонки в «пудренице» – не угадаешь, что гримеры смогут услышать. Но в тот день, которому предстояло стать днем позора, увидев номер Донны, Марго сделала неверный вывод и подняла трубку. О плохих новостях Донна обычно сперва писала на почту. Марго весело ответила после второго сигнала.

– Ты сидишь? – спросила Донна достаточно громко, чтобы Гвинет услышала. Марго поняла это, потому что безупречно оформленные и окрашенные брови Гвинет взлетели на лоб, а губы сложились в «о-о».

– Я на гриме. Поговорим позже?

– Тебя хотят убить, – сказала Донна с нажимом.

– Из-за денег? – спросила Марго, отбрасывая осторожность.

Все вечно просили денег; ничего нового в этом не было.

– Нет. Я о том, что тебя на самом деле хотят убить. – Марго на мгновение растерялась, потому что когда Донна говорила «на самом деле», то имела в виду обратное. – Прости, детка. Но Кэт Ньюэлл хана.

– Подожди, – сказала Марго Гвинет, сделавшей нарочито пустые глаза, означавшие «я не слушаю»; Марго видела, как она включает их и выключает, как тумблером.

– Я с вами закончила! – сказала Гвинет как-то слишком поспешно, срывая с Марго защитную бумажную салфетку и отмахиваясь. – Удачи!

Она схватила телефон, когда Марго еще и из трейлера выйти не успела.

– Спасибо, – сказала Марго, выходя из трейлера и гадая, кому Гвинет напишет в первую очередь. – Донна, какого хрена?

– Понимаю. Слушай, я не должна была тебе говорить. Скоро позвонит Бесс, но я решила дать тебе фору. Тебе надо сделать вид, что ты в шоке.

– Я и есть в шоке.

– Ну, запомни ощущение, потому что мне правда нужно, чтобы ты вела себя, как будто ничего такого не ожидала.

– Уверяю тебя, не ожидала. Ничего не понимаю. Когда?

– Думаю, скоро. Ты скоро получишь сценарий, у тебя, наверное, еще две-три серии. Возможно, несчастный случай или еще что-то. Бесс не уточнила. Ты лучше меня знаешь, как они разделываются с людьми.

Марго слушала, прислонясь к трейлеру, в совершенном остолбенении. Мимо прошли несколько человек из массовки, все в лиловых робах, униформе «Кедра». В первом сезоне все носили темно-бордовое, но Брук Рид, игравшая главврача, номер первый в составе, так громогласно жаловалась Бесс, что этот цвет ее «стирает», что его сменили на лиловый. Кто-то из массовки помахал Марго. Эта группа часто появлялась на площадке, они играли второстепенных персонажей из приемного покоя. Марго слабо махнула в ответ.

– Я просто… Разве они могут так поступить? Это из-за того, что я попросила прибавки, да?

– Бесс ничего не говорила про деньги. То есть кто знает, но у меня не осталось такого впечатления. И да, они могут все, что захотят. Если ты не беременна. Ты не беременна?

– Мне сорок восемь.

– В наши дни это не имеет никакого значения.

И правда, Марго подумала, как часто они с Донной говорили о том, что благодарны судьбе за отсутствие детей – как им повезло, что они не захотели детей.

– Нет, я не беременна. Я… Я этого не ожидала.

– Бывает, – ответила Донна, возвращаясь к своей обычной безразличной манере.

Марго слышала, как она печатает на компьютере: сообщив дурные вести, уже думает о следующем деле, движется дальше.

– Она как-то это объяснила?

– Можешь ее спросить, но, похоже, все как обычно: ей нужно поднять рейтинг.

Марго на минуту замолчала. Ощутила, как закипает.

– Помнишь, когда взяли Келси, я тебе сказала, что они готовят путь для моего ухода? Пригласить меня молодую, которой не нужно столько грима и корректирующего освещения? Я была права.

– Марго, я понимаю, что это облом. – Марго прикусила язык. Облом? – Но вспомни, во время последних переговоров ты хотела совсем уйти.

– Да. А меня не отпускали.

– Так давай думать, что ты просто с опозданием получила то, чего хотела два года назад. Давай пообедаем на этой неделе! Обсудим дальнейшие шаги. У тебя все будет хорошо.

– Точно?

– Конечно. Ты Марго Летта. Это возможность. Начинай думать, чего бы тебе хотелось дальше. Куда двигаться отсюда.

Марго взглянула на часы. Час до съемок.

– Последний вопрос, – сказала она, невольно вспомнив Мию, которая на прошлой неделе брала у нее интервью. – Чарльз об этом знает?

– Не знаю, – ответила Донна. – Хороший вопрос.

Марго накинула один из множества кардиганов, которые держала в трейлере, потому что вечно мерзла в павильоне, а пуловер испортил бы прическу. Доктор Кэт, безусловно, слишком сильно для педиатра любила свои длинные волосы с укладкой, которая и раздражала, и была неудобна. Марго не могла вздремнуть между сценами, чтобы не помять затылок, ей бывали нужны незапланированные укладки, вызывавшие гнев парикмахеров. Если Марго уставала, ей приходилось подкладывать под спину кучу подушек, чтобы волосы свисали с края дивана. Она складывала руки на груди, как труп, и пыталась подремать.

Марго пошла искать Чарльза. Была пятница, значит, в кафетерии давали особый обед, и Чарльз мог быть там – не ел, устраивал прием. Чарльз больше всех на площадке психовал по поводу веса. Вернее, он не стеснялся того, что психует по поводу веса, и ему, как мужчине, это позволялось. Все женщины тоже контролировали себя, но делали вид, что им все равно. Не ели не потому, что не были голодны – «только что поели», или «плотно позавтракали», или дважды откусывали и «в них больше не лезло», или накладывали что-то на тарелку, относили к себе в трейлер и выбрасывали – или иногда вызывали у себя рвоту. Как Лорен, игравшая радиолога, чья булимия была всем известна. Все знали, что после нее нельзя заходить в туалет, если не любишь запах рвоты.

– Ты с ней когда-нибудь об этом говорила? – как-то спросила Марго у Бесс, когда они еще сиживали у Бесс в кабинете, пили текилу и сплетничали о сериале, в те времена, когда они обе пытались серьезнее относиться к работе.

– Говорила? В смысле, чтобы вставить это в серию?

– Нет. Чтобы, не знаю, помочь? Предложить лечение?

– Не круто. Я не лезу ни в чью личную жизнь, – ответила Бесс.

Марго подавила смех, потому что Бесс охотно копалась в чьей угодно личной жизни ради сюжетных линий и так же охотно закрывала глаза на неприятное, когда не хотела доставлять себе неудобства.

Марго повезло. Она всегда могла есть почти все, что захочет, хотя в последнее время заметила, что юбки стали ей тесноваты. Немножко жали. Марго знала, что Мэвис, главный костюмер, не считала ниже своего достоинства тайком ушить чей-нибудь костюм, если полагала, что его хозяйка не следит за питанием. У нее был целый язык знаков – настоящая симфония. Мэвис приглядывала за столами раздачи, не раздумывая, вставала за спиной актрисы, накладывавшей еду на тарелку и говорила:

– Что? Хлеб и салат с пастой?

Когда Марго подошла к кафетерию, она сразу увидела Чарльза, тот стоял над нетронутой тарелкой канапешек, и, едва он заметил Марго, она поняла, что он знает. Они с Чарльзом когда-то дружили, но больше не общались за пределами площадки. Теперь у него была семья – партнер, который был папой-домохозяйкой, и двое детей. Но Чарльз с Марго почти десять лет играли мужа и жену и кое-что прошли вместе. У них был свой язык; они (почти всегда) прикрывали друг друга. Марго была одной из «подружек» Чарльза, когда они с Натаниэлем женились, и устраивала вечеринку, когда они усыновили первого ребенка. Теперь Чарльз ее обнял, слегка похлопал по спине, пытаясь утешить или отвлечь, она не поняла. По крайней мере, не стал притворяться.

– Пойдем к тебе в трейлер, – сказала она, заметив, что все вокруг уже смотрят на них.



– Давно ты знаешь? – спросила она, присев у Чарльза в трейлере.

– Пару часов. Если тебе от этого полегчает, у нее был ужасный голос, она правда расстроена.

– Бесс позвонила тебе?

– Утром.

– Мне не позвонила. Мне сказала Донна.

– Она трусиха. Не любит сообщать плохие новости. По крайней мере, она не допустила, чтобы ты узнала из сценария.

В прошлом месяце другая актриса, игравшая физиотерапевта, получила поздно вечером сценарий и выяснила, что ее застрелил бывший клиент, вломившийся к ней в дом в поисках опиатов. Следующий съемочный день должен был стать для нее последним. Но так Бесс наказала эту молодую женщину, которая сказала в интервью Entertainment Weekly, что хотела бы, чтобы в сериале было поменьше от мыльной оперы и побольше правды – правды жизни и смерти.

– Хочет побольше жизни и смерти? – сказала Бесс при Марго, бросив журнал в мусорную корзину. – Устроим.

– Что ты ей сказал? – спросила Марго Чарльза.

– Ты же знаешь Бесс. Она не дала мне даже слово вставить. «Это хорошо для сюжета, ля-ля-ля, ничего личного».

Ничего личного. Разумеется, это было личное.

– Ты… возражал?

– Марго! Ну конечно, я возражал.

– Так, возразил – или всерьез возражал?

Чарльз сел напротив и сурово посмотрел на Марго взглядом заведующего хирургией, который проверяет, хватит ли у подчиненного смелости продолжать в том же духе.

– Я упорно возражал, что было сил, и все без толку. С каких пор у нас с тобой тут есть хоть какая-то власть?

– Знаю. – Она не хотела продолжать, но не удержалась: – Просто я думаю, что, если бы ситуация была обратной, я бы, наверное, подняла шум. Ради тебя. Я бы уперлась.

– В самом деле?

– В самом деле. Уперлась бы.

– На самом деле нет. Бесс сказала бы, что ей жаль, и тогда ты бы сидела сейчас и рассказывала мне, что ничего не могла сделать. И это было бы правдой.

Чарльз встал и заварил им чаю; он держал в буфете обильные припасы. Трейлер у него был куда более домашним, чем у Марго. Семейные фотографии, красивая ваза с букетом роз, вид у которых был такой, будто их срезали во дворе, вечная ароматическая свеча. После пятого сезона Марго перестала приносить на съемки личные вещи, кроме книг. Ее трейлер служил библиотекой для всей площадки, особенно для молодых актеров. Только на прошлой неделе Келси приходила за книжкой. Марго разволновалась, – может быть, Келси глубже, чем она думала? – но тут Келси сказала:

– Завтра верну. У меня после обеда интервью.

– Она тебе нужна для реквизита? – спросила Марго.

– А почему нет? Все так делают. Ну, знаете, чтобы казаться читающими.

Она взяла тоненькую книжку в бумажной обложке.

– Может, эту? – показала «На маяк». – Люблю Мэн.

– Там действие происходит даже не в Штатах, Келси.

Келси изучила обратную сторону обложки.

– Ладно, круто. Шотландию я тоже люблю.

– Тогда пожалуйста, – сказала Марго, безнадежно надеясь, что журналист окажется специалистом по Вирджинии Вулф и спросит Келси, что ей понравилось больше всего.

Чарльз протянул Марго чайничек дарджилинга и крохотный кувшинчик меда с крохотной ложечкой, на плетеном подносике. В этот момент она подумала, насколько Чарльз включен в происходящее, насколько он здесь и сейчас. Его трейлер был идеальным отражением его самого; он приносил сюда то, что любил. Марго пришло в голову, что, сколько бы они ни жаловались, – на Бесс, на ненормированный рабочий день, на сюжеты, на партнеров, – Чарльз был здесь счастлив. Они пили чай, и Марго велела себе – отпустить. Поступить красиво. Но потом ей пришло в голову кое-что еще. Вероятная причина самообладания Чарльза. Она поставила чашку на стол, и Чарлз быстро подсунул под нее подставку, защищая кофейный столик, который ему даже не принадлежал.

– Тебе это пойдет на пользу, – сказала Марго.

– Каким образом?

– Да ладно, Чарльз. Ты теряешь любимую жену Кэт. Заведующий хирургическим отделением – вдовец и отец-одиночка? Ты на этом целые серии получишь, не просто пару отличных сцен. Это станет твоей аркой до конца сезона. Хорошей аркой.

– Так я должен был уйти?

В кармане у Марго зазвонил телефон; она подождала, пока вызов переключится на голосовую почту. На минуту задумалась, не устроить ли скандал. Прикинула, не выскочить ли наружу, хлопнув дверью для пущей мелодраматичности, но лишь вздохнула и обмякла на стуле. У нее не было сил даже на это. Чарльз поставил чашку и пересел к ней.

– Я знаю, как погано, когда тебя увольняют. Убивают. Что угодно. Но, Марго, признай: ты одной ногой стояла на пороге, годами. У меня семья, ее надо кормить. Так что сама понимаешь.

По дороге в свой трейлер Марго думала о том, что сказал Чарльз. Это было правдой? Ну, в каком-то смысле. Она с готовностью согласилась на пилот, даже не думая, что сериал взлетит. Еще одна больничная драма? Их и так в эфире уже две, а эта ну самая традиционная к тому же. Марго и в голову не приходило, что она впрягается на десять лет, а то и дольше. Когда они в первый раз приехали в Лос-Анджелес, много лет назад, когда Дэвиду было трудно, она думала, что они просто сбежали на пару месяцев. Думала, что они вернутся в город ко Дню труда и все пойдет по-прежнему.

И вот где она оказалась десять лет спустя. Не то чтобы эти десять лет были несчастливыми, не целиком, но не таких десяти лет она ждала. Может быть, это было и хорошо. Может быть, теперь у нее появятся возможности, каких не было десять лет назад, когда она была юна и свежа, вся светилась обещанием, но еще не заработала полос и пятен среднего возраста, в ней не было «перчинки» – если использовать слово, которое она ненавидела, слово, которое наверняка изобрели мужчины, с их любовью к выдержанной говядине, барбекю, мартини и перечным стейкам.

Облом.

Ее телефон опять зазвонил, и она выудила его из кармана, ожидая услышать на том конце провода Бесс. Но это была не Бесс. Это был Джулиан.

– Марго? Нам надо поговорить.

Глава четырнадцатая

Руби сидела одна за огромным столом для завтрака в дорогой гостинице в центре Мадрида. Завтраки подавали в открытом дворе за вестибюлем, на блестящем мраморном полу стояли столы с мозаичными столешницами, окруженные изящными коваными стульями. Вокруг свободно порхали певчие птицы, перепрыгивали с пустой тарелки на тарелку, выискивали крошки. Руби пила самый безупречный апельсиновый сок в своей жизни – полный мякоти, пенистый и яркий. Просто амброзия, амброзический сок, подумала она, гадая, есть ли такое слово. Если его нет, то надо бы ввести в употребление.

Она ела одна, потому что, как и каждое утро во время этих каникул, оказавшихся самыми длинными в ее жизни, вся семья Ивана – и сам Иван – спала до десяти. Несмотря на милые гостиницы и превосходный апельсиновый сок, путешествие с Иваном сводило ее с ума, а они еще даже половину маршрута не проехали. Они с Иваном целыми днями грызлись, и Руби сознавала, что напряжение между ними беспокоит и всех остальных, она ужасно себя из-за этого чувствовала, но была не в силах остановиться. Ее столько всего раздражало! Ранними подъемами и одинокими завтраками в покое она пыталась задавить нарастающую неприязнь к своему парню, и это было лучше, чем лежать в постели в номере, смотреть на спящего Ивана и злиться на него все больше и больше, потому что они пропускали лучшую часть дня. Июль в Испании. Жара. Руби ненавидела жару. Она испробовала все, чтобы смягчить ее воздействие, – шляпы, шляпы с полями пошире, блузки с длинным рукавом, побольше пить, – но к середине дня становилась потной и несчастной. Любой, будь у него хоть капля мозгов, как она несколько дней назад неудачно рявкнула на Ивана при его родителях, вставал бы пораньше и осматривал достопримечательности, пока жара не делалась невыносимой.

– Никто тебе не мешает вставать пораньше, – ответил он скорее обиженно, чем рассерженно.

То, что Иван всегда отвечал на ее несдержанность сдержанностью, только злило ее еще больше. Но она послушалась: начала вставать пораньше и уходить с фотоаппаратом, подаренным Марго, исследовать окрестности ранним утром. Иван писал ей, когда он, его родители и сестра были готовы к ней присоединиться и начать свой день.

– А вот и наша ранняя пташка! – выпевала его мать, когда они встречались в назначенном месте.

Руби изо всех сил старалась быть веселой, сговорчивой, благодарной, быть – как наставляла ее мать, когда она садилась в такси в аэропорт, – хорошим гостем. Но – господи!

Не надо было ей ехать. Надо было головой думать. Она раздражалась на Ивана уже несколько месяцев. Она надеялась, что романтика Мадрида, Севильи и Барселоны помогут ей в этой поездке. (И если его мать еще раз скажет «Барthелона, растягивая th, словно это самая смешная шутка в мире, Руби лопнет.) Иван начал ее раздражать почти сразу, как самолет оторвался от полосы в аэропорту Лос-Анджелеса, прошел немного над Тихим океаном, потом лег на правое крыло, развернулся на восток и взял курс на Европу, что раньше случалось с ней только три раза в жизни (Уместно ли было слово «только»? Ей и девятнадцати еще не было. Но по сравнению с одноклассниками, которые каждую весну и лето проводили в Европе, Австралии, на Таити или в Южной Африке, три полета казались вовсе ничем.) Отъезд из Лос-Анджелеса и начало путешествия обычно радостно ее волновали, но от того, что сейчас она сидела рядом с Иваном и его рука собственнически сжимала ее руку, у нее зачесалось горло, как бывало, когда она случайно съедала грецкий орех.

Иван принялся показывать ей все достопримечательности Лос-Анджелеса, над которыми они пролетали, как будто она их не знала. Нефтяные поля возле аэропорта с вышками, похожими на стеклянных страусов, постоянно макавших клювы в воду, небольшой подъем Болдуин-Хиллз, длинный хребет гор Санта-Моника, обсерваторию в парке Гриффит рядом с ее домом. Пытаясь вызвать в себе теплые чувства к Ивану – они, казалось, испарились в ту секунду, когда ей вручили диплом, – Руби рассказала ему, как, когда она была маленькой, они возвращались в Нью-Йорк, погостив у Марго с Дэвидом. Отец, когда они подлетали к Манхэттену, спрашивал, что она видит в иллюминаторе, и она всегда отвечала, как он ее научил: «Лучший город земли».

Иван сделал вид, что раньше не слышал эту историю, и она это оценила, но потом сказал:

– Посмотрим, что ты будешь думать о Нью-Йорке, когда проживешь там четыре года.

Руби высвободила руку и демонстративно отвернулась к иллюминатору. Она ему сто раз говорила, что будет учиться не в городе. Но Иван упрямо отказывался выучить географическое положение городка на севере штата, которому предстояло на четыре года стать ее домом. Его ждало надежное укрытие Стэнфорда, университета его мечты, и он не раз намекал, что после суровой северо-восточной зимы Руби захочется перевестись обратно в Калифорнию. Иван любил Калифорнию. И Руби ее любила! Но она хотела приключений, хотела опыта, который четко отделит ее от дома. Она понимала, что Иван так настойчив из-за их будущего и отказа признавать то, что для нее было сокрушительно очевидно: они должны были вскоре расстаться, возможно, в ту минуту, когда закончится поездка, потому что Иван летел обратно в Лос-Анджелес, а она – в Нью-Йорк (вот тебе, Иван!), откуда и ехала в Стоунем к семье, на летнюю постановку «Вишневого сада».

Иван станет тем, кого она в конце концов будет с нежностью называть своим «школьным парнем». «Иван», – будет говорить она кому-то в неясном будущем, когда поселится в том районе Нью-Йорка, куда в то время слетятся молодые переселенцы, возможно, в Квинсе, и, возможно, она начнет курить и сможет выстоять после двух мартини. «Можешь представить меня рядом с Иваном? – спросит она, и засмеется своим тогдашним манящим смехом, и потушит сигарету, и покачает головой, и скажет: – Хотя он был милым. Неплох для начала, этот Иван».

Руби допила сок и поднялась из-за стола. Они были в Мадриде уже третий день, и ей дважды говорили, что завтрак включен и не надо платить, не надо ничего подписывать или оставлять чаевые, но Руби по-прежнему выходила из зала, ожидая, что сейчас кто-нибудь из сотрудников преградит ей дорогу и обвинит в том, что она поела и пытается сбежать.

Сегодня они собирались в Прадо, и Иван обещал, что они не будут бежать бегом, как любила его семья, как будто идет соревнование, кто прибежит первым. Ей нравилась сестра Ивана, Рейчел, но Рейчел любила только магазины. Правда, их с Рейчел объединяла ненависть к жаре; Рейчел была светловолосой, веснушчатой и утверждала, что у нее аллергия на солнце, но еще аллергия на любой крем от загара кроме того, который ее мать специально заказывает в аптеке в Париже и который Рейчел забыла положить в чемодан. Им приходилось заходить в каждую farmacia в поисках этого французского крема. Руби поискала его в Сети, в составе не было ничего особенного.

– Смотри, – говорила Руби, протягивая Рейчел тюбик крема и сравнивая состав с компьютерной распечаткой, которую положила в сумку. – То же самое.

– Неееет, – печально отзывалась Рейчел. – Это не то.

Шляпу она не носила, потому что от шляп у нее на лбу выступала сыпь. Для длинных рукавов было слишком жарко. Рейчел с матерью ходили по магазинам, метались по улице между витринами, как пара мышей-альбиносов, а когда набирали достаточно пакетов, возвращались в гостиницу сидеть у бассейна под зонтиком, покрыв ноги пляжными полотенцами во много слоев, и читать журналы.

Руби понимала, что ведет себя как ребенок. Ее саму смущали ее капризы. Она ценила щедрость родителей Ивана. Правда. Перелет первым классом, прекрасные гостиницы, долгие обеды с графинами розе и блюдами жареной рыбы – но она скучала по родителям. Скучала по Марго и Дэвиду. Она никогда не проводила столько времени с другой семьей, и хотя Козловы были добрыми, она не могла подстроиться под их ритм. Родители Ивана вечно грызлись, и это ее поражало.

– Они просто так разговаривают, – сказал Иван, отмахиваясь от ее тревоги. – Они женаты двадцать пять лет; так они общаются, демонстрируя неодобрение.

Руби не ответила, что ее родители тоже женаты всю жизнь, но никогда не разговаривают между собой, как родители Ивана. Она не могла себе представить, чтобы отец выгрызал Флоре мозг за то, что она не туда повернула или неверно увидела дорожный знак. Не могла представить, чтобы Флора пилила Джулиана за то, что он хочет десерт, или еще бокал вина, или поспать после обеда. Казалось, Козловы друг другу не нравятся. Но Иван и это наблюдение отмел.

– Люди по-разному выражают свои чувства.

Неужели правда?

Но в тот же вечер за ужином мистер Козлов поспорил с метрдотелем, потому что хотел пересесть за другой столик, а когда ему сказали, что все столики зарезервированы, устроил скандал. Шумно удалился покурить. Миссис Козлова сидела, мрачно глядя мужу в спину, над его головой поднимался дым. Когда они уходили из ресторана, Руби увидела, как она сунула официанту деньги и извинилась. В гостиницу они шли молча. Руби никогда в жизни не было так неловко, она была счастлива вернуться в номер с Иваном, который пошел в душ – второй раз за день – перед сном, потому что хотел, чтобы простыни оставались чистыми и свежими.

Полна голова тараканов.

Последний день в Мадриде. Завтра в Барселону. (Барthелону, не могла не думать Руби). Она не могла заснуть, потому что дома что-то происходило. Вернее, что-то происходило в Стоунеме, куда ее родители решили поехать несколько недель назад, вдвоем. Это уже было подозрительно, потому что изначально план был другой. Руби чувствовала, что в доме с ночи выпускного повисло напряжение. Сначала она пыталась себя убедить, что это из-за того, что школа закончилась, и она скоро уедет в колледж, и все нервничают. Но несколько раз она слышала, как родители разговаривают резкими голосами, а когда она входила в кухню, они обрывали разговор и поворачивались к ней с настолько вымученными улыбками, что кровь стыла.

– Лучше бы вы мне рассказали, в чем дело, – как-то сказала Руби матери, когда они разбирали ее одежду, решая, что взять с собой в Испанию.

– Ты о чем? – отозвалась Флора правдоподобным тоном, но не повернулась к Руби, что ее сразу выдало с головой.

– Мам. Я вижу, что-то происходит.

– Ничего не происходит. Как всегда, бьемся с расписанием и транспортом, возможно, мы уедем в Стоунем на пару недель пораньше. Нас дольше не будет, так что много всего нужно сделать.

– Мам, я же не дура.

Тут Флора повернулась, потеряв терпение.

– Руби, веришь ты или нет, не все, что происходит в этом доме, касается тебя.

– Ладно.

Руби не дала понять, как ее задело замечание Флоры. И, наверное, она впадает в паранойю – так она себе говорила сама, – но почти казалось, что они ждут не дождутся, когда она уедет в Испанию. Еще она была уверена, что пару раз, когда они с матерью говорили по FaceTime, у матери были заплаканные глаза.

– Плакала? А о чем мне плакать, кроме того, что тебя тут нет? – отшучивалась Флора. – Ты же меня знаешь, это аллергия. Жакаранда[32] меня убивает.

Но жакаранда еще не расцвела.

И Марго тоже держалась непривычно отстраненно. Она вернулась на работу, и Флора знала, что она занята, работает допоздна, но Марго всегда находила время ответить на сообщения Руби, а с тех пор как Руби уехала, ее ответы сделались дежурными. Когда Руби сказала об этом матери, Флора рассмеялась, казалось, искренне.

– Детка, мне льстит, что тебя так занимает, чем мы все тут заняты, но мы просто носимся, как всегда. Если бы ты была тут, тебе бы это не казалось странным. И я бы так хотела, чтобы ты была тут. Я по тебе очень скучаю.

Но скучала ли она? Больше всего Руби беспокоило то, что мать говорит правду: ничего не случилось. Это теперь нормально. С глаз долой, из сердца вон. Она так хотела попрощаться с Лос-Анджелесом, со школой, со старыми друзьями, которых знала с восьмого класса, с Иваном – уехать и начать заново там, где все было по-другому, даже пахло иначе. Снежные выходные, дождливые утра, сырые дни. Она начинала понимать, как привязана была к дому и как неприятно оказаться исключенной из жизни тех, кто был ее семьей.

Руби понимала, что слишком остро реагирует. Только вот она не думала, что слишком остро реагирует. Иван рядом с ней заворочался. Перекатился на бок, забросил руку ей на талию, что-то пробормотал. Она не шевельнулась, прикидывая, хочется ей поворачиваться к нему или нет, хочется ли что-то затевать. По чему она будет скучать, так это по тому, из-за чего так долго оставалась с Иваном – он был таким внимательным и любящим в постели. Она понимала, что сравнить его ей особенно не с кем, но подозревала, что права. Единственным другим парнем, с которым она спала, был ее друг Уилл, который превратил родительский гараж в нечто вроде музыкальной студии и, заставив ее больше двух часов слушать свои сочинения, в основном составленные из найденных звуков («Узнаешь, что это?» – говорил он каждые четыре минуты, а когда она отвечала: «Нет», скалился, как будто разыграл ее. «Стук ложкой о камень!» «Белка, грызущая орех!»), завалил на неудобный диван у стены гаража. Она была немножко обкурена, подумала: «А почему нет?» – и в результате усвоила важный урок: если кто-то одновременно скучен и зациклен на себе в обычной жизни, ради него, скорее всего, не стоит раздеваться.

Второй раз – и все последующие – у нее был с Иваном.

– Сколько времени? – пробормотал он ей в шею.

– Полночь, – ответила Руби.

– Хорошо.

Он обхватил ее обеими руками, прижал к себе, и она поддалась ощущению покоя. Расслабилась.

Еще семь дней. Семь дней до того, как она попрощается с Иваном и его семьей. Может быть, она порвет с Иваном в аэропорту. Может быть, это будет самое доброе, что она сможет сделать, прежде чем улетит в Нью-Йорк к родителям.

– Руби, я слышу, как у тебя гудят мозги. Что там крутится? Что у Руби на повестке?

По этому она тоже станет скучать. Иван был всегда настроен на ее волну, и это было хорошо. С ним она чувствовала, что ее понимают, иногда это бывало даже неудобно.

– Ничего, – ответила она, не желая обсуждать свои мысли с Иваном; скоро она будет с родителями.

Руби положила руки ему на талию, скользнула пальцами под резинку боксеров, ощутила тепло его кожи, его немедленную готовность. Можно и так.

– Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

Глава пятнадцатая

Марго вызвали в кабинет Бесс как раз после того, как она поговорила с Джулианом. (Джулиан. Марго его убьет, но об этом она сейчас думать не могла.)

– Иди-ка сюда, – сказала Бесс, когда Марго вошла в ее кабинет.

Последнее, чего хотела Марго, это обниматься с Бесс, но поняла, что это не ее сцена, это сцена Бесс. Она позволила погрузить себя в Бесс, в ее мягкую веснушчатую кожу, в ее отчетливый запах, который всегда напоминал Марго о церкви – подгнившие деревянные скамьи, горящие свечи, ладан, близорукий нарциссизм. Бесс была крупным существом, высокой и сильной. Руки у нее были жилистые и крепкие, стараниями тренера по пилатесу, приходившего к ней в кабинет четыре раза в неделю. Она слегка покачала Марго, и та медленно задышала ртом, подавляя порыв оттолкнуть Бесс так, чтобы та пролетела через всю комнату и вылетела из окна.

– Сегодня черный день, – сказала Бесс, отпустив Марго. – Даже не выскажу, насколько…

Она умолкла, как будто следующее слово было очевидно.

Насколько что? Расстроена? Виновата? Насколько мне полегчало? Марго было все равно.

– Знаю, – сказала она; это ничего не значило.

– Текилы?

– Конечно.

Когда снимали первый сезон «Кедра», Бесс была вся на нервах. «Кедр» стал первым сериалом, который она вела, и она понимала, что второго не будет, если она не справится, не выдаст сериал, который хорошо примут, которого ожидает канал, и не уложится в разумные сроки и бюджет. В те первые месяцы Марго и Бесс по-настоящему подружились, отдельно от работы. Сколько раз они засиживались вечерами в кабинете Бесс за бутылкой Don Julio 1492[33] и остатками еды из холодильника в холле, служившем залом совещаний. Они выковыривали мясо из шпинатного ролла или рулета из чиабатты (боже упаси, никакой муки!) и запивали подсохшую индейку, вялый салат и жухлые помидоры текилой. Марго помнила, как Бесс еще дорожила каждой серией настолько, чтобы все время проводить на площадке, собирать актеров и группу перед технически сложной – или даже, особенно в первые дни, эмоциональной сценой – и проводить подготовительную беседу. Марго вспомнила, как в первый раз, когда доктору Кэт предстояло произнести «не то, на что мы надеялись» по поводу больного ребенка, Бесс отвела ее в сторонку и сказала, что она ведет себя уж слишком по-врачебному.

– Здесь не о том, чтобы сообщить родителям, как болен их ребенок; здесь о том, как сказать двоим людям, что они переживут своего ребенка. Представь себе, как бы ты себя чувствовала.

У Марго были свои приемы, иногда предполагавшие особое воспоминание из ее собственной жизни, а иногда она заимствовала чужое. В тот день она думала о Руби. Ужасная мысль? Благородная? И то, и другое, так ей казалось. С того дня и до конца ее дней в «Кедре» – каждый раз, когда Марго приходилось сообщать родителям мучительные новости, она представляла, что ей нужно сказать Флоре и Джу-лиану что-то ужасное о Руби. Это срабатывало, как во сне.

– Я надеялась, нам не придется двигаться в этом направлении, – сказала Бесс, щедро наливая им обеим текилы. – Хочу, чтобы ты знала, что мы рассматривали и другие сценарии, но дело вот в чем: рейтинги никудышные, Марго. Хуже, чем когда-либо. Мне нужно что-то, что удержит зрителя. Нужно убить персонажа, которого любит публика.

– Публика любит персонажа Чарльза, – сказал Марго лишь отчасти в шутку. – Или как насчет наших лапочек-близняшек? Можно было убить одного из них.

Бесс уставилась на нее.

– Мы не убиваем детей.

– Если у них нет рака.

– Именно.

Бесс вздохнула и посмотрела в окно. Марго видела, что ей уже надоел этот разговор и ее собственный краткий миг сожаления.

– Я выдам тебе смерть, которая всех порвет. Будет так шикарно, что все наперебой бросятся тебя приглашать. Обещаю.

– Можно, я попрошу об одолжении?

– Конечно.

– Только не рак. Пожалуйста, никаких лысых париков. Без ужасного грима. Могу я умереть красивой?

Бесс выбила карандашом дробь по стопке сценариев, лежавшей на столе, и Марго поняла, что рак для доктора Кэт уже был запущен в производство. Она знала, как работает мозг Бесс. Рак у онколога придет ей в голову первым делом. Бесс любила «закруглять». Закрытие арки в «Кедре» всегда было предсказуемым.

– Мне нужно три-четыре серии, – сказала Бесс. – Не аневризма. Не смерть на месте в результате автомобильной аварии.

Марго пожала плечами.

– Полно способов умереть, не испоганив лицо. Внутренние повреждения?

– Хорошо. – Бесс встала и снова обняла Марго. – Внутренние повреждения пойдут. Я со всем разберусь сегодня днем. Никаких лысых париков для моей любимицы. К тому же, – сказала она, поглаживая Марго по голове, – эти волосы слишком хороши.

Марго вышла из кабинета Бесс и пошла на площадку – профессионал она или кто; никто бы не заподозрил, что с ней происходит. Но, едва закончили снимать ее сцены, она сбежала. Сегодня вечером все получат сценарий на следующую неделю, и к завтрашнему утру ее мир на площадке полностью переменится, Марго безвременно превратится в ходячего мертвеца. Она села в машину, выехала с парковки и, вместо того чтобы направиться домой, решила поехать к Дэвиду на работу, нанести давно обещанный личный визит. Она собиралась рассказать ему не только о кончине доктора Кэт, но и о Флоре с Джулианом, и об этом чертовом кольце. Дэвид должен был узнать обо всем от нее.

О чем-нибудь жалеете? Все пошло наперекосяк с того дня с Миа-журналисткой, и хотя Марго понимала, что это неразумно, она иногда винила Миа за то, что та по незнанию растревожила прах давно погребенного, освободила спящих демонов и все, что принесла прошедшая неделя. Такой бардак. Но Марго выжила в последние десять лет, отказываясь предаваться сожалениям. Она была стальной. Она опускала голову и ставила одну ногу перед другой, никогда не заглядывая дальше чем на несколько шагов – достаточно, чтобы продолжать движение. Те, и эти мелкие отклонения исключением не станут. Но сожаления? У нее их хватало.



Когда Дэвид только включился в практику младшего брата и они открыли клинику по лечению инсульта, Марго постоянно к нему заходила. Клиника была такой чистой, такой жизнеутверждающей, с этим администратором внизу, с рядами палат, с веером журналов на столике в зоне ожидания. Когда Марго охватывали сожаления о том, что они покинули Нью-Йорк, она ехала в Семейную неврологическую практику Перлмана и Центр лечения инсульта Седарс-Синай, вспоминать, как ей повезло. Хвала богам за семью Дэвида, которая позаботилась о том, чтобы у него было место, где он чувствовал бы себя полезным, нужным и мог почти никогда не вспоминать о прежнем своем воплощении в виде кардиохирурга.

Дожидаясь лифта в вестибюле, Марго вспоминала, как ее лицо сбивало окружающих с толку, если они ее узнавали. Она казалась знакомой и вроде бы была врачом, но каким? Марго надела темные очки и опустила голову. Когда она добралась до стойки администратора, за ней сидела новая девушка.

– А где Джейкоб? – спросила Марго.

– Уволился где-то с год назад, – ответила девушка, поднимая взгляд, пока Марго снимала очки.

Дэвид говорил ей, что Джейкоб ушел? Марго нравился Джейкоб; ей не верилось, что она не пошла бы на его прощальную вечеринку, не подарила бы ему что-нибудь. В первые годы существования центра он был стойким бойцом.

– Я Натали, – сказала новая девушка, неприкрыто пялясь на Марго.

– Здравствуйте, Натали. Я Марго. Не могли бы вы сообщить доктору Перлману, что пришла его жена?

Натали на мгновение опешила.

– Простите, – сказала она, быстро хлопая глазами. – Я сейчас немножко в панике. Я так люблю ваш сериал, я все время его смотрю, и «Кедр» – одна из причин, по которой я здесь работаю, ну, понимаете, Седарс-Синай.

– Чудесно, – радостно ответила Марго, сознавая, что все вокруг к ним прислушиваются. – Вам тут нравится? Хорошая работа?

– Нравится. Все нормально. То есть даже лучше, чем нормально. Тут хорошо. Не как в сериале. Чуть более…

– Похоже на жизнь?

– Да, наверное. – Натали робко рассмеялась. – Знаете, – она подалась к Марго, – если вам когда-нибудь понадобится ассистент или кто угодно… Я могу исполнять поручения, забирать вещи из химчистки. Присматривать за вашими кошками!

– У меня нет кошек, – сказала Марго, разрушая чары.

Доктор Кэт любила кошек; у Марго была жестокая аллергия. В одном сезоне Бесс пыталась ввести кошек в жизнь доктора Кэт в «Кедре» – потому что не верила в аллергию Марго, – и им пришлось дважды отменять съемки из-за крапивницы.

– Я иду в кабинет, не могли бы вы сообщить доктору Перлману.

В кабинете у Дэвида было, как всегда, идеально чисто. Несколько фотографий Марго на столе. Одна – с их свадьбы. Одна со свадьбы Флоры и Джулиана. Одна домашняя фотография Руби, сделанная пару лет назад. Марго выглянула из огромного окна, выходившего на 3-ю улицу – не самый интересный вид, но просторно. Внизу «Амароза», итальянский ресторан, где они встречались пообедать, когда только переехали в Лос-Анджелес, и Дэвид заново учился ходить. Те же скатерти в красную и горчично-желтую клетку. Те же навесы. Те первые месяцы были настолько тяжелы, что заведений, где они в то время часто бывали, Марго начала избегать, когда Дэвиду стало лучше. Про «Амарозу» она помнила, что приезжала за добрых полчаса до назначенного часа, чтобы выпить бокал-другой, снять напряжение.

Она выбирала столик поближе ко входу, чтобы Дэвиду не приходилось лавировать по залу со своей тростью. По его лицу, по осанке она сразу, едва он входил в дверь, понимала, хороший сегодня день или плохой. Мучается ли он физически, или умственно, или пытается эмоционально справиться с прошлым. Худшим из множества ужасных дней после инсульта был тот, когда к Дэвиду начала возвращаться память, и Марго пришлось рассказать ему об Эбби Дженсен. Он, конечно, был раздавлен. Хотя проблем у малышки было много, ужасающе сложных, не только врожденный дефект сердца, но целый набор; хотя бдительная медсестра сразу и заметила, что с Дэвидом что-то не то, и ординатор, присутствовавший в операционной, смог стабилизировать ситуацию, пока другой врач подготовился и успешно закончил процедуру; хотя Эбби Дженсен и прожила еще десять дней – никто не убедил бы Дженсенов (никто и не пытался), что на исход болезни Эбби никак не повлиял удар, случившийся у Дэвида посреди операции.

Удар не только переместил его из операционной за письменный стол, но и уничтожил его лихость, его спокойную уверенность. Марго по ним скучала.

Дверь кабинета распахнулась.

– Какой приятный сюрприз, – сказал Дэвид, закрывая дверь за собой. – Ты рано освободилась.

– Да, – ответила она со смехом. – Сразу в нескольких смыслах.

Он сел за стол и тут же завел разговор о предстоящем сборе средств на новую клинику в Сан-Диего, во время которого им обоим предстояло произносить речь.

– Звонили по поводу аукциона. Я им с порога объявляю, что ты больше не предоставляешь визиты на площадку или обеды с Марго Летта, но они все равно наседают.

Марго терпеть не могла выполнять эти аукционные требования. VIP-экскурсия по съемочной площадке, встреть-обиходь, неизбежные просьбы по поводу дочери-подруги-родственницы-соседки, которая «хочет устроиться в индустрию».

– Даже если я хотела бы предложить посещение площадки, то не смогла бы.

Она сидела на диване. И пока она рассказывала о звонке Донны, о встрече с Бесс, Дэвид подошел и сел рядом; Марго произвела впечатление.

– Мне так жаль, – сказал он, взяв ее за руку.

– Я все жду, когда приду в негодование. Или разозлюсь. Или начну себя жалеть. Хоть что-нибудь. Но ничего. Странно.

– Тогда, может быть, все и к лучшему.

– Может быть.

Она поманила его к себе. На галстуке у него засох яичный желток. Прежнего Дэвида от этого бы перекосило. Марго счистила желток ногтем.

– Я не заметил, – рассмеялся он.

Марго встала и подошла к окну.

– Можно, я тебя кое о чем спрошу?

– Всегда.

– Ты жалеешь, что у нас нет детей?

Она не обернулась, потому что не хотела видеть его непосредственную реакцию. Дэвид после удара совсем не держал лицо. Правда была в том, что это не они решили не заводить детей, а она. Марго с самого начала сказала Дэвиду, что в ее будущем детей нет. Не с ее работой. Она видела, что случается с женщинами театра, если они рожают детей: в основном они уходили, как Флора. Или работали раз в несколько лет, или только в летний сезон, как ее мать.

– Я не передумаю, – сказала она Дэвиду. – Так что ты должен быть твердо уверен.

Он пропал на две недели, самые длинные две недели в ее жизни. Марго ходила на работу, возвращалась поздно вечером, проверяла автоответчик, надеясь услышать его голос и пытаясь представить, как сама позвонит ему и скажет: «Ну ладно, может быть, только одного». Но она не могла так поступить, потому что это было бы неправдой. День, когда он постучал в ее дверь и возник на пороге с букетом нарциссов и коробочкой, в которой лежало старинное кольцо с изумрудом, был – несмотря на его сомнения; благодаря его сомнениям – одним из счастливейших в ее жизни.

– Нет, – наконец произнес Дэвид.

Марго обернулась и увидела то, чего боялась. Не только сожаление, но и печаль. Тоску, отпечатавшуюся на его лице. Ясно как день. Она подошла к Дэвиду, обняла его за талию. Что бы ни изменилось между ними за годы, это осталось прежним. То, как ее утешало присутствие Дэвида. Она почувствовала, как он длинно выдохнул. Пахло от него, как всегда, чем-то свежим и травянистым.

– Мне так жаль, – сказала она.

Он отстранился, немножко резковато.

– Не жалей.

Взял со стола ярко-желтый антистрессовый мячик и несколько раз крепко его стиснул.

– Так как они собираются это сделать? Убить доктора Кэт?

– Быстро, доктор, – ответила она, решив быть благодарной за перемену темы, уступая своим трусливым побуждениям. – Четыре серии – и я отправлюсь в мир иной. Это страшная тайна, конечно. Никому нельзя говорить, пока серия в сентябре не выйдет в эфир, а потом придется повстречаться с журналистами. Это если о неприятном.

– Лето в твоем распоряжении.

– Судя по всему, да. Впервые за десять лет. Уже кое-что.

– Я бы мог взять отпуск. Давай запланируем поездку. Испания. Марокко. Греция. Можем поехать, куда захочешь.

– Ты на это пойдешь?

– Конечно.

У нее не было времени подумать о свободном лете или о том, как хорошо было бы уехать куда-нибудь.