Лунный свет скользнул по белому бедру, когда она, мягко ступая, прошла мимо окна или быть может трещины в стене пещеры, и он почувствовал благоухание цветущего жасмина и запахи моря. Затем она оказалась в его руках, и он страстно ее целовал, нимало не заботясь ни о том, что ее гладкая кожа холодна, словно каменные плиты под его босыми ступнями, ни о том чужеродном мускусном запахе, что внезапно коснулся его ноздрей.

Затем они катались по полу, и под его скользящими пальцами была не кожа, а чешуя, и это тоже его не волновало… но мгновение спустя сон переменился. Теперь они были на лесной поляне, по которой Луна разбросала бледные пятнышки света, что мерцали, словно вертящиеся серебряные монеты, когда ветви деревьев над головой раскачивались от дуновений Средиземноморского ветра… Она выскользнула из его объятий и исчезла в подлеске, и хотя он пополз за ней вслед, шелест ее отступления неуклонно отдалялся и вскоре совсем затих.







Но что-то, казалось, отвечало на его призыв ― или это он отвечал на зов чего-то? Как часто бывало с ним во сне, одна личность незаметно перетекла в другую… и он обнаружил себя смотрящим на гору, и хотя он никогда не бывал в этом месте, он откуда-то знал, что это был один из Альпийских пиков. Гора казалась ужасно высокой, полностью закрывая собой угол неба, хотя редкие облака испещрили ее грудь полосами закатных теней, делая очевидным, что до нее были многие мили ― и, несмотря на ее широкоплечий, твердоскулый вид, он знал, что это была женщина.

Боль в обрубке потерянного пальца подняла его до рассвета.



* * *



Двумя днями позже он, еле волоча ноги, поднимался по широким парадным ступеням больницы Гая, щурясь на выстроенные в греческом стиле колонны, которые вытягивались вверх, от верхушки арки парадного входа до крыши двумя этажами выше. Солнечный свет, отражавшийся от всех этих гладких камней, казался ему слишком резким, поэтому он позволил воспаленному взгляду вернуться к изучению каблуков Китса, выстукивающих по ступеням прямо перед ним.

В минувшие два дня он посещал лекции как в Гае, так и в больнице Святого Фомы, уверенный, что Аплтон сможет при необходимости подтвердить достоверность подписи, которую он подделал в прошениях о зачислении ― если, конечно, Кроуфорд решит ее оставить и на самом деле стать хирургом под именем Майкл Франкиш.

И он был в известной степени уверен, что его никто не узнает. Во-первых, доктор Кроуфорд всегда работал в больницах к северу от реки. А во-вторых, он теперь не слишком-то походил на доктора Кроуфорда ― в последнее время он усердно старался сбросить вес, чтобы к свадьбе выглядеть как можно лучше, а теперь обнаружил, что непреднамеренно теряет еще больше ― и, пожалуй, никто из тех, кто знал его неделю назад, не описал бы его как худощекого человека с глубоко запавшими глазами, каким он теперь был.

На верху лестницы Китс остановился и, нахмурившись, посмотрел на Кроуфорда. ― Ты уверен, что чувствуешь себя нормально?

― Я в порядке. Кроуфорд выудил носовой платок из кармана и вытер лоб. Голова кружилась, и ему пришло на ум, что Ньютон, должно быть, был прав, когда говорил, что свет состоит из частиц. Сегодня он чувствовал, как все эти частицы ударяют в него. Он прикидывал, какие у него шансы не грохнуться в обморок. ― Что у тебя сегодня ― Теория и Практика Медицины?

― Нет, ― ответил Китс, ― этим утром я помогаю в хирургическом отделении ― людям, выздоравливающим после камнесечения.

― Не возражаешь, если я… пойду с тобой? ― спросил Кроуфорд, изображая беззаботную улыбку. ― У меня сегодня Анатомия у старого Эшли, но боюсь, я там засну. В любом случае, думаю, будет намного полезнее посетить место, где анатомией на самом деле занимаются, чем высидеть эту чертову лекцию.

Китс, казалось, колебался, но затем усмехнулся. ― Ты вроде бы говорил, что был ассистентом хирурга на корабле? В таком случае, думаю, тебе приходилось и не такое видывать. Хорошо, пойдем вместе. Он придержал открытую дверь для Кроуфорда. ― Собственно говоря, завтра я сдаю экзамен, а затем уезжаю на два месяца в Маргит[67] ― ты пожалуй отлично подходишь на роль моего преемника у доктора Лукаса, так что будет совсем не лишним все тебе показать.

Они предстали перед старшим хирургом, который даже не удосужился взглянуть на них, когда они сказали, что Майкл Франкиш собирается стать новым ассистентом доктора Лукаса; он просто вручил Кроуфорду пропуск и велел ему вытереть ноги, перед тем как подниматься в палаты.

Им потребовалось чуть более часа, чтобы обойти всех пациентов доктора Лукаса.

В бытность студентом Кроуфорд ничего не имел против того, чтобы присматривать за людьми, выздоравливающими после операций в хирургических палатах; сама операционная была гораздо, гораздо хуже. Ужасающая преисподняя, в которой дородные практиканты изо всех сил старались сдержать кричащего и бьющегося на столе пациента, пока как хирург, ругаясь и обливаясь потом, орудовал скальпелем, процарапывая туфлями борозды в кровавом песке на полу, каждый раз, когда заносил руку для очередного трудного разреза… И поистине кошмарны, хотя и гораздо тише, были «слюнотекущие» палаты, где сифилитики беспомощно пускали слюни, вызванные ртутными мазями, втираемыми в их открытые раны… но хирургические палаты были тем местом, где студент мог воочию лицезреть излечение, которое как ни странно день ото дня незаметно наступало.

С хирургическими палатами доктора Лукаса все обстояло иначе. После смены первых невыразимо склизких, зловонных бинтов, Кроуфорду стало ясно, что Стивенс отнюдь не преуменьшил мастерство старого хирурга ― Кроуфорд никогда не видел таких грубых разрезов. Было очевидно, что умерших от этой операции будет, по меньшей мере, столько же, сколько тех, кому она все-таки поможет.

Они приблизились к одной из последних кроватей, возле которой преклонил колени седовласый священник. И когда Китс склонился над пациентом, священник поднял на него взгляд. Пожилой клерик, казалось, был глубоко погружен в молитву, так как его глазам потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться на новоприбывших, но и после этого, он лишь удостоил их кивка и отвернулся обратно.

― Извините, Преподобный, ― сказал Китс, ― нужно сменить бинты.

Священник кивнул, отступил от кровати и спрятал руки под сутаной ― но Кроуфорд успел заметить кровь на его пальцах. Озадаченный, Кроуфорд взглянул ему в лицо и увидел, как мужчина поспешно облизал верхнюю губу ― была ли и там тоже кровь?

Преподобный на мгновение встретил его пристальный взгляд, и его старое морщинистое лицо скривилось то ли от ненависти, то ли от зависти. Кровавые руки на мгновение возникли из-под облачения, с безымянным пальцем одной вложенным в кулак другой, а затем запятнанный палец указал Кроуфорду на его собственную левую руку. Старик мастерски отразил на лице все свое презрение, буквально оплевав его с ног до головы, затем повернулся и торопливо покинул комнату.

Китс тем временем склонился над человеком в кровати, затем потянулся и приподнял закрытое веко. ― Этот мертв, ― сказал он тихо, чтобы не потревожить пациентов в соседних кроватях. ― Можешь найти медсестру? Скажи ей, пусть сходит за доктором и санитаром, нужно отнести его в склеп.

Сердце Кроуфорда бешено стучало. ― Боже, Джон, у того священника на руках была кровь! И он так ужасно на меня посмотрел, прежде чем сбежал отсюда. Он махнул на труп в кровати. ― Ты не думаешь… ?

Китс удивленно посмотрел на него, и обернулся в направлении, куда скрылся старик, а затем схватил одеяла и стащил их вниз, и уставился на напоминающую подгузник повязку. В этот миг он, казалось, выглядел старше, чем сбежавший священник. Несколько мгновений спустя Китс заговорил. ― Нет, он его не убивал, ― тихо сказал он. ― Но он… грабил это тело. Кровь… некоторых пациентов обладает… определенными свойствами. Я почти уверен, что он не настоящий священник, и я прослежу, чтобы в будущем он держался отсюда подальше ― пусть наведывается в больницу святого Георгия. Он махнул Кроуфорду. ― А теперь сходи за медсестрой.

Несмотря отвращение и любопытство, внушенные ему словами Китса, настроение Кроуфорда, когда он шел по коридору, было чем-то сродни тому напряженному интересу, которой он испытал, когда в возрасте двадцати лет впервые попал на дежурство в больницу… но интерес этот мгновенно обратился в неописуемый ужас, когда он начал спускаться по лестнице.

Навстречу ему поднималась чопорно держащаяся медсестра, и он вскинул руку, чтобы привлечь ее внимание. Но в тот миг, когда она подняла взгляд, он в ужасе узнал ее. Это была Джозефина Кармоди, очевидно глубоко во власти своей механической личины.

Его рука замерла лишь на мгновение, а затем двинулась дальше и почесала голову, словно он и не собирался ее окликать. Он опустил глаза и двинулся мимо нее. Сердце тяжело бухало в груди, страх лишал остатков самообладания.

Она была слишком близко к нему, когда выхватила пистолет из-под блузки, и вместо того чтобы засунуть дуло ему в ухо, ей удалось лишь ткнуть его сзади в шею согретым телом стволом. Она отступила на шаг, чтобы сделать точный выстрел…

…И Кроуфорд завопил от испуга и резко выбросил правый кулак вверх, в направлении руки с пистолетом.

Дыхание со свистом вырвалось через ее стиснутые зубы, пистолет вылетел из руки, но со звоном ударился о стену и покатился в трех шагах, и Джозефина метнулась за ним.

Кроуфорд не думал, что успеет добраться до нее, прежде чем она поднимется с пистолетом, так что он, пригнувшись, с громким топотом, бросился обратно вверх по лестнице. Она не выстрелила, но позади он услышал размеренное клацанье ее шагов, и почему-то эта невозмутимая поступь заводного механизма напугала его намного больше чем пистолет. Поскуливая от ужаса, он бросился по коридору обратно, в палату, где его дожидался Китс.

Китс поднял удивленный взгляд, когда Кроуфорд на нетвердых ногах ввалился обратно в лишенную окон палату. ― Ты нашел…, ― начал было он.

― Быстрее, Джон, ― прервал его Кроуфорд, ― как я могу выбраться отсюда, кроме как по лестнице? …но размеренное клацанье достигло уже этажа, на котором они находились. ― Господи! ― всхлипнул он, и бросился обратно в коридор.

Джозефина стояла в десяти ярдах[68], наводя пистолет прямо на него. Он скорчился и выбросил вперед руку, закрывая лицо, надеясь, что она не будет целиться слишком долго… а затем, словно взрыв, что-то вырвалось в коридор из покинутой им палаты.

Сверкнул и громыхнул выстрел, но он все еще был жив. Он отвел руки…

…и увидел сверкающее существо, словно радужный змей извивающее свое массивное чешуйчатое тело в воздухе между ним и Джозефиной. Он изумленно пытался понять, были ли у существа крылья, машущие столь быстро, что их невозможно было увидеть, словно это был гигантский колибри, или оно свисало на какой-то паутине, когда существо просто исчезло.

Застоялый воздух качнулся, и Кроуфорд поежился от внезапного, немыслимо ледяного сквозняка.

Джозефина широко раскрытыми глазами уставилась на то место, где только что висело существо. А затем она развернулась и бросилась бежать обратно к лестнице, и движения ее были исполнены такой животной грации, что совершенно не верилось, что мгновение назад она была бездушным часовым механизмом.

Китс очутился рядом с Кроуфордом. ― Ступай за мной, ― жестко проговорил он, ― и сделай вид, что ничего не видел. Он втащил Кроуфорда обратно в палату, где пациенты капризно вопрошали, что происходит и кто перенесет их в безопасное место, если здание подверглось атаке французов. Китс сказал им, что медсестра сошла с ума и выстрелила из пистолета, и к удивлению Кроуфорда это объяснение, казалось, их успокоило.

― Притворись дураком, ― прошептал Китс. ― Тебя в любом случае им сочтут, раз ты хочешь стать ассистентом Лукаса. Скажи им, что этот парень, ― он махнул на труп на кровати, ― был уже в таком виде, когда мы сюда пришли.

Кроуфорд собрался было возразить, что пациент действительно был мертв, когда они пришли, но прежде чем успел это сказать, взглянул на лежащего в кровати человека.

Его тело осело, словно рыболовный трал[69] с вынутыми из него придающими жесткость обручами, а рот широко зиял, обуглившийся и беззубый. Когда Кроуфорд поднял взгляд, Китс невозмутимо наблюдал за ним.

― Твой… спаситель… выбрался отсюда, ― сказал Китс. Если бы старый падальщик в костюме священника не высосал перед этим часть его силы, это существо, вероятней всего, не просто остановило бы выстрел, но и убило ту женщину.

 

ГЛАВА 4



Камни…

……

Стали терять свою твердость, медленно стали смягчаться,

Форму они обретали и вырастали в размерах немного,

Делаясь менее грубыми, образом на человека похожи,

Или быть может кого-то, кто был человеку подобен.

Статуи словно, которые скульптор лишь начал,

Грубый набросок наполовину закончив…

— Овидий, Метаморфозы



Последовав совету Китса, Кроуфорд напустил в голос ленивого безразличия и позволил рту время от времени приоткрываться, пока старший хирург задавал им вопросы. Вконец обескураженный, он и не думал притворяться, так же как не стремился угодить в неожиданно закрутившийся вокруг него водоворот событий. Старший хирург сказал им, что медсестра, стрелявшая из пистолета, сбежала из больницы, так что Кроуфорду не составило труда заявить, что он никогда не видел ее прежде и не имеет понятия, чего она надеялась достичь. Вина за прискорбное состояние тела была возложена на срикошетившую пулю, и Кроуфорду потребовалось некоторое актерское мастерство, которого он в себе даже и не подозревал, чтобы кивнуть и согласиться, что это звучит правдоподобно.

Китс через день заканчивал учебу, а Кроуфорд понимал, что его собственные дни как студента-медика тоже сочтены теперь, когда Джозефина как-то его нашла, так что они оба вместе отправились домой по Дин Стрит. На южном углу больницы святого Фомы несколько мужчин сгружали с повозок тюки старой одежды, и гневные выкрики, несущиеся из повозок торговцев и кэбов, застрявших на улице позади них, почти тонули в гомоне своры мальчишек и собак, носящихся вокруг замерших колес. Несколько минут, в течение которых Китс и Кроуфорд проталкивались через толпу, они молчали.

Наконец они миновали эпицентр шума, и Кроуфорд спросил ― Джон, что это было за существо? Тот летающий змей?

Китса, казалось, позабавил его вопрос. ― Ты что, действительно этого не знаешь? ― с горькой усмешкой спросил он.

Кроуфорд обдумал вопрос. ― Да, ― ответил он.

Китс остановился и вперил в него очевидно разгневанный взгляд. ― Как такое возможно? Как, дьявол тебя побери, ты собираешь заставить меня в это поверить? Я что же должен вот так запросто поверить, что твой палец действительно ампутирован из-за гангрены?

Несмотря на то, что Китс был ниже и на четырнадцать лет моложе, Кроуфорд отступил назад и примирительно вскинул руки. ― Хорошо, признаю, это была ложь. Он не был уверен, что хочет делиться с Китсом событиями своего недавнего прошлого, так что он попытался сменить тему. ― Знаешь, тот фальшивый священник так уставился на мой… на то место, где раньше был мой палец. Он озадаченно покачал головой. ― Это, похоже, его… разгневало.

― Не сомневаюсь. Неужели ты и впрямь ничего об этом не знаешь? Он решил, что ты там по той же самой причине, что и он, и он был в ярости, потому что тебе это уже, вполне очевидно, не нужно.

― Он был… черт возьми, о чем ты говоришь, он что забрался туда, чтобы ампутировать палец? И завидовал тому, что я свой уже потерял? Ты, конечно, прости меня, Джон, но это ни в…

― Давай не будем говорить об этом на улице. Китс задумался на мгновение, затем оценивающе посмотрел на Кроуфорда. ― Ты когда-нибудь бывал в Галатее[70], под мостом?

― В Галатее? Нет. Это что, таверна? Звучит, словно… Он оставил фразу недоконченной, так как чуть было не сказал, словно барменшами там ожившие статуи. Вместо этого он спросил, ― Почему она под мостом?

Китс уже вышагивал вперед. ― По той же самой причине, по которой тролли околачиваются под мостами, ― бросил он через плечо.

Галатея и в самом деле оказалась таверной, расположенной под Лондонским мостом. После неспешного спуска по ряду каменных ступеней на узкий речной берег ― в тень вытащенных на берег угольных барж, где они осторожно пробрались через валяющихся без сознания пьяниц и кучи гниющих речных водорослей ― они ступили во влажную темноту под мостом и в одном месте были даже вынуждены перебраться друг за другом по узкой доске, перекинутой над водой, и Кроуфорд подивился, то ли здесь был другой вход для подвоза провианта, то ли еда и напитки доставлялись к парадному входу на лодке.

Они миновали покоробленные окна заведения, прежде чем достигли двери. Свет лампы выхватывал в грубом стекле оплывшие янтарные капли, и Кроуфорду пришло на ум, что солнечный свет, должно быть, никогда не достигает этого места, расположенного под широким каменным брюхом моста. Над дверью были зажжены девять крошечных ламп, и Кроуфорд подумал, что недавно они могли составлять какой-то узор, в котором теперь большая часть ламп отсутствовала. На это намекало их расположение ― группа из четырех ламп, затем две, затем три ― казавшееся намеренным.

Китс добрался до входа, распахнул дверь и исчез внутри. Когда Кроуфорд вошел вслед за ним, он увидел, что пол, как таковой, в этом заведении отсутствовал ― каждый стол покоился на собственном уступе, или плите, или выступе первоначальной кладки, соединенный ступенями и приставными лестницами со своими соседями. И каждая из полудюжины масляных ламп свисала с потолка на цепи своей собственной длины. Учитывая расположение этого места, Кроуфорда не сильно удивило, что пахло здесь мокрой глиной.

В таверне было всего пять посетителей, собравшихся здесь этим летним утром. Китс провел Кроуфорда мимо них по извилистому, забирающему вверх курсу, к столу, возвышающемуся на древнем пьедестале, который, как предположил Кроуфорд, находился, должно быть, у дальней стены этого места. Одинокая лампа висела в нескольких ярдах над сучковатой черной столешницей, покачиваясь от дуновений подземного сквозняка, но она была бессильна рассеять обступившую их непроглядную темень.

― Вина? ― с неуместным весельем предложил Китс. ― Здесь его могут подать в аметистовом кубке ― древние Греки верили, что вино теряет свою дурманящую силу, если подавать его таким образом. Лорд Байрон имеет обыкновение пить вино из аметистового черепа.

― Я читал об этом ― но думаю, это был обыкновенный череп, просто старая кость, ― сказал Кроуфорд, отказываясь быть запуганным поведением Китса. ― Должно быть, череп какого-нибудь монаха. Он нашел его в своем саду. И, пожалуй, да, вино будет как нельзя кстати в такой день, как этот ― херес покрепче, если у них тут такой найдется.

Крупный усатый мужчина в фартуке вскарабкался наверх рядом с Китсом и улыбнулся им обоим. Кроуфорд подумал, что он отрастил усы, чтобы частично скрыть без сомнений злокачественную опухоль, которая обезобразила его челюсть. ― Вы только посмотрите, кого к нам занесло! ― воскликнул мужчина. ― Ищете компанию, доблестные сэры? Чудесный день для неффов, а? Не знаю точно, кто здесь сейчас вокруг, но здесь, без сомнений, найдутся те, кто заплатит за…

― Вы знакомы с моим другом? ― прервал его Китс. ― Майк Франкиш, Пит Баркер.

Баркер слегка поклонился. Любой, кто может уговорить мистера Китса украсить мое скром…

― Просто напитки, ― прервал его Китс. ― Один олоросо херес[71] для моего друга, а я выпью бокал домашнего кларета.

Улыбка мужчины осталась насмешливо понимающей, но он повторил их заказы и удалился.

― Он с тобой не знаком, ― задумчиво сказал Китс. А Баркер знает всех хозяев неффов в Лондоне.

― Это еще кто такие, и с чего ты решил, что я один из них?

В это время прибыли напитки, и Китс подождал, пока Баркер снова удалится в темноту. ― Ну, ты точно один из них, Майк, или прямо сейчас ты цеплялся бы за края операционного стола, пока какой-нибудь доктор исследовал бы твою брюшную полость в поисках пули. Я понял это, как только тебя увидел. Есть один безошибочный признак ― своего рода нездоровый вид, читаемый в твоих глазах. На первых порах. Очевидно, ты просто стал одним из них недавно ― с такой отметиной ты не мог прожить долго ни в одном городе, не заметив, что притягиваешь к себе определенное внимание ― и в любом случае, твой палец все еще не зажил, а их укусы заживают быстро.

― Черт возьми, он не был откушен, ― сказал Кроуфорд. ― Его отстрелили.

Китс улыбнулся. ― Уверен, что так тебе и показалось. Попробуй рассказать все это нефферам, тем людям, которых ты скоро повстречаешь, людям для которых это единственная в жизни страсть.

Озадаченный еще больше чем прежде, Кроуфорд отхлебнул немного густого хереса, а затем тяжело поставил бокал на стол. ― Что, ― сказал он ровно, не обращая внимания на стон, слабо доносящийся из темноты за его спиной, ― это все значит?

Китс развел было руки и открыл рот, собираясь ответить, затем после недолгой заминки выдохнул и ухмыльнулся. ― Ну, можно сказать, это половое извращение. По крайней мере, обычно. Согласно заявлениям полиции, это склонность к взаимодействию с определенными видами обезображенных людей, такими, например, как Баркер с его раздутой челюстью. По словам же их поклонников, однако, это поиски… суккубов, Ламий[72].

Его слова одновременно расстроили и развеселили Кроуфорда. ― Значит, по-твоему, я из тех, кто способен принять Баркера за прекрасную вампиршу? Черт возьми, Джон…

― Нет, ты не из этих искателей. Он вздохнул. Проблема в том, что чистокровных ламий, как и чистокровных вампиров уже не осталось. Он покосился на Кроуфорда. ― То есть, почти не осталось. Поэтому людям почти всегда приходится иметь дело с дальними потомками этой расы. А эти отпрыски обычно отмечены своего рода… опухолью. Опухоль ― это признак ― а фактически сама суть ― их кровного родства.

― И что, одного лишь знания, что кто-нибудь, как, например, этот твой Баркер, произошел от Лилит[73] или еще кого-нибудь достаточно, чтобы сделать его неотразимым для этих извращенцев? Клянусь тебе, Джон…



Джон Кольер ― Лилит



Китс прервал его тираду. Существо, которое спасло тебя этим утром, не было полукровкой. Это был самый… губительно прекрасный экземпляр из всех, что я когда-либо видел, и найдутся состоятельные нефферы, которые с радостью даруют тебе титул баронета, усадьбу и земли лишь за то, чтобы провести с ним каких-нибудь полчаса, даже если будут знать, что оно убьет их. Он почти завистливо покачал головой. ― Как, черт возьми, тебе удалось его встретить?

― Дьявол, ты же там был. Сам же сказал, оно выскочило из глотки того мертвого парня.

― Нет, оно лишь использовало труп как… канал, видимо этот человек сохранил в себе остатки их каменистой крови ― или, возможно, был жертвой одного из них ― но явилось оно, потому что тебя знало. Он прервался, вглядываясь в царящую вокруг темноту, затем перешел на шепот. ― Знало тебя и чувствовало по отношению к тебе какое-то обязательство, как если бы ты был… подлинным членом семьи, не просто добычей, какой жаждут стать клиенты Галатеи. Как это случилось? Когда она откусила… Он улыбнулся. ― Отстрелила твой палец?

― Я действительно никогда не видел это существо прежде. А палец мне отстрелил один человек в Сассексе. И он совсем не был похож на вампира.

Китс, похоже, ему не верил.

― Черт возьми, я говорю правду. И в любом случае, ты то как умудрился узнать про всю эту ерунду? Ты что снарфи[74]?

Улыбка юноши напомнила ему улыбки, которые когда-то он видел в пылу морской битвы, свозь ночь, озаряемую всполохами выстрелов, на лицах молодых моряков, которые уже многое пережили и надеялись продержаться до рассвета. ― Возможно, так оно и есть. Мне говорят, что выгляжу я похоже, а местные завсегдатаи считают, что я столь педантично избегаю этого места, чтобы не дать им извлечь выгоду из моего положения. Но если я и один из них, то вследствие обстоятельств моего рождения, а не по собственному выбору. Я… хм, скорее искомое, чем искатель. И я почти уверен, что и ты тоже.

Китс поднялся. ― Готов идти? Тогда двинули. От этого места лучше держаться подальше. Он бросил на стол несколько монет и направился к трапу, ведущему к далекому серому свету, сочащемуся через парадные окна.

С другой стороны, из темных глубин помещения, глухим эхом докатился стон. Глянув в том направлении, Кроуфорд подумал, что видит людей, сгрудившихся вокруг основания креста, и нерешительно сделал шаг в их сторону.

Китс поймал его за руку. ― Нет, святой Михаил, ― спокойно сказал он. ― Все кто здесь находится, пришли сюда добровольно.

Обдумав сказанное, Кроуфорд пожал плечами и последовал за ним.

Свет лампы выхватил лицо Кроуфорда, когда он на ощупь пробирался мимо одного из столов, и сидящий за ним пожилой мужчина на мгновение уставился на Кроуфорда ― а затем неожиданно укусил свой палец, выбрался из-за стола и следовал за Кроуфордом до самой двери, поскуливая словно заискивающая собака-попрошайка и призывно помахивая своей кровоточащей рукой.

Когда они снова оказались на улице, беспокойство Кроуфорда только усилилось. Нет, он, конечно, не думал, что Джозефина последовала за ними от больницы, но она могла запросто махнуть рукой на идею личного отмщения и обратиться к властям, для которых не составит труда узнать из больничных записей где он живет. Прямо сейчас шерифы могут поджидать его возле дома на Дин Стрит.

Он как раз раздумывал, насколько он может довериться Китсу, когда Китс заговорил сам. ― Поскольку ты даже словом об этом не обмолвился, полагаю, ты знаком с этой медсестрой.

Решение довериться юноше не принесло ему ожидаемого облегчения ― Да. Она моя свояченица. Она думает, что в ночь на субботу я убил свою жену. Он с беспокойством посмотрел вперед. ― Не могли бы мы пройтись вдоль реки на запад?

Китс стоял, засунув руки в карманы, изучая мостовую под ногами, и несколько секунд ничего не отвечал. Затем, с легким намеком на улыбку, покосился на Кроуфорда. ― Ну хорошо, ― тихо ответил он. ― Как насчет того, чтобы выпить пива у КьюзАка[75] ― теперь твоя очередь платить, и у меня такое чувство, что другой возможности воспользоваться этим мне не представится.

Они перебрались через Главную Улицу, огибая запрудившие улицу повозки, и, очутившись под свесами домов на западной стороне, снова перешли на спокойный шаг. ―  Она, похоже, ничуть в этом не сомневается, ― заметил Китс, пока они шли по одной из ведущих вдоль реки узких улочек. ― Эта твоя свояченица. Старинные фасады домов по правую сторону от них были ярко освещены солнцем, и Кроуфорд повел Китса левой стороной улицы.

― Все так считают. Из-за этого я и потерял палец ― кто-то выстрелил в меня, когда я убегал. Кроуфорд покачал головой. ― Мы, я и она, были одни в закрытой комнате с крошечным окошком, но когда утром я проснулся, Джулия ― моя жена, или была ею ― она уже…

Неожиданно, не сбавляя шага, он бесшумно заплакал, не зная даже почему, так как понимал теперь, что никогда по-настоящему не любил Джулию. Он поспешно отвернулся к кирпичным стенам и окнам, проплывающим слева от него, надеясь, что Китс, каким-нибудь чудом, не заметит его слабости. За одним из окон бочкообразный купец поймал его затуманенный слезами взгляд и встревожено обернулся к маячащему за его спиной входу, очевидно решив, что Кроуфорд увидел там что-то плачевное.

― Не от туберкулёза, полагаю, ― обыденным тоном произнес Китс, внимательно вглядываясь вперед в поисках заведения Кьюзака. ― Чаще всего это выглядит как туберкулёз, или что-то настолько к нему близкое, что доктора даже не удосуживаются продолжать осмотр. Так случилось и с моей матерью. Он пошел быстрее, и Кроуфорду пришлось утереть глаза и прибавить шагу, чтобы не отстать. ― Оно подбиралось к ней долгие годы. Я… знал, что это я виноват, даже когда был ребенком ― когда мне было пять, я стоял под дверью в ее спальню со старым мечом, надеясь защитить ее от существа которое мне приснилось. Я даже не уверен, что это был меч, помню только, что он был из железа. Однако, все было тщетно. Он остановился, и когда он обернулся, в его глазах тоже стояли слезы. Так что не думай, что я согласен с твоей свояченицей, ― сердито сказал он.

Кроуфорд кивнул и шмыгнул носом. ― Хорошо.

― Какие у тебя планы?

Кроуфорд пожал плечами. ― Я подумывал снова стать хирургом под фамилией Франкиш ― моя настоящая фамилия Кроуфорд, и я…

― Акушер Кроуфорд? Я слышал о тебе.

― Но этот план полетел к черту, когда Джозефина опознала меня. Свояченица. Полагаю, она устроилась медсестрой сразу в несколько Лондонских больниц, на случай если я попытаюсь вернуться в медицину. Так что, думаю, теперь мне придется покинуть Англию. Если дойдет до слушанья дела об убийстве, вряд ли какой-нибудь суд признает меня невиновным. Китс согласно кивнул. ― Пожалуй. В судебной власти чертовски мало нефферов… тем более тех, которые признались бы в своей осведомленности. А вот и Кьюзак.

Постоялый двор, на который они прибыли, был просторным двухэтажным домом с прилепившейся сбоку конюшней и причалом позади, так что посетители могли прибывать в него на лодке. Китс повел их в бар, который своими дубовыми панелями на стенах и обитыми кожей стульями, являл обнадеживающий контраст по сравнению с обстановкой Галатеи. Кроуфорд надеялся лишь, что не сильно пропах зловонием того места.

― Ты… сказал, ты думаешь, что виноват в смерти своей матери, ― сказал он, когда они нашли столик у окна, выходящего на реку. ― Почему ты так решил? В таком случае и я, получается, виноват в смерти Джулии?

― Боже, даже и не знаю что сказать. Если и так, с твоей стороны это явно было неумышленно. Есть, пожалуй, несколько способов, с помощью которых такое существо может связать себя с человеком, но большинство из них требует от этого человека добровольного согласия. В моем случае, полагаю, формальным согласием послужила ночь, в которую я родился. Похоже, что эти существа могут добраться до детей, рожденных в ночь тридцать первого октября. Какая-то обычная защита в эту ночь отсутствует, и если ты родился в это время, ты… почетный член их семейства. Тебя усыновляют. Они могут… сфокусировать свое внимание на таком новорожденном, и после того как единожды это сделали, они похоже следят за ним всю его жизнь. И это их внимание оказывается губительным для его семьи. ― Бокал кларета, пожалуйста, ― добавил он девушке в переднике, которая подошла к их столику.

― И пинту горького, пожалуйста ― добавил Кроуфорд.

― У тебя есть семья? ― спросил Китс, после того как девушка удалилась к барной стойке. Издалека над водой доносился звон колокола речного торговца пивом.

Кроуфорд подумал о пошедшей ко дну лодке, о горящем доме и раздавленном трупе в кровати. ― Нет.

― Счастливчик. Подумай как следует, если решишься изменить положение вещей. Он покачал головой. ― У меня вот два брата и сестра. Джордж, Том и Фанни[76]. Мы сироты, и всегда были очень друг другу близки. Держались друг за друга, знаешь ли. Он поднял руку и уставился на нее. Одна лишь… мысль… о том, что что-нибудь подобное произойдет с ними, о том, что они станут частью этого… особенно Фанни, ей всего тринадцать, и я всегда был ее любимым…

Кроуфорду приходилось постоянно напоминать себе, что Джулия действительно необъяснимым образом умерла, и что он, на самом деле, видел этим утром парящего в воздухе змея. Может быть то, что рассказывал ему Китс, и не было похоже на правду, но какие привычные объяснения годились для всего с ним случившегося.

Принесли напитки, и Кроуфорд, вспомнив про свой черед, за них заплатил. Он отхлебнул пива, и открыл рот, собираясь что-то сказать.

Но Китс его опередил. ― Ты, наверное, хочешь, чтобы я сходил за твоими вещами и принес их тебе куда-нибудь, соблюдая осторожность, чтобы не привести за собой хвост.

Кроуфорд смущенно закрыл рот, а затем открыл его снова. ― Э-э, собственно говоря, да. Я был бы тебе чертовски признателен… и, хотя не могу отблагодарить тебя сейчас, как только я устроюсь за границей, я…

― Забудь. Когда-нибудь мне самому может понадобиться помощь от вынужденного хозяина неффа. Китс вопросительно вскинул брови. ― В Швейцарию?

Кроуфорд почувствовал, как лицо его заливается краской, когда он в упор посмотрел на юношу, так как был уверен, что никому не говорил о планах своего путешествия, да он и сам не знал, почему решил отправиться в Швейцарские Альпы. Китс, казалось, знал о нем больше чем он сам.

― Слушай, ― спокойно сказал он. ― Я готов признать, что столкнулся здесь с чем-то… сверхъестественным, а ты, очевидно, знаешь гораздо больше чем я, обо всех этих грязных делах. Так что я был бы тебе признателен, если бы ты просто сразу выложил мне все, что знаешь о моей ситуации, и приберег драматические паузы для своей чертовой поэзии.

Самоуверенная улыбка исчезла с лица Китса, и он внезапно показался молодым и сконфуженным.  ―…Стивенс? ― спросил он. ― Рассказал тебе?

― Он самый. И вообще, как ты можешь рассуждать о том, насколько презренны все эти люди, эти нефферы, если сам сохранил те отвратительные камни из мочевого пузыря, чтобы они помогали тебе писать твою чепуху? Они что работают как счастливая кроличья лапка? Полагаю, однажды ты укутаешься плащом, подвесишь на шею обезображенную челюсть старого Баркера, и тогда Байрону, Вордсворту и Эшблесу останется только свернуть шатры путешественника и вернуться домой, верно?

Китс ухмыльнулся, но лицо его пошло пятнами. ― Ты не виноват, ― еле слышно, словно самому себе, сказал он. ― Ты не знаешь, что все это для меня значит, и я не могу на тебя обижаться… по крайней мере, обижаться сильно. Он вздохнул и запустил пальцы в свою рыжеватую шевелюру. ― Послушай. Я один из тех людей, которые привлекли внимание представителя этой другой расы. Как я уже говорил, это произошло в ту ночь, когда я родился. Если бы я захотел использовать эту связь, чтобы помочь моему писательскому ремеслу ― а я думаю что мог бы, эти существа запросто могут оказаться созданиями, которые в мифах упоминаются как Музы ― мне нужно было бы лишь позвать мою… скажем так фею-крестную, и попросить об этом. И уж, конечно, мне не пришлось бы отираться в палатах неффов, выискивая возможность стянуть камень из мочевого пузыря или чашку крови, в надежде вступить в ту эфемерную связь, что приоткрывает свою суть лишь в закоулках одержимых снов.

Кроуфорд попытался было заговорить, но Китс поднял руку, призывая его помолчать, и продолжил.

― Знаешь ли ты ― хотя нет, вряд ли ― что среди нефферов модно носить запятнанный кровью носовой платок, чтобы выглядеть больным чахоткой? Это намек на то, что ты действительно привлек внимание одного из вампиров, что один из них уделяет свое время, поглощая тебя. Весьма почетно… но я и так уже член этого проклятого семейства. И ты очевидно тоже. Они уделяют нам так много внимания, что не позволят нам умереть ― хотя у них нет такой же щепетильности по поводу членов наших настоящих, земных семей. Китс покачал головой. ― Но моя поэзия, черт тебя подери, касается только меня. Я… я мало что могу со всем этим поделать ― от защиты, от продленной жизни не скрыться ― но я не позволю им вмешиваться в мою поэзию.

Кроуфорд растопырил пальцы своей изувеченной руки. ― Прости. Так зачем ты тогда оставил эти штуки?

Китс уставился на реку за окном. ― Я не знаю Майк. Думаю по той же самой причине, по которой я не ушел, когда администрация больницы сочла, что я достаточно несведущ и невнимателен, чтобы определить меня к Лукасу. Чем больше я знаю об этих созданиях, этих вампирах, тем больше шансов, что мне удастся освободиться от одного из них, что наблюдало за моим рождением… и убило мою мать.

Кроуфорд кивнул, но подумал, что Китс лгал, главным образом самому себе. ― Так что, получается, руководство больницы обо всем этом знает?

― Безусловно… хотя и трудно сказать, что именно. Конечно, многие наши пациенты расходятся с человеческой нормой, особенно если заглянуть им внутрь, но в отклонениях неффов есть некоторое постоянство. Эти отклонения, к тому же, обычно не особо существенны ― камни в почках и мочевом пузыре немного похожи на кварц, кожа становится жесткой и ломкой, когда они подолгу остаются на солнце или, например, они прекрасно видят ночью, но солнечный свет их ослепляет. Думаю, в больнице решили не обращать на это внимания ― не прогонять без всякой причины пациентов, что вызвало бы толки, а просто перепоручить случаи с нефами самым некомпетентным штатным сотрудникам. Думаю, если бы что-нибудь подобное сегодняшнему происшествию случилось раньше ― старший хирург давно бы уже прикрыл эту лавочку.

― Так почему я хочу поехать в Швейцарию?

Китс улыбнулся ― немного печально. ― Альпы недостижимой мечтой высятся над всеми снами нефферов. Он пристально вглядывался в реку, словно ища там подходящее объяснение. В Южной Америке, говорят, есть растение, которое вызывает галлюцинации у людей, пьющих чай заваренный из его листьев. Галлюцинации эти напоминают видения навеваемые опиумом, но только в этом случае все видят одно и то же. Насколько я знаю, огромный каменный город. Даже если человеку не говорили, чего ожидать, он все равно увидит этот город, точно такой же, как и все остальные принимавшие наркотик люди.

Он прервался, чтобы допить вино, и Кроуфорд махнул рукой, чтобы принесли еще. ― Спасибо. Жизнь неффера в чем-то похожа. Твой сон насчет Альп. Пару месяцев назад из самых худших трущоб Суррейсайда[77] в больницу доставили мальчика, который умирал от чахотки. И он не задержался там надолго. Но прежде чем он умер, он нашел кусок древесного угля и нарисовал на стене возле своей кровати прекрасную картину горы. Один из докторов увидел ее и пожелал узнать, из какой книги мальчик срисовал это идеально детализированное изображение горы Монблан. Все просто отвечали, что не знают ― было бы слишком хлопотно объяснять ему, что мальчик извлек все это из головы, что он книги-то и в глаза не видывал, и никогда не бывал на востоке дальше Тауэра, и, что его мать сказала, что он в жизни никогда ничего не рисовал, даже прутиком на земле.

― Ну, может быть, я туда и не поеду. Может быть, я… ну не знаю… Он поднял взгляд и увидел улыбку Китса. ― Ну хорошо, черт побери, я должен туда поехать. Может быть, там я смогу найти выход из этого дьявольского положения.

― Ага, конечно. Как тот выход с самого дна Дантовского ада, что просто вел в Чистилище. Китс поднялся на ноги и на мгновенье задержал руку на плече Кроуфорда. ― Ты, пожалуй, можешь подождать меня здесь. Я удостоверюсь, что за мной не следят, и я сообщу тебе, если увижу каких-нибудь подозрительных типов околачивающихся по соседству. Если я не вернусь через час, тебе лучше предположить, что меня задержали, и просто уехать с тем, что на тебе и в твоих карманах.

 

ГЛАВА 5



Блуждал меж страсти я и отвращенья

К столь ненавистным мне предметам вожделенья.

— Сэмюэль Тэйлор Кольридж[78]



После того как Китс ушел, Кроуфорд произвел оценку наличности во внутреннем кармане пальто. У него еще оставалась значительная часть от пятидесяти фунтов Аплтона, и он прикинул, что все еще имел в этой игре неплохой заклад, пожалуй, семьдесят, а то и все восемьдесят фунтов. Немного успокоившись, он подозвал официантку и указал на свой опустевший бокал.

Он отправится в путешествие и будет жить экономно, пока не кончатся деньги. В Лондоне человек мог безбедно ― хотя и не обновляя каждый день гардероб и не налегая на мясо в диете ― прожить на пятьдесят фунтов в год, а на континенте жизнь, несомненно, должна быть дешевле. А уж с годовой свободой действий, он, пожалуй, найдет себе убежище где-нибудь в этом мире.

Все, что ему нужно сделать, это переправиться через Английский канал[79], и он был бесшабашно уверен, что уж это-то ему удастся. «В конце концов, разве не служил он морским хирургом почти три года»? Он заверил себя, что все еще кое-что смыслит в морских делах, и что даже без паспорта сможет как-нибудь попасть на борт корабля.

Принесли новое пиво, и он задумчиво сделал маленький глоток. «Джулию, наверное, уже похоронили, ― подумал он. ― Думаю, теперь я знаю, почему я хотел на ней жениться ― потому что доктор, особенно акушер, должен быть женат, а так же потому, что хотел доказать себе, что могу иметь детей. Ну и, пожалуй, потому, что все мои друзья твердили мне, что она сногсшибательная партия, … и отчасти, признаю, потому что хотел вытеснить воспоминания о моей первой жене. Но почему она хотела выйти за меня, вот в чем вопрос? Потому что я преуспевающий лондонский доктор, ну или, во всяком случае, был им, который как ей представлялось, должен был, несомненно, в скором времени разбогатеть? Потому что она меня любила? Теперь, пожалуй, я этого никогда не узнаю».

«Кем ты была, Джулия»? ― подумал он. Это напомнило ему, как она сказала о своей сестре: «Она должна стать Джозефиной ― кто бы это не оказался».

Ему казалось, что все, что сохранит его память об Англии, это оставшиеся здесь могилы. Могила его младшего брата, который из яростных волн Морей-Ферт взывал юного Майкла о помощи, двадцать лет назад. Взывал тщетно, так как море в тот день было беспощадным, стихийным монстром, обрушивающимся на скалы, словно стая волков вгрызающихся в тело. Майкл сидел там, куда не достигали волны, и сквозь слезы смотрел, пока рука его брата не прекратила махать, и не скрылась из глаз в пучине бушующих волн. Каролине достался более скромный памятник, только инициалы и даты, которые одной пьяной ночью он украдкой вырезал на стене паба, построенного на месте сгоревшего вместе с ней дома. А теперь добавилась еще и могила Джулии, которую он никогда не увидит. И каждая из этих могил была памятником его неспособности быть таким, каким должен быть человек.

«Какая часть того, чем я себя считал, останется здесь, ― размышлял он, погруженный в пену, оставшуюся на дне бокала, ― когда я покину этот постоялый двор и отправлюсь в Лондонский Док? Надеюсь что достаточная. Все чем я пытался быть как Майкл Кроуфорд: судовым хирургом, потому что Кэролайн хотела, чтобы я был моряком; повивальной бабкой, потому что мне всегда чудилось что-то важное в невинности младенцев». Он отставил бокал и подмигнул искаженному in vitro[80] отражению своего лица на его поверхности. «С этого момента и впредь только ты и я, ― подумал он, глядя на отражение. Мы свободны».

Внезапно за окном возник напряженно выглядящий Китс. Кроуфорд встревоженно вскочил, отодвинул защелку и распахнул окно.

Китс тотчас забросил в окно его чемодан. ― Она прямо за мной. Вывали его куда-нибудь и давай мне обратно ― она заподозрит, если теперь увидит меня без него.

― О, боже! Кроуфорд подхватил чемодан и поспешно бросился к застеленному скатертью столу, ослабил ремни и опрокинул сумку вверх дном. На стол повалились брюки и рубашки. Несколько свернутых пар чулок свалились и, извиваясь змеей, раскатились по полу. Барменша резко его окликнула, но он оставил ее без внимания и бросился обратно к окну. ― Вот, сказал он, выпихивая чемодан обратно в руки Китса. ― Спасибо.

Китс нетерпеливо кивнул и жестом показал ему не высовываться.

Кроуфорд кивнул и отступил от окна, но одним глазом выглядывал из своего укрытия. Барменша что-то выговаривала за его спиной, и он порылся в кармане и бросил за плечо одно-фунтовую банкноту. ― Я хочу купить эту скатерть, ― не оглядываясь, проскрежетал он.

Китс тем временем направился к причалу, демонстративно покачивая кожаным чемоданом. «Только не переигрывай», ― подумал Кроуфорд.

Мгновение спустя другой человек скользнул мимо окна, следуя за Китсом, и Кроуфорд инстинктивно отпрянул назад, так как это, вне всяких сомнений, была Джозефина, движущаяся с неукротимой целеустремленностью, словно одна из тех приводимых в движенье шестернями статуэток, что появляются из немецких башенных часов, чтобы позвонить в колокола. Беспокоясь о Китсе, Кроуфорд понадеялся, что она не успела перезарядить пистолет.

Все еще выглядывая в окно, Кроуфорд попятился по крепкому деревянному полу к столу, на котором лежала вся его одежда. Он перекинул вверх концы скатерти и стянул их в узел здоровой рукой.

Добравшись до конца причала, Китс оглянулся и увидел движущуюся к нему Джозефину. Он закрутил чемодан, словно метатель диска, а затем отправил его в далекое плавание. Кроуфорд прошептал проклятье одновременно с отдаленным всплеском.

― Фунта, надеюсь, достаточно за чертову скатерть? ― горько промолвил он, думая о том, сколько отдал за свой чемодан.

― Да, сэр, ― сказала барменша, незаметно отодвигаясь, когда он шагнул мимо нее к входной двери, с какой-то отчаянной беззаботностью покачивая своим импровизированным багажом.

Он пересек Лондонский мост и, направившись на восток, миновал Биллингзгейтский рыбный рынок, и как можно беспечней прошествовал мимо Здания Таможни и Лондонского Тауэра, завидуя окружающим его торговцам рыбой, горничным и разнорабочим в их безразличии к этим величественным каменным сооружениям, которые, казалось, олицетворяли закон и наказание. Время от времени он оглядывался назад, но позади не было видно никого, кто был бы похож на заведенный ключом механизм.

Магазины, мимо которых он проходил, сообщили ему, что он приближается к докам. Бакалейщики наперебой зазывали публику вывесками, сообщавшими, что бочонки солонины и галеты, которые они продают, будут храниться вечно в любом климате. Окно каждого второго магазина ломилось от латунных секстантов[81], подзорных труб и компасов ― и плотных бумажных компасных карт с отпечатанной на них кристалло-подобной розой[82], указывающей стороны света. С грохотом проезжавшие мимо экипажи заставляли карты дрожать, словно они трепетали от порывов какого-то никак иначе не обнаруживаемого магнитного ветра.

Его узел из скатерти привлекал бурное внимание толпы уличных мальчишек, поэтому он вошел в магазин, на витрине которого был выставлен чемодан ― но хозяин вначале довольно учтиво его поприветствовавший, повторно вгляделся в лицо Кроуфорда, а затем спросил, как он посмел притащить «мерзкие кости, зубы и статуэтки» в магазин управляемый Кристианом. Когда Кроуфорд попытался объяснить, что в свертке у него просто одежда, и что он всего лишь хочет купить чемодан, продавец, ни долго не раздумывая, выхватил из-под прилавка пистолет. Кроуфорд поспешно выбежал на улицу, снова очутившись посреди гомонящей толпы ребятни.

Один из мальчишек подбежал к нему сзади, и ножом вспорол его узел снизу, а затем рванул за показавшуюся из разреза одежду. Рукав зеленого бархатного пиджака скользнул наружу, с парой подштанников из тех дней, когда он был покрупней, непонятно как зацепившихся за кружевную манжету.

Кроуфорд крутанулся, столь поспешно, что рукава-подштанники растянулись за ним подобно хвосту, но все же недостаточно быстро, чтобы увидеть, какой из мальчишек это сделал ― тем не менее, он увидел владельца магазина багажа, стоящего в дверном проеме и наблюдающего за ним. Кроуфорду показалось, что тот подал рукой сигнал кому-то по ту сторону улицы.

«Прямо как я хотел, ― истерично подумал Кроуфорд ― незаметное исчезновение».

Внезапно вдаль по улице с грохотом растворилась дверь паба, и двое тощих нездорового вида мужчин вывалились наружу и, хромая, направились к нему, размахивая окровавленными платками. Они что-то одновременно бормотали, но из их бессвязной речи Кроуфорд разобрал лишь слово «камень» и еще что-то, прозвучавшее как «неффи-лимб»[83].

Он повернулся, чтобы броситься туда, откуда только что пришел, но тут ему почудилось, что в толпе мелькнули размахивающие негнущиеся конечности, и застывшее, лишенное выражения лицо… так что он закрутил свой сверток по широкой дуге, совсем, как недавно проделал с его чемоданом Китс, и разжал руки. Скатерть распахнулась, и одежда хлынула во всех направлениях, туфли полетели в толпу, а Кроуфорд нырнул в узенький переулок и понесся прочь.

Куча людей бросилась, ссорясь, к месту взрыва дорогой одежды, вызвав неуправляемый шумный затор, но несколько человек с негодованием кинулись по переулку вслед за ним. Кроуфорд забежал за угол, в узкий старый кирпичный тупик, а затем, прежде чем его преследователи возникли позади, обнаружил дверь, рванул ее на себя и скользнул внутрь, а затем притворил ее за собой. Изнутри на двери был засов, и он поспешно задвинул его в гнездо скобы.

Он оказался позади толпы людей, очевидно, каких-то подсобных рабочих, в помещении с низко нависающим потолком, пропахшим пивом, потом и свечным воском, и, хотя ему никак не удавалось отдышаться, люди поблизости лишь взглянули на него, учтиво кивнули и снова обратили внимание к чему-то происходившему впереди.

― Здесь у двери куча старых парусов, ― донеся властный голос из дальнего конца комнаты.

Кроуфорд услышал шаги на мостовой снаружи. Вслед за этим кто-то загрохотал в дверь за его спиной; но никто из его соседей не двинулся, чтобы впустить новоприбывшего, и чуть погодя шаги тяжело удалились прочь.

― Подберите их, когда будете уходить, ― добавил голос с той стороны комнаты, и вся компания трудяг, шаркая ногами, поплелась вглубь помещения, в котором Кроуфорд теперь опознал паб. «Старых парусов? ― подумал он. ― Мы что собираемся мыть окна»?

Никто не удостоил его нового взгляда, когда он вслед за всеми выбрался через дверь паба на солнечный свет, и, следуя примеру своих спутников, подобрал несколько полотнищ грубой ткани из кучи, сваленной возле двери. Выйдя во двор, рабочие начали обвязывать ветошь вокруг обуви и лодыжек, и Кроуфорд старался делать все точно также.

― Сильнее вяжи, напарник, вот так, ― произнес очевидно бывалый работяга, затягивая повязки Кроуфорда и делая при этом нахлест шире. ― Завяжешь слабо и будь уверен, гравий туда пролезет. Потом его оттуда хрен выковыряешь, проще уж совсем ничего не вязать.

― Ага! ― сказал Кроуфорд. ― Большое спасибо. Его благодарность была искренней вдвойне, так как теперь он наконец-то понял, что за работа им предстояла. Эти люди были грузчиками балласта, чьей задачей было заполнять гравием трюмы кораблей, разгрузивших свои товары и теперь нуждающихся в дополнительном весе, чтобы удержать их от чрезмерного крена на ветру. «Ему достаточно часто приходилось видеть, как делали эту работу, ― подумал он, ― так что теперь он, пожалуй, сможет сделать это и сам. И это должно помочь ему попасть на борт корабля».



* * *



Доки, казалось, простирались в бесконечность. Ряды взаимосвязанных каналов, бухточек и запруд тянулись, насколько хватало взгляда; мачты, реи, косые и отвесные линии такелажа прочертили пасмурное небо во всех направлениях, оставляя просветы лишь прямо над головой. В хаотическом нагромождении снастей медленное передвижение корабля, который в отдалении буксировали наружу или внутрь, угадывалось лишь по тому, как его профиль вплетался в этот неподвижный узор. Кроуфорд сидел на корме лодки грузчиков балласта и разглядывал корпуса кораблей, между которых они проплывали. Корпуса эти возносились высоко вверх, если корабль был разгружен и высоко восседал в воде или, если он все еще был полон груза, были низкими настолько, что он мог бы подпрыгнув коснуться рукой ограждения борта. Разглядывая их, он гадал, на каком из этих кораблей ему суждено покинуть Англию.

Сваленная в лодке куча гравия воняла заросшим водорослями речным дном, с которого она, собственно, и была недавно поднята, но всякий раз, когда его достигал холодный порыв ветра, Кроуфорд различал запахи чужих берегов: ободряющую смесь табака и кофейных ароматов с одной стороны, жгучее карри явно несовместимых специй с другой и гнилостное зловоние кож с третьей. Песни моряков, несущиеся со всех этих кораблей, выводили сливающуюся в какофонию[84] многоязычную оперу, заполняющую краткие мгновения, когда освобожденные цепи кранов не возносились с шумом наверх, а бондари не стучали молотками по бочкам. Но он был этому только рад, потому что разговаривать в лодке было практически невозможно.

Когда лодка, наконец, повернула к носу корабля, который они должны были загрузить, другая лодка уже работала по левому борту. Кроуфорд вскинулся на своей лавке и наблюдал за грузчиками, чтобы освежить память о том, как делается эта работа.

На шестах, прилаженных к планширам лодки, была установлена платформа, и рабочие загребали сваленный посреди лодки гравий и бросали наверх на платформу, где другие рабочие зачерпывали его и пихали лопату за лопатой в метровый иллюминатор в борту судна. Лодка вскоре скрылась из виду, когда они обогнули нос чтобы причалить с другой стороны, но он увидел достаточно, чтобы его надежда попасть на борт корабля таким способом значительно поугасла. Военные суда, на которых он плавал, использовали в качестве балласта каменные блоки, и грузчикам приходилось подниматься на борт корабля, чтобы их уложить, но эти люди корабля даже не касались, разве что лезвиями лопат.

«Проклятье, ― подумал он, ― очень похоже, что я подписался на день тяжелой работы и, судя по всему, без оплаты, так как меня нет в списке рабочих. Может мне просто прыгнуть за борт и уплыть отсюда? Ведь теперь у меня нет багажа, о котором нужно беспокоиться».

Рабочие на его лодке уже поднялись и возводили леса. ― Давай, полезли наверх, ― прорычал его давешний приятель, подталкивая его вперед, и мгновение спустя Кроуфорд уже пытался взобраться на платформу, сжимая лопату, которую кто-то сунул ему в руку. К тому времени как он вскарабкался на платформу и сумел подняться, его напарник уже стоял там и вовсю орудовал лопатой, вонзая ее в гравий, который рабочие снизу забрасывали на прогнувшиеся доски.

Подражая ему, Кроуфорд зачерпнул несколько фунтов сыпучего месива и качнулся к кораблю, чтобы ссыпать груз, но в тот же миг утратил равновесие, поспешно отшатнулся, и гравий, наполнявший лопату, соскользнул с клинка и плюхнулся в темную воду между лодкой и корпусом корабля. Слава богу, хоть лопату он удержал.

― Напился ты, что ли? ― спросил сосед за его спиной. ― Работай внизу, если не привык к качке.

Уязвленный, что сухопутная крыса вынуждена ему это говорить, Кроуфорд покачал головой и снова вонзил лезвие. Он поднял кучу гравия, а затем обратил внимание на способ, которым мужчина забрасывал его внутрь через иллюминатор. Мгновение спустя снова был его черед, и он проделал это так же как его напарник, опираясь лезвием лопаты о край иллюминатора, чтобы удержаться от падения, прежде чем вывалить гравий внутрь, а затем опираясь на него снова, чтобы вернуться в исходное положение.

― Так-то лучше, ― одобрил напарник, и Кроуфорд смутился, осознав, что зарделся от похвалы.

Час спустя его руки ныли от напряжения, но только когда оторванный палец начал кровоточить, он подумал, что пора бы остановиться. Он уже собирался симулировать какое-нибудь заболевание, когда внезапно поблизости раздался страшный грохот и рабочие внизу перестали кидать гравий на платформу.

Из-за носа корабля показалась вторая лодка, и он увидел, что шум на ней издавали двое мужчин, скрестивших лопаты над головой на манер актеров, изображающих битву с палашами; при этих звуках рабочие внизу побросали лопаты и начали вытаскивать из-под планширов корзины, и он понял, что для грузчиков балласта это был обычный обеденный ритуал. Он опустил лопату и позволил рукам безвольно повиснуть по бокам, не обращая внимания на кровь, которая размеренно капала на мокрые доски платформы.

Его напарник уже спрыгнул вниз в лодку и протискивался, чтобы подобраться к корзинкам, но Кроуфорд мгновение просто смотрел на него, ловя дыхание и размышляя, захватил ли каждый рабочий еду самостоятельно, или это был своего рода шведский стол за счет подрядчика, и тогда есть надежда, что ему тоже перепадет кусок-другой.

Как раз когда он решил спуститься и тоже попытать счастья, с другого корабля донесся тревожный выкрик, и, бросив взгляд вверх, он увидел широкий грузовой поддон, падающий с крана. В воздухе поддон перевернулся, и среди составленных на нем ящиков Кроуфорд увидел мужчину, летящего вниз сквозь влажный речной воздух, беспомощно размахивая руками и ногами. С этой выигрышной точки обзора было, тем не менее, трудно разобрать, свалился ли мужчина на палубу корабля, который помогал разгружать, или благополучно плюхнулся в воду.

Недолго думая, Кроуфорд повернулся, прыгнул через пропасть отделявшую лодку от корабля и повис на кромке иллюминатора. Брыкнув ногой и судорожно сложившись пополам, он скользнул внутрь, и успел прикрыть лицо руками за мгновение до того, как головой вперед пропахал кучу мокрого гравия и, сделав вызвавший лавину кульбит, приземлился на засыпанный галькой пол.

Он сел, баюкая свою несчастную руку и приглушенно хныкая. В трюме было темно. Единственным освещением были тусклые лучи, пыльными дорожками скользящие внутрь сквозь иллюминаторы, но он разобрал, что пол перегорожен высотой-до-колена переборками, разделяющими его на низкие квадратные отсеки. Он поднялся и поплелся в самый дальний и темный угол трюма, заботясь лишь о том, чтобы перешагивать через перегородки и не запнуться. В последнем отсеке он лег на пол, уверенный, что здесь его никто не увидит.

Он надеялся, что рабочий дока все-таки угодил в воду.

Где-то около часа, по крайней мере, так ему показалось, он прождал, терзаясь, что если грузчики балласта догадаются, куда он исчез, но, в конце концов, полный совок гравия водопадом низвергнулся вниз, затем второй, и он понял, что опасность миновала.

Некоторое время спустя он услышал, как несколько мужчин спустились в трюм и начали перераспределять кучи, перебрасывая гравий из одного отсека в другой, и споря о том, какая сторона была нагружена больше нужного ― носовая или кормовая, но они закончили и ушли, так и не дойдя до отсека, в котором он укрывался. После этого слушать было совершенно нечего, кроме изредка доносящегося с верхней палубы топота сапог и еле слышных криков со стороны доков, и не на что смотреть кроме невыразимо медленного угасания дня в иллюминаторах.



* * *



Он спал, а когда проснулся, корабль уже покачивался на океанских волнах, и лунный свет посеребрил обод иллюминатора и слабыми отсветами заиграл на сваленных в трюме кучах гальки. В трюме было холодно, как бы он хотел сейчас, чтобы его вещи все еще были при нем. Несмотря на морской воздух, в голове царило зловоние илистого речного дна.

Вдруг, где-то в темноте трюма, он услышал шелест гравия и внезапно осознал, что проснулся именно от этого звука.

«Крыса, ― нервно сказал он самому себе. ― Разжиревшая на корабельных припасах или каком-нибудь грузе, который корабль вез в Лондон, а теперь ей нечего погрызть за исключением гравия и моего лица. Лучше больше не спать. В любом случае слишком холодно ― и становится еще холоднее».

Шорох донесся снова, на этот раз затянувшийся, словно кто-то просеивал гравий через сомкнутые чашей руки. Затем послышался звук, будто там волокли что-то очень тяжелое. В темноте трюм казался ему бескрайним, и шум доносился издалека, но у него сложилось впечатление, что там передвигалось что-то ужасно тяжелое.

Внезапно ему стало еще холоднее. «Чтобы это ни было, ― подумал он, ― это ― не крыса».

Смутно он различил, как что-то поднялось там, в одной из отдаленных областей трюма, что-то высокое и широкое. Что-то, что не было человеком.

Кроуфорд затаил дыхание, и даже закрыл глаза, на случай если существо могло почуять его взгляд, и, хотя он знал, что даже самое бешеное сердцебиение невозможно услышать, он боялся, что дрожь, которую сообщало ему собственное сердце, могла предательским звуком отозваться в переборке отсека.

Миг спустя он пришел в ужас, осознав, что его переполняет извращенный порыв произвести какой-нибудь шум, и лишь усилием воли он сумел его подавить.

Существо пришло в движение ― прогуливалось, судя по размеренным, громоздким толчкам, которые Кроуфорд ощущал через пол. И он раскрыл глаза, в ужасе, к которому странным образом примешивалось желание, думая, что оно движется к нему, но существо направлялось к одному из иллюминаторов, и по мере того, как оно все ближе и ближе подходило к очерченному лунным светом кругу, он видел его все более отчетливо.

Торс существа походил то ли на огромную сумку, то ли на каменную глыбу. Его поверхность была бугристой, словно кольчужный доспех, и, когда оно на слоноподобных ногах дотащилось до иллюминатора, он увидел, что голова его была просто угловатым комом, с тенями, намечавшими скулы, глазные впадины и плиту нижней челюсти.

Странно, почему-то ему казалось, что это существо ― женщина.

У существа не было рук, чтобы положить их на обод иллюминатора, но Кроуфорд чувствовал в нем какую-то усталость и скуку. Ему подумалось, что оно поднялось без особой на то причины… что оно просто задумчиво смотрело на море, словно какой-нибудь мучимый бессонницей мореплаватель.

Несколько бесконечно долгих мгновений ни один из них не двигался. Кроуфорд застыл, стиснутый чем-то похожим на ужас, стараясь даже не дрожать от пробирающего до костей холода, а существо возле иллюминатора просто смотрело вдаль, хотя, казалось, не имело глаз. В конце концов, оно направилось обратно, перемалывая гравий в порошок своими немыслимыми ногами, а затем обернулось и посмотрело на Кроуфорда через разделявшие их футы трюма.

Его обступала непроницаемая тьма, но он непонятно откуда знал, что существо его видело, видело по теплу, излучаемому его телом, и не нуждалось ни в каком свете, и оно узнавало его, знало его. Кроуфорд отчаянно гадал, сколько еще сможет сдерживать рвущийся изнутри крик ― сдерживать желание закричать, желание чтобы оно добралось до него.

Но существо не делало попытки приблизиться. Оно развернулось и потащилось дальше, в темноту трюма, из которой оно появилось. Спустя несколько минут, Кроуфорд снова услышал долгий осыпающийся шорох просеиваемого гравия и понял, что существо размягчило свою грубую человекообразную форму, снова превратившись в крошечные камешки, содержащие в себе его суть.

После этого сон долго не принимал его в свои объятья. 

ГЛАВА 6



О, вы, смотрящие во тьму,

Скажите что нашли? 

— Кларк Эштон Смит, Полночные слепцы



Что-то ударило о корпус корабля, и Кроуфорд тут же проснулся, думая, что существо из гравия снова восстало и двинулось в обход трюма ― но скрипел и раскачивался весь корабль, а с палубы над головой доносились оживленные голоса и топот ботинок. Похоже, они достигли пункта назначения. Спустя несколько минут его догадку подтвердил плеск брошенного якоря. Снаружи все еще была ночь, если конечно кто-нибудь не закрыл заслонками все иллюминаторы.

Он тихо поднялся и на ощупь двинулся к иллюминатору, через который попал внутрь, соблюдая осторожность, чтобы не растянуться посреди трюма, и, когда он все еще был в нескольких ярдах[85] от иллюминатора, свежий бриз, пахнул ему в лицо ароматами суши, дав понять, что заслонок на местах не было, и что рассвет еще не наступил.

Он высунул голову наружу и в свете звезд разглядел длинный участок земли, вырастающий посреди безбрежного простора спокойной воды. Очевидно, корабль стал на якорь в какой-то гавани. Воздух заметно потеплел, похоже, что корабль плыл на юг ― так что это должно быть Франция, или если предположить, что им чертовски повезло с попутным ветром, и чрезмерная усталость заставила его проспать гораздо дольше, чем он думал, Испания.

Он стянул ботинки и связал их вместе с помощью ремня, чтобы буксировать их, когда поплывет, затем поставил ботинки на пол и выглянул снова, оглядываясь по сторонам и прикидывая, где лучше всего незаметно нырнуть в воду… но когда в темноте где-то за его спиной задвигался гравий, он просто очертя голову нырнул в иллюминатор, лишь кончиками пальцев задев за его обод.

Совершив головокружительное сальто, он вперед ногами вошел в воду и глубоко погрузился в леденящую, сковывающую движения пучину.

В этот миг он проснулся окончательно. Морская вода вымыла из головы то лихорадочное смятение, что терзало его всю предыдущую неделю, и, когда он по-лягушачьи поплыл вверх, навстречу невидимой морской поверхности, он уже вовсю строил планы.

Он как-нибудь вернется в Англию и докажет свою невиновность ― в конце концов, он уважаемый доктор, и вряд ли найдутся присяжные способные его осудить, даже если бы он был физически способен сделать то, что сделали с Джулией ― и он стряхнет эту мистическую одержимость Швейцарией. Байки Китса, несомненно, были лишь фантазиями наделенного богатым воображением кандидата в поэты. Кроуфорд не понимал, как он вообще мог слушать весь этот вздор.

Затем он вспорол водную гладь, глотнул воздуха, и сомнения снова навалились на него. Он поплыл в сторону кормы, так как голоса, казалось, раздавались громче на носу, и уже позабыл свою мимолетную надежду на возвращение в Англию и свое оправдание. «Ты уже пересек канал, ― сказал он себе, ― Альпы ― величественные, парящие над облаками, те, что ты видел лишь во снах ― прямо перед тобой. Ты не можешь отступиться теперь».

«Дьявол, ― подумал он, ― даже если бы я мог вернуться, ничего не опасаясь»…

Когда он обогнул высокую массивную корму, он увидел, что корабль встал на якорь на приличном удалении от берега. Небо только начинало окрашиваться глубоким предрассветным пурпуром над холмами, виднеющимися далеко за темной водой, справа от него, но он смог разглядеть лежащую перед ним береговую линию и купы деревьев, которые, казалось, слабо светились в темноте на вырастающей позади суше.

Он оглянулся на корабль и был ослеплен тем относительно ярким светом, который лился из окон каюты. Он поспешно отвернулся и несколько мгновений тихо покачивался на воде, а затем снова взглянул на корабль, избегая смотреть прямо на свет. За окнами стоял мужчина, его лицо и руки странно светились на фоне темного неба, но он смотрел на материк, а не вниз на Кроуфорда, который повернул назад и тихо поплыл к далекому берегу.

После десятиминутного заплыва он остановился, ругая себя за то, что прыгнул, не захватив ботинки. Он понял уже, что не смог бы тащить их с собой всю дорогу… но ему было жаль ремня, которым он их связал.

К тому же его тревожило, что если он вдруг вздумает устать, опереться здесь совершенно не на что, разве что о морское дно где-то там, в глубине. Он вспомнил свои сны, в которых он мог летать, но был всегда в сотнях футов над землей, когда руки внезапно начинали сводить судороги, вызванные яростными взмахами, призванными удержать его наверху. Мог ли он все еще вернуться на корабль? Он повернулся и посмотрел назад, но корабль был теперь, по меньшей мере, так же далеко, как и маячащий впереди берег. Подавляя панику, он поплыл дальше. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным… и когда колени и ступни в конце концов уткнулись в песок, и он осознал, что достиг мелководья, он готов был прижаться к песчаной поверхности словно отбившаяся от стада овца, найденная в конце концов лишившимся сна пастухом.

Небо на востоке уже стало серым, и деревья на далеких холмах утратили свое странное свечение. Когда он поднялся и вброд направился к берегу, он увидел низкие строения ― дома и башню церкви ― виднеющиеся в нескольких сотнях ярдов впереди, и остановился, размышляя, что делать дальше. Волны с плеском кружились вокруг его босых лодыжек, ощутимо более теплые, чем прохладный утренний воздух.

Его французский был далек от совершенства ― если, конечно, это была Франция, как он на то надеялся, так как испанского он не знал вовсе ― а это место мало походило на прибежище космополитов[86]. Франция и Англия слишком уж недавно находились в состоянии войны, чтобы простой люд жаждал помочь заблудившемуся британцу. Единственный востребованный навык, которым он обладал ― это врачевание, но ему казалось маловероятным, что крестьяне дружною толпой придут к нему на поклон… горя желанием, чтобы он вправил их сломанные кости… а уж тем более позаботился об их беременных женах.

«Примут ли здесь в магазинах английские деньги? Мокрые английские деньги, к тому же? И если нет, как ему тогда достать хотя бы пиво, хлеб и сухую одежду»?

На церковной башне зазвонил колокол, разнося резкие ноты над лишенными эха серыми соляными равнинами, и он пожалел, что он не католик, который мог бы попросить прибежища. Или, скажем, масон или розенкрейцер[87], Боже, да кто угодно, лишь бы он мог обратиться к своим тайным собратьям за помощью!

Пока он поднимался на песчаный склон, ему пришло в голову, что он все-таки был членом тайного братства… хотя и не знал, были ли его члены хоть сколько-нибудь заинтересованы в том, чтобы помогать друг другу.

«Ну что ж, посмотрим, ― подумал он, ― какие пароли я знаю? Неффи? Одному богу известно, что это может означать на французском. Может мне стоит размахивать окровавленным платком? Или засунуть камень за щеку, словно белка, и подмигивать прохожим»?

Затем он вспомнил слова Китса о том, что неффера можно безошибочно узнать по его «взгляду» ― он сказал, что Кроуфорд, должно быть, лишь недавно стал одним из них, иначе он давно бы уже привлек внимание незнакомцев, которые могут опознать этот взгляд.

Так что он просто пошел вдоль по маленькому городку, дрожа от прибрежного бриза и улыбаясь рыбакам, которые по широким переулкам тяжело тащились мимо него вниз, к вытащенным на берег плоскодонкам, а затем ― торговцам, которые летящим шагом поднимались наверх, чтобы открыть магазины. Многие из них задерживали взгляд на его изможденной, промокшей фигуре, но не один из этих взглядов не обнаруживал того интереса, на который он рассчитывал.

В конце концов, он нашел теплую трубу дымохода и прислонился к ней, и именно в этом месте его и обнаружил невероятно древний старик в мышиного цвета сутане. Кроуфорд заметил его, когда тот был еще в дюжине ярдов вверх по улице. Ссутулившись, он ковылял в его сторону, столь медленно, с каждым шагом помещая весь вес своего хилого тела на узловатую папку, что у Кроуфорда было достаточно времени, чтобы как следует его изучить.

Загрубевшие щеки разошлись в усмешке, обнажив желтые, но, похоже, все еще крепкие, зубы, и из глубоких, очерченных морщинками впадин сверкнул настороженный, но вместе с тем веселый взгляд. Кроуфорду, тем не менее, захотелось отвернуться, так как ему вдруг почему-то сделалось понятно, что долголетие обошлось этому человеку гораздо дороже, нежели то, что обычно выпадает людям. Старик остановился прямо перед ним.

Затем старик заговорил, и Кроуфорд про себя чертыхнулся, так как язык нес в себе ритмичную четкость языков южной Европы и Средиземноморья, а не одну из тех глубоких носовых элизий[88], что свойственны жителям Пикардии или Нормандии[89].

Несколько секунд он пытался припомнить какие-нибудь Испанские фразы… но так и не вспомнил. Но, может быть, старик говорит также и по-французски.

― Э-э, ― начал Кроуфорд, силясь подобрать слова, ― Parlez-vous francais? Je parle francais — un peu.[90]

Старик рассмеялся и заговорил снова, и на этот раз Кроуфорд разобрал несколько слов; похоже старик настаивал на том, что говорит именно по-французски.

― О, неужели? Ну что ж, bonjour, Monsieur, послушайте, non j\'ai une passepon, mais…[91]

Старик прервал его вопросом, который прозвучал как Essay kuh votray fahmay ay la?

Кроуфорд моргнул, затем мотнул головой и пожал плечами. ― Répétez, s\'il vous plait — et parlez lentement.[92] Это было французское выражение, которым ему доводилось пользоваться чаще всего ― просьба повторить и говорить помедленнее.

Старик подчинился, и Кроуфорд понял, что он и в самом деле говорил по-французски, но при этом произносил все, обычно безударные, окончания «e». Он спросил его: «Здесь ли твоя жена»?

― Non, non… «Вот те раз, ― подумал он, ― может он меня с кем-нибудь спутал? Или просто увидел мое обручальное кольцо? Хотя нет, оно ведь исчезло вместе с пальцем». ― Non, je suis seul, один, понимаете. А теперь envers mon passepon…[93]