— Что-что?

— Ты напоминаешь мне такую лягушку. Когда другая лягушка уводит его женщину, он раздувается. И если он не перестанет раздуваться, то просто лопнет.

Романза в первый раз погрустнел.

— По-твоему, я — бычья лягушка?

— Я уже пытался уговорить их не дуться, но одна все-таки лопнула, когда я к ней обращался, и потом я неделю не мог смыть с себя ее вонь.

— Романза. Ты не назвал мне свою фамилию, чтобы я понял, откуда ты родом.

Парнишка пожал плечами:

— Куда важнее место, где я живу сейчас.

«Их не стоит недооценивать», — говорила ему Дез’ре про неприкаянных. Она раз или два совершила обход по Мертвым островам, но ни один из их обитателей не согласился приготовить что-нибудь в ее присутствии. И это ее бесило.

— Как бы то ни было, — продолжал Романза, — думаю, эта песня положила доброе начало дню. — Он откашлялся и сплюнул в песок. — Ты можешь подумать о том, что сегодня с тобой может произойти что-то более неприятное, чем песня по радио, в которой описывается твой слабосильный солдатик. Все обязательно будет лучше.

Завьер рассмеялся. Его старший брат, не поверивший, что он встретил на рынке таинственную женщину, мотылек, подаренный сыном рыбака, и этот дурацкий обход, в результате которого он якобы мог гарантировать счастливое замужество молодой женщине из привилегированного класса. Если бы не все сегодняшние происшествия, он бы просто лежал на этом пляже и дожидался, когда же он лопнет, подобно обиженной бычьей лягушке.

Романза усмехнулся:

— Видишь, вот и улучшение.

Завьер уже хохотал без удержу. Он согнулся и все никак не мог побороть смех. Романза похлопал его по спине. Завьер задыхался от хохота, так что ребра горели огнем.

— Дыши! Думаешь, я хочу ходить, болтать с людьми и говорить «я тебя убью»? Эти проклятые люди и так не шибко привечают голодранцев-неприкаянных.

По щекам Завьера бежали слезы.

— Прекрати! Замолчи…

Парнишка умолк, продолжая похлопывать его по спине. Возможно, это была не слишком достойная затея — дубасить в дверь радиостанции. Последний взрыв хохота соскользнул с губ Завьера и упал, пенясь, на песок. Оба уставились на него.

Может быть, ему стоило добраться вплавь до Дукуйайе. Пройтись по кварталу художников. Творческие люди обычно имели в запасе неплохие продукты.

Айо бросил его на рынке так внезапно. Он тронул красный шнурок, обвивший шею.

Романза кашлянул в кулак и спросил:

— Все в порядке?

— Да.

Парнишка скривился и прошептал:

— Врешь, мужик!

— У тебя дар распознавать ложь? — Это была поразительная и неудачная догадка.

— Да.

Он мог сразу догадаться. Люди с особым психологическим даром обычно выказывали нестандартное отношение к жизни.

— Но люди лгут постоянно, даже не осознавая этого.

— Да, я знаю. — Романза был явно раздражен.

— Это тебя ранит?

— Зависит от лжи и от дня недели. Какая-то ложь как ожог, какая-то ложь вызывает понос.

— А блевать не хотелось? — Он понял, что это прозвучало жестоко, но иногда он задавал неудобные вопросы.

— Один или два раза было такое. Когда ложь слишком дорого стоит. Когда она мучительна для самого лгущего.

— А!

Лицо Романзы просветлело.

— Как бы то ни было, я знаю, что ты ищешь особые ингредиенты для своих блюд, вот я и пошел за тобой.

Завьер цыкнул зубом и подхватил сумку. Внутри зашуршала записная книжка.

— Все это полная хренотень, вот что я тебе скажу.

Черные глаза парнишки, похоже, еще больше потемнели.

— Почему хренотень?

— Это же тактическая уловка с целью привлечь внимание людей накануне выборов. Интиасара беспокоит лишь это, а всех остальных интересуют только возможность поблудить да бесплатная жратва…

Он резко осекся. Он, конечно, был прав, но чего можно ожидать от этого худющего оборванца — чтобы он разбирался в политических играх? Пора заткнуть свое проклятое самолюбие и просто делать, что от него требуется.

— Значит, ты с ней никогда не встречался, — тихо проговорил Романза.

— С Сонтейн Интиасар? А ты?

— Нет. — Романза уставился на море.

Что он вообще делал в Притти-тауне среди бела дня? Неприкаянные с Мертвых островов обычно прятались днем в лесной глуши.

— Она хорошая, — проговорил Романза.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю.

Завьер не был расположен к разговору загадками. Романза помахал девчушке, медленно плывшей прочь от береговой линии. Местные дети с младенчества умели плавать, но для этой малышки океан был своего рода приключением, она будто проверяла, утонет она или выплывет из волн. Он подошел к кромке прибоя.

— Не заплывай слишком далеко, малышка!

Девчушка остановилась, извиваясь в воде, как рыбка. Она взглянула на Завьера, потом на горизонт.

Завьер поднял палец, тот самый, которым он всегда привлекал внимание Чсе.

— Твоей маме это не понравится!

Девчушка с досадой цокнула языком и, оттопырив нижнюю губу, вернулась на мелководье. Ему понравилось, как она всем видом демонстрировала строптивость: пухлое личико нахмурено, обрывки водорослей в волосах. Найя могла бы написать о ней стихотворение. На какой-нибудь бумажке, которые она разбрасывала по всему дому, или в одной из его записных книжек с рецептами.

— Она не поплывет на глубину, — кашлянул Романза. — Я слышал, Сонтейн Интиасар очень умная. Преданная. Очень уважает еду, приготовленную радетелем.

Какое ему дело?

— Сколько тебе лет, Романза?

— Девятнадцать.

— А выглядишь моложе.

Он вспомнил себя в этом возрасте: тогда он был убежден, что на Дез’ре свет клином сошелся, в его жизни она была начало и конец, и его как током прошибало ощущение, что все прочие аколиты-поварята отпадали, точно увядшие лепестки цветов. Его единственного она не раз приглашала в свою постель.

«А ты радетель, Завьер? С такими-то необычными руками?»

Романза подошел к кусту, который с виду ничем не отличался от других, что-то от него оторвал и вернулся, на ходу очищая трофей острым как бритва ножом.

— Вот, я хочу, чтобы ты это попробовал.

Он отскоблил длинный шип, дойдя до его светло-пурпурной плоти.

Завьер взял шип и потер между пальцами. Ему было так странно увидеть незнакомое растение. Он его понюхал, потом положил на язык. И вздрогнул, ощутив ледяной холодок.

— Хорош, да? Ты можешь пройти много миль, взбадриваясь двумя-тремя такими шипами.

Завьер языком свернул древесную плоть подковкой, слегка пососав. У нее был цитрусовый вкус, легкий и освежающий, от которого в глотке сразу стало щекотно. Знакомый вкус. Он вынул записную книжку.

— Как грейпфрут, — подсказал Романза.

Да! Но помимо грейпфрута он ощутил слабый, быстро тающий аромат, чье название не смог не вспомнить. Он закрыл глаза, пытаясь отделить вкус от запаха.

Он лежал на животе на бабушкином заднем дворе. День клонился к вечеру. Под кустами легионы жучков готовились сойтись в битве…

— Роза, — выдохнул он.

— Да! А я никогда не мог догадаться.

Завьер стал писать в книжке. Холодные розы в зной. Грейпфрут и крупный песок. Какое же это ощущение? Жаркие дни, дети возвращаются из школы, прячутся под тенистыми деревьями. Облегчение. Да. Простое ощущение: облегчение, долгожданное спасение от зноя. Прохлада речной воды. Тюфяк на полу в затемненной спальне. Холодок простыни под спиной. Он подчеркнул несколько слов, чувствуя, как дрожат его ладони. Надо хорошенько выпарить и подавать блюдо холодным.

Да, такое вполне подойдет для дочурки Интиасара.

Романза передал ему еще один шип, который он тоже пососал. И опять тот же внезапный льдистый холодок, и тот же неуловимый парфюмерный аромат. Белые цветы и хрусткий песок на тарелке. Гортензия? Он облизал полость рта, вымазанную душистым соком, не обращая внимания на Романзу, сообщившего, что он нашел еще кое-что. Одна полная ложка замороженного пурпурного сока из шипа — в завершение свадебной трапезы. Лед успокоит нервы невесты, остудит ее раскрасневшееся лицо и умерит пыл молодого мужа.

Он записал в книжке слово «невинный», потом засомневался. Интиасар, вероятно, принял все необходимые меры к тому, чтобы его дочурка до последнего оставалась безупречным товаром. Но если девушка знала себе истинную цену, тогда что? Она могла быть полной дурой с козьей башкой, но при этом умевшей использовать свое тело как оружие. Она могла быть поумнее его.

Следующая страничка в книжке была исписана почерком Найи: в задумчивости он нарисовал на странице гортензию, а потом машинально растер линии большим пальцем. «Она хорошая», — сказал Романза. Но что мог нищий оборванец из лесной глуши знать о состоятельных жителях горных районов? Все они были одинаковые. Спесивые наглецы. Дез’ре обыкновенно возвращалась с их пиршеств далеко за полночь, сильно навеселе. Иногда он ее сопровождал в качестве второго шеф-повара. Мужчины делали ставки и пили воду литрами, а потом, напузырившись водой до одурения, нанимали целительницу, которая приводила их в чувство. Он как-то видел паренька, который на спор ел банкноты, пока его ими не вырвало. «И как ты можешь в этом участвовать?» — укорял он Дез’ре. «А тебе лучше научиться с ними дружить, — огрызалась она. — Думаешь, они считают тебя пупом земли?»

Но все же они пришли на церемонию посвящения его в радетели. Его новый дом наполнился самыми богатыми людьми архипелага, он со всеми ними общался. Тогда он представил себе, как они его освежевывают, отделяют мясо от костей, едят части его лица, высасывают костный мозг. Заходи к нам в гости, дорогой Завьер. На обед, в наш лучший дом. Познакомишься с моей племянницей и с моей дочкой. И такие разговоры велись, когда Найя стояла рядом. И как прикажете кормить такого наглеца? Он и не кормил.

Лучше он потратит время на расспросы, отчего два разных человека сегодня утром рассказывали ему про голодающих детей.

Романза, стоя на коленях, рылся в песке.

Завьер постукивал карандашом по записной книжке, сначала медленно, потом быстрее — и тут ему в голову пришла изумительная идея. Он мог бы устроить для Сонтейн Интиасар свадебную трапезу в кулинарных традициях неприкаянных.

Интиасар сказал, что на свадебном столе его дочери пища должна быть лучше той, к которой привыкли беднейшие, самые презренные члены общества? Те, у кого не было ни гроша, но кто в деньгах и не нуждался. Благороднейшие, понимающие музыку диких животных. Пища тех, кто никогда не участвовал в выборах и жил не в домах, а в лесу. Горькая улыбка обожгла ему губы. Пища детей солнца.

Да, да. Это был идеальный ответ на все.

Если бы он только смог заставить их поговорить с ним. Даже торговцы мотыльками, распродав свой товар, со всех ног бежали прятаться в зарослях.

Он принялся обдирать шипы с кустов, то и дело царапая себе пальцы, и бросать их в сумку. Подошел Романза и стал ему помогать. Скоро сумка наполнилась до краев.

— Я не нашел траву, которую хотел тебе показать, — сказал Романза. — Ну да ладно.

— А ее можно еще где-нибудь найти?

— На Мертвых островах, когда солнце в небе поднимется на нужную высоту.

— Ну, пойдем. Покажешь мне.

Романза сначала удивился, потом обрадовался.

— Ты хочешь пойти в заросли?

Завьер улыбнулся:

— Почему бы и нет, если ты считаешь, что Сонтейн Интиасар понравятся растения из зарослей.

Лицо парнишки озарилось весельем.

— О да, я так думаю. Но, наверное, ее папе они не очень понравятся.

Завьер закинул за спину сумку, наполненную шипами. Они пошли по пляжу. Малолетняя искательница морских приключений уже сидела на песке, что-то мурлыча себе под нос и снимая кусочки ила с платья. Завьер вспомнил Оливианну с ее розовыми легкими и потешным животиком. Он помахал рукой, и мешочек с мотыльком чиркнул по его груди.

Девчушка махнула ему в ответ. Она пела, что ей не нужен мягкий мужчина и что всех мягких мужчин нужно закинуть на дерево.

Романза взглянул на него.

Завьер пожал плечами:

— И что мягкий мужчина может найти на дереве?

— Много чего, — усмехнулся Романза.

Им было видно «Стихотворное древо» с его крепкой красной крышей.

Они направились в сторону песчаных дюн и Мертвых островов.

* * *

О том, чтобы проглотить дурманящего мотылька, он впервые подумал после смерти Найи и, конечно, осуществил замысел. Он перестал этим заниматься из-за нее, а теперь ее не было. Он слышал легенды о подземных туннелях на Мертвых островах, прорытых насекомыми, но сомневался в их достоверности — зачем они там? Ловля мотыльков была занятием, требовавшим немалых затрат и ловкости. Бизнес хоть и скромный, но выгодный. Торговец мотыльками приносил свой товар в большущих разукрашенных коробках с подробным прейскурантом. Мотыльки-сфинксы, сухие и с внушительной мускулатурой, натруженной в полетах со скоростью тридцать миль в час. Мотыльки-сестры, прокладывавшие маршруты, ориентируясь по луне и звездам. Желтые горные мотыльки хорошо шли с отваром адами. Они рождались без ротового отверстия и никогда не ели. Он прекрасно знал, что торговцы мотыльками выдумали все эти броские названия, чтобы распалить воображение потенциальных покупателей и развести тех на деньги. Но он ценил время, потраченное ими на поимку крылатых насекомых.

— Чистенький, — уверял его торговец, раздвигая ленточки на коробке. — Очень чистенький мотылек.

Если бы он захотел, он мог запомнить имя продавца, чтобы потом его найти, но он никогда не приносил мотыльков в свой ресторан.

Только Анис, когда он, умостив голову у нее на коленях, лежал на полу в ее желтом домике, задавала ему вопросы про это.

— А когда ты начал, Зав?

— Не помню.

Он помнил, время от времени у него возникали обрывки воспоминаний, но было стыдно даже думать об этом. На добром лице Анис, склонившемся над ним так близко, застыла тревога. Из его рта на ее серебряные руки заструилась кровь.

— Я… — Голос осекся. — Я всегда этим занимался.

— А в самый первый раз — когда?

Он вспомнил, как лежал под розовым кустом в бабушкином саду с мотыльком в кармане, но даже тогда это не было ему в новинку. Когда он встретил Найю, в его школьной сумке лежало несколько. Во вторую ночь, проведенную в доме Дез’ре, она обнаружила в его вещах мотылька — сворованный где-то дешевенький вид. Дез’ре расхохоталась. «Тебе для начала нужен специальный мешочек, — сказала она. — Я тебе дам».

Как-то ночью они сидели в саду у Дез’ре, он держал в руках прейскурант мотыльков, из которого выбирал для них обоих, а она в темноте оглаживала свои груди. У нее, похоже, был неограниченный бюджет на покупку мотыльков разных видов. Сумеречные индиго. Хвостатки. Стеклокрылые. В тот день, когда он покинул ее дом, она вложила в его чемоданчик редких мотыльков: Рассветных мстителей и Красных литейщиков. Прощальный подарок, пояснила она.

— Наверное, лет в десять, — сказал он.

— О, Завьер! — воскликнула Анис.

Ему нравилось, как ее губы произносили его имя. Он представлял себе, как оно выползает из илистого укрытия, словно устрица из раковины. Он помнил, сколько лет ему было, когда и где это произошло. Но о тех временах у него остались лишь отрывочные воспоминания, и бывали дни, когда он и в них сомневался.

* * *

Только после того, как Айо получил работу, ушел из дома и начал присылать семье львиную долю своего заработка, о чем его никто не просил, безработный Пьютер, подавив стыд, нанялся сменным рабочим; ночами таскал верши для ловли омаров и крабов, когда же он возвращался домой, его красивый хвост был мокрым и вонял рыбой. Крабы его жутко злили. А Завьер не понимал почему.

Ему было десять лет, и мать стала таскать его с собой по барам.

Ее любимое заведение располагалось под рифленой железной крышей, которую подпирали неструганые доски, а у стойки стояли три колченогих табурета. Бармен разливал черпаком дешевое банановое пойло, от которого сводило зубы. За столиком в углу похрапывал спящий завсегдатай.

Трейя поднесла ко рту Завьера чашку с острыми краями.

— Ну-ка глотай! Мой радетель… — Она не стеснялась признаваться в своей тщеславной мечте, только когда бывала пьяна. — Мы разбогатеем, а все благодаря тебе. Красавчик мой!

Он откидывал голову, и алкоголь из чашки тек по его рубахе. Она внезапно отступала от него, выпрямлялась, и под ее весом петуха табурет со скрипом припадал на одну ногу. На ней были дорогущие синие сандалии с множеством ремешков, и хотя на ее платье не было ни пятнышка, свой набедренный обруч она давно потеряла в другом баре. Она приподняла платье c двух сторон, отчего ткань застряла в ее трусиках и на бедрах собрались бугристые валики. Ее груди колыхались под платьем; ему хотелось прикрыть рукой глаза, чтобы загородиться и от нее, и от таких вечеров. Он видел, как беззвучно движутся ее губы: она начала подсчитывать. Десять минут — это пристойный интервал между порцией выпивки и следующей? Или семь?

Сандалии были подарком от Пьютера, который покупал ей приличную одежду, чтобы она не выглядела женой ловца крабов.

Они сидели в сумрачном баре, освещенном двумя синими лампами, которые висели на стене над стойкой. Трейя заплатила за выпивку. Спящий мужчина в углу лежал плашмя на столике, свесив руки почти до замызганного пола. Он тихо похрапывал, скорее, насвистывал. Бармен предложил матери тарелку морских черенков. Трейя жадно вцепилась в нее: она не ела весь день. Ночное небо окрасилось в пурпур. Бармен молчал. Завьер молчал. Мужчина в углу посвистывал. Мать пила и ела моллюсков. Он видел поры на ее лице и движения ее горла. Спертый воздух в баре можно было ножом резать. Она разрывала створки ракушек и бросала их на пол, а когда тарелка опустела, схватила Завьера за локоть и поволокла к выходу. Он поглядел на мать в надежде, что их ночные похождения закончились.

— Чего уставился? — прикрикнула она.

У нее дурно пахло изо рта. А потом они вернутся на кухню, она будет отстирывать его провонявшую спиртным рубаху, извиняться и говорить, что папа не любит этот запах.

Завьер обернулся. Освещенный синим сиянием спящий поднял голову. Мальчик не мог оторвать глаз от удивительно знакомого лица мужчины, точно смотрелся в зеркало.

Его сердце запорошило грустью.

Похожий на него мужчина рыгнул.

А Завьер все смотрел и смотрел на него, сколько мог, покуда мать волокла его по освещенной луной улице. Мысленно он все еще видел мужчину — тот моргал и хихикал, и замызганный пол вокруг него синел, и отблески синих ламп над барной стойкой плясали на рифленой железной крыше, и на шеренгах бутылок рома, и на его лице. Блестящие синие блики парили в темноте, точно волны на море.

— Эй, мамочка! — крикнул им вслед мужчина с синим лицом. — Подари мне свою обувку!

* * *

Когда он тайком вернулся в бар, дождь, ливший всю ночь, прекратился.

В воздухе веяло прохладой и свежестью, ощущавшейся даже внутри этой жуткой таверны, где синелицый мужчина уже не спал, а танцевал вокруг какой-то женщины.

Завьер замер у входа, глядя на хищно извивавшиеся запястья мужчины и ощерившийся рот с двумя длинными резцами, на раздраженно отмахивавшуюся от него женщину, и на орущего бармена. Он смотрел, как мужчина шатался, переступая с носков на пятки, и монотонно тянул песню, видом своим напоминая поющую крысу: «Поймай королеву — где же королева — кто поймает королеву? — и размахивал при этом руками. — Никогда не видел тетку с такой мерзкой внешностью!»

Позже, в юности, из глубин памяти всплывали только лоскуты синелицего мужчины: змеящиеся пальцы, еле удерживающие его от падения крепкие щиколотки, скошенные назад крысиные темные зубы и глаза навыкате. Его настоящий отец наконец-то оставил раздраженную женщину в покое и ковылял нетвердой походкой по темной дороге, трижды помочившись за время своего похода и, метнувшись на обочину, мучительно извергнув содержимое желудка в дрожащие придорожные тени.

Ему стало стыдно идти за ним, размышляя: неужели ты — это я? Ну, разумеется, да. Они были очень похожи, причем сходство было настолько очевидным, что могло заставить благопристойных пожилых дам покраснеть, если бы они вспомнили старое суеверие: есть только один способ заставить ребенка по-настоящему тебя уважать. Если твоя мать занималась анальным сексом и мужское семя проникло в ее чрево из заднего прохода. Вот что она делала, если хотела родить ребенка, от которого отец ни за что бы не отказался. Но как бы то ни было, его мать и синелицый мужчина не посмотрели друг на друга в баре и двух раз. Может, забыли, как делали его. И он старался не думать о том, как эти двое, вспотев и прижавшись друг к другу, замерли в оцепенении, Трейя — выпятив зад.

Двое пьянчуг в момент спаривания.

Он проследил за синелицым мужчиной до самых Мертвых островов. О, это заняло немало времени. Мужчина топал, принюхивался, чесал рожу, рыгал, сплевывал, присаживался под кустом испражниться, потом порезал ступню битым стеклом и стал громко проклинать все на свете.

Завьер внимательно глядел под ноги и шел на звук его голоса.

Наконец синелицый вроде как добрался до нужного места в лесу: прилег на землю, начал ее рыть, как собака, и вскоре выудил большой грязный мешок и, найдя там что-то, принялся шумно пить. К изумлению Завьера, он к тому же откопал тлеющие угольки старого костра, медленно вымыл руки в протекавшем неподалеку темном ручье и принялся готовить еду.

Синелицый вывалил из сумки гору живописных перцев: языки пламени освещали их бока — желтые, красные, зеленые, пурпурные, черные и оранжевые. Он взрезал их и выковыривал зернышки, потом одни половинки положил целиком в огонь запекаться, а другие нарезал тонкими секторами и бросил тушиться в котелок, куда влил масла и положил репчатый лук и дикий порей, извлеченные им из карманов потрепанной одежонки; затем посолил головы и спинки пяти крупных раков в панцире, которых предварительно поймал в ручье, встав на колени. В самом конце он добавил к тушившимся в котелке овощам рачье мясо, похлебал бульон и напоследок истолок панцири и головы, словно они были не хуже остальных частей и столь же съедобны и вкусны, как его жаркое.

У Завьера так громко заурчало в желудке, что он перепугался, как бы урчание не услыхал синелицый. И от мужчины, и от приготовленной им еды, казалось, исходило золотое сияние, озарявшее небо. Завершив трапезу, синелицый затоптал костер и прилег рядом. Ночь была тиха. Завьер решил, что ему пора уходить. И подумал, не стащить ли один печеный перец.

И тут синелицый заплакал.

Завьера охватил такой ужас, что, начни мужчина мастурбировать, это не устрашило бы его больше. Он и не думал, что взрослые могут плакать и с плачем уснуть. Он припал к земле и замер. Если бы он пошевелился, его новый отец мог проснуться и снова заплакать. Так прошел час. Его пустой желудок ныл. И тут Завьер, несмотря на свой страх и отвращение к синелицему, внезапно ощутил странное чувство свободы: здесь, где он оказался совсем один, и сейчас, когда родные наверняка его искали. Все было объято тишиной. Только его беспокойные руки шарили по земле, пытаясь найти хоть что-нибудь: листок, ягодку… Как же он проголодался! В отчаянии он пополз к котелку. Сунул внутрь палец, потом еще раз. Взрыв восхитительного вкуса на языке. Он залез всей рукой и стал соскребать со стенок котелка остатки жаркого. Ему казалось, что в жизни он не пробовал ничего вкуснее. Перцы, такие сладкие, да с луком и чесноком, с рачьим ароматом, и нежные темные крылышки; он не ожидал нащупать языком пенистые усики-антенны, защекотавшие ему нёбо и глотку: вот это да!

Вкус шелка.

Как же давно это случилось, он тогда был еще совсем ребенком: одурманенный, он едва не потерял сознание, луна над головой ехидно усмехалась и казалась злобным чудовищем, а заросли вокруг представлялись рычащим зверем, каким — он даже не мог себе вообразить.

Он закричал.

На его глазах тело синелицего начало плавиться.

Синяя жидкость растеклась по земле и подступила к его босым ногам, во рту ощущался тяжелый вкус рака и мотылька, в голове стучала кровь — он не хотел верить своим ощущениям. Он отшатнулся. Это все правда? Мог ли он верить своим глазам? Вокруг шелестели силуэты, освещенные лунным светом. Кто-то хлопнул его по плечу. Он услыхал недовольное шипение неприкаянных обитателей леса. Серебряные глаза и сверкающие лезвия тонких ножей. Лица разевали и смыкали рты, удлиняясь и дряхлея на глазах. Их кожа пахла скисшим молоком.

— Мальчик, где твои родители?

Он упал, пополз назад; галлюцинации, вызванные дурманящим мотыльком, мешали разглядеть добродушное лицо неприкаянного. У всех лесных обитателей были рачьи головы, и он решил, что эти чудища сбежались допить останки расплавившегося синелицего.

— Иди домой, — приказал неприкаянный. — Тебе здесь не место.

И он помчался что было духу, на бегу взмывая высоко в воздух, дважды упал, ободрав руку о торчавший из земли острый корень дерева — его словно укололи чем-то ядовитым. Подобные вещи с ним и потом случались, но он накрепко запомнил хруст ломаемых рачьих панцирей; непреложный факт супружеской неверности его матери; внезапный дождик, прогнавший луну с неба; жжение на языке и голод, который он так и не смог утолить.

14

В комнате царил полумрак. Анис прищурилась. Она различила во мгле два силуэта: худощавую женщину, тихо занятую вязанием у окна, и лежавший посреди пола тряпичный холм, из которого доносились женские вопли. Голосище у вопившей был хоть куда: она была погребена под ворохом одеял и ковриков, да еще накрыта москитной сеткой. Эти вопли напомнили Анис голосистых старух, которых нанимали оплакивать покойников во время похорон. Ей захотелось заткнуть уши пальцами.

Женщина с вязаньем выглядела как подсолнух: очень длинную золотистую шею венчала голова с торчавшими во все стороны золотисто-каштановыми волосами. Анис вгляделась в холм тряпья. Наверное, у нее была особенная сердечно-сосудистая система: всякий раз, глядя на пол, она чуть не падала в обморок.

Золотистая женщина-подсолнух откинула от лица прядь волос, не обращая внимания на ор. Лежавшая у нее в подоле пряжа плясала, нитки спутались, но пальцы двигались уверенно и плавно.

Микси присела рядом с холмиком из одеял и ткнула его.

— Что такое, Рита? — Крик лишь усилился. — У меня нет времени на эти глупости. Сегодня — нет!

Кричавшая откинула одеяла и свирепо зыркнула на Микси. Избавившись от одеял, она оказалась небольшой женщиной с холеной внешностью, но ее щеки, тыльные стороны ладоней, половину носа и обе ступни покрывал блестящий красно-коричневый мех. Сине-желтое платье украшало изысканное тяжелое жемчужное шитье. Копия Микси — но чуть постарше и не такая пышногрудая.

— Из нее выпала пуся, — объявила женщина с длинной шеей.

Рита обхватила голову обеими руками.

— Лайла Анастейша Истэблишмент! Никогда не употребляй это мерзкое простонародное словцо! Ты что, не видишь, я умираю?

— Ты не умираешь, — возразила Лайла.

Они же сестры! Анис шагнула в глубину комнаты. Там и правда было темно. В эту часть дома солнце почти не проникало, да и шторы на окнах висели плотные.

— Смотри, что случилось! Я снова пришла в этот проклятый бордель ради семьи! Тревор всегда меня предупреждал, что я подхвачу тут какую-нибудь заразу!

— Я разве тебя просила прийти? — отрезала Микси.

— Ты же моя младшая сестра! А теперь смотри! Тревор обвинит меня в бесстыдстве! Ну, какого пошиба должна быть женщина, у которой это вываливается?

Анис прикусила внутреннюю поверхность щеки. Ее собственная вагина в кармане, казалось, стала горячее.

— Но, судя по всему, никакая ты не особенная, коль скоро со всеми нами такое случилось, — заявила Микси.

— Я особенная для своего мужа! Тебе этого не понять, потому как ты не замужем.

Лицо Микси побагровело.

— Я что, похожа на ту, кому нужен дурацкий муж?

— Тебе нужен тот, кто сможет заткнуть твою задницу, чтобы из нее дым не шел!

Вязанье упало Лайле на колени. Интересно, подумала Анис, что она вяжет?

— А ты? — спросила она. — Ты за?..

— Я в порядке, — ответила Лайла.

— Ну и как, тебе удалось вмонтировать ее обратно? — спросила Микси. — Я вот не смогла ее вправить под нужным углом.

Лайла пропустила вопрос мимо ушей.

— Такое впечатление, что только у женщин промежности выпадают. Я что-то не слыхала, чтобы у мужчин отваливалось что-нибудь такое. Кто-нибудь, включите радио — вдруг там уже передают об этом новости?

Рита накинула кусок белой москитной сетки себе на голову и лицо. В сетке она стала похожа на скорбящую невесту.

— Ну что мне де-е-елать? — протяжно заныла она.

Микси щелкнула языком.

— Боги, боги, Рита! Не все так плохо! Я помогу тебе поставить ее на место.

— Да ты себе не можешь вправить, почему же я должна тебе доверить свою? Тревор…

Лайла шумно всосала ртом воздух.

— И часто ли Тревор приходит к тебе в постель? Однажды, дважды в год? Да у такого мужчины имеется по меньшей мере три любовницы, о которых его благоверной прекрасно известно — она о них и знает, и не хочет знать. С одной спит, двух держит про запас — вот он каков, твой муж.

Анис поморщилась. Неужели они не имеют дел с одинокими холостяками?

— Потому ты и сидишь в этом жалком борделе вместе с несчастными шлюшками! — завизжала Рита. — Я до сих пор интересую своего мужа.

Лайла молча держала вязанье перед собой. С виду оно напоминало платье.

— Зачем она тебе, скажи на милость! Моя вот, хохоча, выпала из меня на пол, и я тоже захохотала и выкинула ее в окно.

Рита перестала ворчать. Все застыли и уставились на Лайлу.

— Что ты сделала? — переспросила Анис.

Она не солгала. Когда Лайла посмотрела на свою вагину, внезапно обретшую свободу и независимость, ей пришла мысль, что та очень долго причиняла ей одни неудобства. Судя по разным отзывам, это была просто замечательная штуковина: мужчины по ней с ума сходили и распускали слюни, заставляя ревновать других женщин. Пухлая, легко увлажняющаяся, оснащенная податливой мускулатурой. Она была известна в доме тем, что заставляла мужчин выть от удовольствия, и многие предпочитали ее более юным подобным экземплярам по причине ее внутренней дисциплинированности. Но рано или поздно ее время пройдет. И в конце концов от нее останется одна лишь высохшая оболочка, напоминающая о прошлом рукоблудстве. Нет, Лайла была рада от нее избавиться. Она потрепала ее, как старую собаку, и вышвырнула за окно. Может быть, ветер унесет ее куда подальше — ну и пусть!

Анис сочла, что мужество, потребовавшееся для такого поступка, свидетельствовало о ее редкостной натуре, но тем не менее она, должно быть, сбрендила, если выбросила вполне здоровый орган.

— Это же неизбежно, — фыркнула Рита. — Коли уродуешь свое тело, постепенно перестаешь его уважать.

— Выходит, ты покончила с образом жизни шлюхи, моя дорогая, — разочарованно произнесла Микси. — Ты же понимаешь, что выбросила не что-нибудь, а свой дар?

— Никто не знает, отчего и зачем они выпадают, — заметила Анис. — Она же может тебе еще понадобиться.

— Привет! — Лайла приветливо улыбнулась. — Ты опять рассказываешь о моем нижнем этаже, но никто мне тебя не представил.

— Это… Гм-Мариэлла, — произнесла Микси. — Она ищет здесь своего мужа.

— Микси, я ведь уж сказала…

— Вот что, Гм-Мариэлла, для тебя самое лучшее — распрощаться с вещами, которые больше тебе без надобности, — шутливо заговорила Лайла и потянулась за мотком бледно-розовой шерсти, лежавшим на полу около ее стула.

Микси ткнула большим пальцем в сторону Анис.

— Она называет себя целительницей. Так что для начала она могла бы починить Ритину промежность.

— О, целительница! — Рита блаженно улыбнулась.

— Меня зовут Анис Латибодар, в замужестве Жозеф, я дочь Паулины, — представилась Анис. — Думаю, я смогу помочь, хотя у меня нет опыта по имплантации женских половых органов.

— Ну, на тебя вся надежда, — заметила Микси.

Она погладила себя по обеим рукам выше локтей, словно ей стало зябко.

— А ты свою куда дела? — осведомилась Лайла у Микси.

— Положила в холодильник внизу, дорогая, — ответила та.

Все покатились со смеху, даже Рита.

— Да ты спятила, девочка моя!

Лайла опять захохотала — от души, ничуть не смущаясь. Приятно было находиться в женской компании.

— Мне это показалось разумным. Это ж сырое мясо, — пояснила Микси.

Ее замечание на всех подействовало отрезвляюще.

— А вдруг кто-то подумает, что это кусок свинины, и захочет пожарить? — предположила Лайла. — А твоя тоже выпала, целительница?

— Моя пуся, что сейчас лежит у меня в кармане, скорее похожа на лобстера.

Все снова посмеялись. Роскошные груди Микси заволновались под ее мужской рубахой. А Анис подняла руки и медленно зашевелила пальцами. Между ними вспыхивали горячие искры, словно крошечные галактики.

— Кто первая?

Лайла ойкнула и выронила вязанье на колени.

— Только не я! — издав пронзительный крик, Рита попятилась. — О нет, я не буду первой, я же ее не знаю…

Лайла отложила вязанье и встала. На ее лице появилось такое выражение, словно ей предстояло в очередной раз сыграть в пятнашки.

— Ты нас знаешь.

— Да! — Микси двинулась к сестре. — Иди сюда, целительница! Принимайся за дело!

* * *

Ингрид избегала серьезных любовных отношений, потому что, как она говорила, не хотела ни одного мужчину сделать вдовцом, — и просто разбивала им сердца. Так продолжалось до тех пор, пока она не встретила Байона. Он отнял у нее тринадцать драгоценных месяцев жизни, убеждая ее в том, что он тот самый мужчина, кому достанет силы духа стоять у ее смертного одра, потому как они с братом родились с приросшими друг к дружке мочками ушей и со сросшимися пальцами одной руки. Родились с даром терпения, а с чем же еще, шутили спаренные близнецы. Когда какая-то ведунья попыталась их разъединить, оказалось, что у них общая система кровообращения, и если их разделить, они умрут.

Байон понимал смысл смерти, и Ингрид решила рискнуть.

Она хранила в своих руках огонь любви: она предлагала его днем — на час, на мгновение. Тратила на него свои драгоценные секунды. Когда Байон бросил ее ради замужней стервы, которая уверяла, будто муж безропотно смиряется с ее любовниками, но сам не заводит подружек на стороне, Ингрид пустилась во все тяжкие. Она пригласила Анис и брата Байона в танцклуб, где брат, без устали вихляя бедрами, отплясывал вместе с ними всю ночь, и прямо в лицо называл своего близнеца дураком и продержал его там до рассвета, а Ингрид блистала неотразимой красотой, неутомимостью и равнодушием, покуда сама могла это выдержать.

По дороге домой захмелевшая от множества проглоченных пьяных бабочек Ингрид потащила Анис к морскому винограду, под стволом которого она захоронила останки ее мертворожденных дочерей, зарыдала и стала разрывать песок.

Анис глядела на дерево и думала: то ли убежать, то ли запретить старой подруге раскапывать могилки, то ли ударить ее, но ничего не предприняла, а только сидела под луной и слушала рассказы Ингрид обо всем, что наговорил Байон о ее гладких изящных локтях, мягком животе и красивых платьях, что она носила. Казалось, он только и искал повода, обняв ее за талию, провести сквозь толпы людей да прихватить булавкой оторванные оборки платья, когда на них кто-то неуклюже наступал, и ненароком погладить пальцами ее лодыжки. В жаркий день он угощал ее лимонадом и делился своими страхами: что он не так уж хорош, что вечно живет в тени брата, от которого ему в буквальном смысле некуда сбежать, и что он ненавидит его больше всех на свете. И как же странно было видеть, как навсегда спаянным братьям в самые интимные моменты жизни удавалось не вторгаться в личную жизнь друг друга: когда пальцы и пенис Байона входили в нее, глаза его брата только широко раскрывались и ничего не видели.

Как же это меня возбуждало, говорила Ингрид, пьяная и разгневанная. Она мастурбировала, по ее признанию, все время думая о широко раскрытых невидящих глазах близнеца. Анис наблюдала, как маленький секрет подруги взмыл в небо и вцепился в листву морского винограда. В этом месте, где покоились ее дети, голова казалась невесомой.

Она никогда не напоминала о той ночи Ингрид, которая либо ничего не помнила о случившемся, либо сохраняла гробовое, стыдливое молчание. С той ночи Анис ни разу не приходила к дереву и знала, что сама никогда и не придет. Ей эта могилка была не нужна. Кто знает, сколько раз волны омыли корни морского винограда, прежде чем унесли ее дочек в море? Теперь они были повсюду вокруг нее, в каждом глотке воздуха, и теперь прибой уже не мог их никуда смыть.

* * *

Озадаченная, вспотевшая, Анис села на корточки. За час ее слабые надежды сменились нескрываемым раздражением. Ни одну женщину в комнате она не смогла ничем порадовать. А ведь она помогала ведуньям-повитухам принимать роды, сделала тысячи припарок, чтобы облегчить менструальные спазмы, и мало кто повидал столько же женских тел, — но ей еще не приходилось сталкиваться с таким необычным феноменом. Она ни разу не нащупывала меж женских ляжек зияние с острыми краями.

В воздухе перед ними плясали воздушные пузырьки.

Рита держалась на удивление смело, но это было просто безумие — работать с ее телом — видеть его! — без вагины. Анис даже испугалась, как бы у нее и печень не вывалилась. Ее раздражал неутихающий сквозняк энергии, что продолжал дуть сквозь тело, как дыхание сквозь сжатые зубы. Но Рита слишком поспешно пыталась поставить на место свою пусю, и теперь та скособочилась и застряла — ни туда, ни сюда, — но Анис не могла оставить ее так!

— Ну почему ты так долго возишься? — укоризненно буркнула Микси.

Какое-то время она сохраняла терпение, поглаживая Риту по голове и шепча слова ободрения, но минут десять назад всплеснула руками, раскурила трубку и принялась нервно мерить шагами комнату, попыхивая дымом и сгибая-разгибая левый локоть, словно массировала старую рану.

Анис вздохнула и снова нырнула меж ляжек Риты, ухватила ее пусю и, осторожно расшатывая, попыталась вынуть. Ее пальцы скользнули между влажными краями пуси и бедром. Рита всхлипнула.

— Я знаю, это неприятно, — пробормотала Анис. — Прости.

Лайла пальцами раздавила пузырек над своим ухом. Микси споткнулась, ругнулась и продолжала ходить взад-вперед.

Анис переглянулась с Лайлой, которая потрепала Риту по бедру.

— Ты в порядке? — тихо спросила Лайла у Микси.

Микси недовольно цыкнула зубом.

Кончики пальцев у Анис стали липкими, поясница затекла. Она нагнулась назад и направила поток энергии к ноющим мышцам спины. Рита пахла чем-то сладковатым, вроде ванили. Она удалила все волосы на теле, поверхность которого стала как стекло. На блестящей коже Анис могла увидеть свое отражение, потолочные перекрытия, даже глаза Лайлы и ее трепещущее горло.

Она снова выпрямилась.

Рита, обнадеженная, шевельнулась.

— Ты ее поставила на место? А-а-а… Проклятье!

— Может, стоит позвать кого-то еще на подмогу?

— Кого позвать? Настоящую целительницу?

Микси лихорадочно чесалась. Виски, левая рука, лоб. Ее трубка, тлея, лежала на полу.

— Следи за собой и за трубкой! — устало проговорила Рита.

Анис втерла воздушный пузырек в тыльную сторону уставших ладоней. Дело было не в ее сноровке: чем больше она прилагала усилий, тем тяжелее и значительнее казалась ей эта вываливавшаяся пуся. Может быть, вообще не стоило пытаться им помогать? Может быть, она пересекла границы ей дозволенного? Ведунья сразу бы поняла, что это все значит, осознав происшедшее в нужном контексте, потому что лучше знала историю, знала больше заклинаний, чем она, и могла бы справиться с задачей, прибегнув к силе коллективного знания, ведь единственное предназначение ведуний — владеть магией.

«Вот еще один недуг, который тебе не под силу вылечить», — подумала она.

— Кто-нибудь, включите радио! Мне нужно знать, случилось ли нечто подобное с кем-то еще!

Лайла фыркнула:

— Ты думаешь, нашим начальничкам есть дело до женщин?

— Может быть, ведущая затронет эту тему?

— Сомневаюсь. Она же не дура.

Микси случайно наступила на горящую трубку и запрыгала по комнате, разразившись яростными проклятьями.

— Ты же сама себе наносишь увечья! — пробормотала Лайла.

— Я? А не ты, вышвырнувшая свою пусю в окно? Себе советуй!

— Ерунда, — хмыкнула Лайла. — Тело быстро приспосабливается!

Интересно, подумала Анис, она хоть чуточку сожалеет о том, что сделала?