Дым и искры долетали до самого конца долины. Ивовые листья, собранные Грейс в Салломском лесу, поднимались вверх вместе с горячим воздухом, подгорали, съеживались и превращались в пепел.

– Она продолжает пялиться на меня, – заметила Кэт. – Смотри.

– Она вообще не смотрит на тебя, – сказал я.

– Смотрит, – упорствовала Кэт. – Ты только взгляни.

– Она считает, что ты хорошенькая, Кэт, – сказал я. – Вот и все.

– Я тысячу раз видела это выражение на лицах детей, Джон, – сказала Кэт. – Она что-то замышляет.

Как только костер разгорелся в полную силу, исходящий от него жар отогнал нас подальше, к сливе у подсобки. Анжела позвала нас к столу, и мы зашли в дом. Собак тоже зазвали внутрь из конуры, и Муха, конечно, страшно разволновалась от перспективы оказаться в доме.

– Пожалуй, мне завтра стоит оставить ее дома, – сказал Отец, скомандовав ей лечь рядом с Мушкетом. – Я так прикидываю, пользы от нее не будет ни на грош. Только под ногами будет путаться.

– А как же мы будем загонять стадо с одной собакой? – возразила Анжела. – В конце концов, должна же она когда-то научиться.

– Не знаю, по-моему, Том прав, – сказал Билл. – Нам только не хватало, чтобы завтра что-нибудь пошло не так.

– А что может пойти не так? – возразила Анжела. – Прогноз на завтра хороший.

– Да я не о погоде пекусь, – сказал Билл. – Просто надо учитывать, что произошло в последние несколько дней. Я успокоюсь, только когда все до одной овцы уйдут с пустошей.

– Но Штурзакерам мы больше не интересны, – сказала Анжела.

– Откуда я знаю, что в голове у этой сволочи? – огрызнулся Билл.

– Ладно тебе, Билл, – сказала Лорел. – Что на тебя нашло?

– Ничего, – ответил он.

– Ты, похоже, на взводе, – сказала она.

– Я вчера потерял собаку.

– Дуглас был уже малость в возрасте, – сказала Анжела.

– Не возраст его убил, так? – взъярился Билл. – У какого-то ублюдка зуб на нас. Вот это он и убил.

– Теперь уже все улажено, – сказала Анжела.

– Ага, посмотрим, улажено или нет, – сказал Билл. – Вот когда они явятся и перережут твоих свиней…

– Ладно, хватит, – оборвала его Анжела. – Не порти праздник Грейс.



Кэт и Грейс дочиста вымыли и вычистили кухню, и еда, приготовленная Анжелой и Лорел, была разложена на столе – соленая и сладкая, все сразу. Ломти ветчины, куски говядины, жареное сердце. Пирог по-римски. Мармеладный пудинг. Ежевичная запеканка. Сливовый торт. Кувшины с кремом и сливками рядом с соусниками с подливой. Все это изобилие было расставлено вперемешку, как любят дети. Стол служил напоминанием, что Дьявол когда-то пытался уморить нас голодом, но у него ничего не вышло.

День Дьявола служил прелюдией к Загону, но одновременно знаменовал собой приход зимы, и кладовую к этому дню заполняли всевозможными продуктами: бутылями со сливовицей, горшками с чатни, банками с черничным джемом. А еще гусиными яйцами с фермы Дайеров и свеклой с огорода Анжелы. Огурцы, которые Билл выращивал в холодном парнике, были засолены в четырех пинтовых банках и расставлены по полкам.

Главным блюдом трапезы было жаркое из ягненка. Анжела поставила его на стол и подняла крышку. Над столом сразу же поднялось похожее на гриб облако пара.

– Как хорошо, что сегодня все собрались вокруг стола, правда? – сказала Лорел. – Ну, почти все. Жаль, что Старик не протянул еще одну неделю.

– Придется нам петь громче, – заметила Анжела.

– А еще кому-то скоро придется научиться пиликать на скрипочке, – сказала Лорел и взяла Грейс за подбородок. – Надо хранить старые традиции и записать все песни, пока их еще не забыли.

– Как же их можно забыть, – возразила Анжела. – Мы всю жизнь их поем.

– А мы не будем ждать папу и начнем есть без него? – спросила Грейс.

– Он нас догонит, как только придет сюда, – сказал Билл.

– Ну да, – поддержал его Отец. – Давайте начинать, пока мясо не остыло.

– Но надо было бы оставить ему немного еды, – сказала Грейс.

– Не думаю, чтобы у нас тут кому-то не хватило еды, – заметила Лиз.

– Ну, все равно я отложу часть для него, – сказала Лорел и, отделив порцию для Джеффа, принялась, как всегда, раскладывать жаркое и обходить стол, передавая тарелки каждому из присутствующих.

Кэт довольствовалась овощами с хлебом.



Прошел примерно час, как мы сели за стол, причем Грейс и Лорел поминутно смотрели на часы. Грейс дважды выходила в коридор, надеясь услышать стук в дверь, и оба раза возвращалась с выражением, которое никого не могло обрадовать. Наконец Анжела сказала Грейс, что ей пора спеть песенку, много раз отрепетированную дома.

– Я разожгла очаг в другой комнате, – сказала Лорел. – Нам там будет тепло и уютно.

Тарелки сложили в раковину, выключили свет, а ручку кухонной двери обмотали плющом. Дьявол на кухне нам не нужен. Для него тут слишком много искушений, и если он устроится за столом, потом мы от него не избавимся. За многие годы его научили быть благодарным за миску с тушеной бараниной, оставленную для него на печи.



Лорел, вероятно, провела в этой комнате, служившей нам гостиной, больше времени, чем любой из нас, Пентекостов. После маминой смерти она полностью посвятила себя заботам о нашем доме, и с годами добровольная помощь вошла у нее в привычку. Она по-прежнему каждую неделю приходила вытирать пыль и пылесосить, хотя гостиной едва ли когда-то пользовались. Индийский коврик с огурцами[37] был слишком красив, чтобы пачкать его сапогами, а диван и кресла содержались в чистоте, и поэтому грязным псам запрещалось на них валяться. Комната предназначалась для тех редких случаев, таких как Рождество или День Дьявола, когда все мы надевали чистую одежду и на некоторое время откладывали дела.

Лорел, задергивая бархатные шторы, провела тыльной стороной рук по складкам. Она восхищалась работой, проделанной Мамой, когда они с Отцом только поженились. Мама тогда обила новой тканью мебель, покрыла морилкой потолочные балки, отбила старую плитку вокруг плиты и сама заменила ее на белые с синим квадраты с изображением голландских молочниц и ветряных мельниц. Если Мама еще и продолжала присутствовать в доме, то именно здесь, в этой комнате. Возможно, именно поэтому Отец избегал здесь бывать.

– У твоей мамы был красивый голос, – сказала Лорел.

Она говорила это каждый год, и после ее слов всякий раз в комнате слышался шепот согласия.

В одном из альбомов, который передавали из рук в руки в ночь перед похоронами Старика, была фотография Мамы, где она пела на День Дьявола. Глаза ее были закрыты, а сзади, положив смычок на струны скрипки, стоял молодой, статный Билл.

– Можно мне петь? – спросила Грейс.

– Мы же сказали тебе, разве ты не слышала? – ответила Анжела. – Начинай.

Грейс слезла с дивана и встала вместе с Биллом рядом с очагом. Она снова посмотрела на Кэт, и Кэт взглянула на меня, как будто хотела сказать: «Вот видишь?»

– Ну что, готова? – сказал Билл, и Грейс закивала в такт, когда он начал, и на счет «четыре» вступила:

Приходи скорей, чертяка, косточки погрей.Выпьем вместе, потанцуем, приходи скорей.Ветер злобен, завывает он из-за дверей.Ты не мокни, заходи и косточки погрей.Брюхо ты свое наполнишь, радуйся, старик.И костям теплее будет, слышишь, озорник?Есть вино у нас и виски, налегай, мужик.Только нас не обижай ты, шутки брось, шутник.

Там было еще несколько куплетов, и Грей помнила их все назубок. Когда она допела песенку до конца, в комнате грянули аплодисменты, а Биллу налили бокал вина, который он опрокинул одним глотком, как того требовал обычай. Без куража не обойдешься, когда придет Окаянный.



Тогда, на свадьбе, Старик целый час распевал старые песни Энландс, приводя в восторг тех членов семьи Кэт, кто уже достаточно выпил и расслабил галстуки, а те, кто попивал чай, привстали со стульев и через весь зал рассматривали старого придурка, устроившего весь этот шум. Старик прошелся по всему репертуару, от побасенок о благородных ворах:

О честных пострельщиках сказ я веду,Их всех осудили на смерть —

До бурлесков на тему о мнимой девственности:

Сказала: дева я, и нет на мне греха.Но знаю я: на передок она лиха…

И стишков, которые можно услышать на детской площадке:

Бедный Якоб, убегай.Дьявол за тобой.Бедный Якоб, где же ты?Под снежной я горой.

Старик рассказывал мне, что после Бури последним тогда нашли мертвого Якоба Арнклиффа. Он стал тринадцатым погибшим той осенью. Когда наступила оттепель, снег таял почти целую неделю. Вот тогда из-под сугробов и показался изувеченный труп в пальто. Шляпу, сорванную ветром, обнаружили в пятидесяти футах. Бедняга нашел свой конец далеко от дороги, в болотистом месте поблизости от реки. По предположениям, он сбился с пути, когда пытался дойти до дома в Сайк.



На сани положили деревянные доски, и рабочие с фабрики постарались подтащить их поближе, чтобы вывезти труп со всем достоинством, на которое они были способны. Однако устроенный ими понтон оказался таким неустойчивым, а тело, налитое водой, было таким тяжелым, что в конце концов они были вынуждены тащить его волоком и выкатить на дорогу. Бедный, бедный мистер Якоб.

Что теперь будет с фабрикой? А с Андерклаф? Мистер Якоб посвятил всю свою жизнь этому месту. Он никогда не был женат и не оставил после себя сыновей, которым мог бы передать свое дело. Они перекрестились и прочитали молитву за упокой его души. Но, выставленный на всеобщее обозрение, он являл собой зрелище, которое мало кто мог долго выносить, и в конце концов кто-то сходил за одеялом. Даже пролежав неделю, труп не мог быть так изуродован, тем более что он вмерз в лед и был засыпан снегом. Говорили, что он выглядел так, будто на него бык наступил.

– Окаянный, он, может, росту-то маленького, – сказал мне тогда Старик, – а копыта у него железные. Так-то, Джонни-паренек.

– Как у той лошади на представлении? – спросил я, вспоминая, как треснул череп у одного из участников. Он закрыл руками лицо, и люди бежали к нему, а кобыла, как ни в чем не бывало, наклонив шею, щипала траву.

– В десять раз тверже, – сказал Старик.

– Вот почему умер Якоб, да? – спросил я. – Не из-за холода?

– Ну да, – ответил Старик, – холод никого не убивает. Дьявол сам наслал сюда Бурю, чтобы держать нас в западне, пока он развлекается. Он же как ребенок, ты понимаешь?

Когда Буря прошла и Якоба Арнклиффа нашли, надо было подождать, пока земля на кладбище разморозится. Но проходил день за днем, а все оставалось по-прежнему, и лопату нельзя было воткнуть в землю. Ничего не оставалось делать, как оставить тринадцать гробов в церкви до тех пор, пока не станет возможно отправить их в Вайрсдейл. Слабое утешение, но, по крайней мере, эти люди обрели покой, если не в жизни, то в смерти. Двери освятили, свечи оставили гореть и нанесли на крышки соляные кресты.

Конечно, родные усопших страдали от мысли, что их близкие будут похоронены вдали от них, но все же они были рады, что, по крайней мере, им не придется нести их через пустоши, где, возможно, еще притаился Дьявол. Наступила эра автомобилей.

&

– Слушайте, слушайте! Что это? – вскрикнула Анжела, когда мы допели песню до конца. – Я слышу, как снаружи открываются ворота. Кто-то есть во дворе.

– Он идет, – произнесла Грейс. – Быстрее. Выключите свет.

Лорел встала и щелкнула выключателем. Разговор стих, и наступила тишина, прерываемая лишь потрескиванием огня в очаге и шумом дождевой воды в ущелье. Отец пошел открыть дверь и, возвращаясь, принес с собой холодный сквозняк. Билл снова заиграл, поначалу едва слышно, но по мере того, как его локоть неторопливо двигался то вверх, то вниз, звук становился все громче, и послышались двойные ноты какого-то странного диссонанса. Каждая пляшущая тень, каждая скрипнувшая половица убеждали Грейс в том, что Окаянный уже входит в дверь. Все подняли бокалы за его здоровье, а он прошел и направился к очагу – его манил жар огня. Разве в какой-то момент не мелькнула еще одна тень на полу перед очагом? Разве не заколыхалось виски в стакане на полке над очагом? И разве не шевельнулась ложка в миске с тушеной бараниной?

Билл заиграл «Дьявольские проказы» – то ли старую матросскую песню, то ли жигу. Она начинается медленно и ускоряется, когда все уже хлопают.

Возбуждение рвалось из Грейс наружу, иона, не в силах больше сдерживать его, спросила:

– Давайте начнем играть?

– Давай, чего ждать-то, – сказала Анжела.

– А где повязка?

– Вот она. – Лиз вытащила из кармана ситцевую широкую ленту.

– Зачем это? – спросила Кэт, когда Грейс протянула ей повязку.

– Ну-у, кто-то должен потанцевать с Окаянным, – объяснила Грейс. – А то он не заснет.

Лорел взяла повязку из рук Грейс и аккуратно повязала ее вокруг головы Кэт.

– Старый обычай, – сказала она. – Просто ради развлечения.

– Ну-ка, милая дама, встаем, – позвала Анжела, помогая Кэт подняться с дивана. – Нельзя танцевать сидя.

– Я вообще не хочу танцевать, – возразила Кэт, собираясь развязать узел, завязанный Лорел.

– Э, нет, миссис Пентекост, мы все до одной танцевали, – сказала Лиз, опуская руки Кэт вниз. – В наш первый День Дьявола после свадьбы. Окаянный любит замужних женщин. Ему нравится брать то, что ему не принадлежит.

– Джон, скажи им, пожалуйста, – взмолилась Кэт.

– Ни слова, Джон Пентекост, – сказала Анжела.

– Сейчас никто ничего не говорит, – объявила Грейс. – А то игра будет испорчена.

– Какая игра? – спросила Кэт.

– Вы танцуете с тем, кто возьмет вас за руки, – начала объяснять Грейс. – И объявите: «Дьявол», когда подумаете, что это он.

– Что за глупости, – сказала Кэт и шарахнулась, когда Лиз схватила ее за запястья и начала раскачивать ее руки в такт с музыкой.

– Отпустите меня, я хочу спать, – настаивала она. – Я устала.

Они сделали круг вокруг дивана, и Лиз отошла, оставив Кэт топтаться посреди комнаты. И тут же опять отшатнулась, когда Анжела выпихнула Отца и он взял Кэт за руки. Она попыталась вывернуться, но Отец крепко держал ее до тех пор, пока ее руки не перехватила Лорел. Она изобразила с Кэт нечто вроде вальса на коврике перед очагом. Потом наступила моя очередь. Кэт немедленно распознала шрамы и мозоли у меня на ладонях и высвободила руку, чтобы коснуться моего лица.

– Я больше не хочу, Джон, – сказала она. – С меня достаточно.

Но правила игры таковы, что нельзя говорить, пока продолжаются «Дьявольские проказы», поэтому мне пришлось молчать. Потом Грейс проскользнула на мое место, чтобы протанцевать с Кэт последний танец.

Но как только Грейс дотронулась до нее, Кэт закричала так, будто ее ударило током.

– Если ты думаешь, что это Дьявол, тогда скажи, – произнесла Анжела.

Грейс вцепилась в запястья Кэт так крепко, как только могла.

– Вы должны сказать, – объявила Грейс. – Иначе он никогда вас не отпустит.

– Джон, прошу тебя, – взмолилась Кэт, стараясь высвободить руки из пальцев Грейс. – Она делает мне больно.

– Просто скажи, и все, Кэт, – сказал я.

– Дьявол, – произнесла она. – Дьявол.

Сдернув повязку, Кэт осмотрела руки. Потом перевела взгляд на Грейс и попятилась назад, опрокинув столик, куда на время танцев составили бокалы с вином. Они упали и покатились по дощатому полу, разливая содержимое по полу.

– Что ты носишь на себе? – сказала Кэт. – Что это у нее на голове, Джон?

– Ничего, – ответил я. – О чем ты говоришь?

– Почему она это носит?

– Она ничего не носит, – сказала Лорел, пытаясь обнять Кэт за плечи. – Ничего там нет, милая.

– Перестань смотреть на меня, – проговорила Кэт. – Почему ты смотришь на меня? Что это такое?

– О чем она говорит, мамочка? – обратилась Грейс к Лиз.

– Сними это, – продолжала Кэт. – Сними, это мерзко.

Она схватила Грейс за волосы и резко дернула. Грейс вскрикнула и начала бить Кэт по рукам и запястьям. Лорел попыталась разогнуть ей пальцы, но та уперлась другой рукой в плечо Грейс и еще раз дернула. Послышался звук, как будто разорвали бумагу, и клок волос Грейс оказался у нее в кулаке. Грейс закричала и бросилась прочь. Анжела обхватила ее сзади. Из горла Грейс вырвались громкие рыдания вперемешку с судорожными вздохами. Лиз протиснулась мимо меня, опустилась на корточки рядом с Грейс и провела пальцами по ее голове. Тонкие струйки крови зазмеились по виску вниз, затекая в ухо, и собрались бусинами на мочке.

– Боже мой, – сказала она, оборачиваясь к Кэт. – Какое говно на вас нашло?

Кэт опустилась на край дивана и снова посмотрела на руки.

– Почему она мне это сделала? – Грейс обернулась к Лиз. – Это такая игра.

Лиз вытерла кровь с шеи Грейс и убрала ей волосы со лба.

– Почему папа не приехал? – закричала Грейс, отталкивая руку Лиз. Теперь слезы у нее текли от гнева. – Вы все говорили, что он приедет.

– Хорошо, хорошо, – сказала Анжела. – Ну-ка, потише.

– Скоро приедет, – сказала Лиз.

– Надеюсь, он никогда не приедет! Надеюсь, Дьявол сожрет его, проклятого, – не унималась Грейс.

– Иди-ка на кухню умойся и приведи себя в порядок, – сказал Отец, вставая между Лиз и Кэт и кивая на дверь.

– Будет лучше, если завтра ее уже не будет, Джон, – сказала Лиз, когда Грейс вышла. – Отвези ее домой.

Билл допил вино и положил скрипку в футляр. Лорел бросила на нас взгляд и пошла на кухню за тряпкой – вытереть пролитое вино.

– Тебе не кажется, что меня в этом месте достаточно напугали? – спокойно спросила Кэт.

– Никто не пытается напугать тебя, – ответил я.

– Тогда почему ей позволяют надевать эту жуткую маску? – сказала она. – Что это было? Свиная голова или что-то в этом роде?

– Отведи ее в постель, Джон, – сказал Отец. – А после Загона я отвезу вас на вокзал.

Он взял еще одно полено и бросил в огонь. Оно будет гореть всю ночь, и Дьявол не проснется.

Загон

Сколько бы вина и пива ни выпили в День Дьявола, на следующее утро все встают рано – предстоит Загон. Дело не в том, что овец нельзя пригнать в ферму позже, а в том, что никто не хочет, чтобы Дьявол оставался в доме дольше, чем это необходимо. И чем быстрее стадо окажется в овчарне, тем раньше мы сможем растрясти спящего Окаянного и отправить его обратно в пустоши. А когда он уберется восвояси, мы забудем о нем и укроемся в долине на зиму.



Когда Отец остановил свой «Ленд Ровер» в самом низу Фиенсдейльского ущелья, Дайеры и Бисли уже были на месте и ждали нас. Джеффа по-прежнему было не видать.

– Стало быть, все врут про фальшивые монеты?[38]– сказал Отец.

– Нам сегодня пригодились бы лишние руки, – сказал я.

– Управимся и без него, – ответил Отец. – Привыкли уже.

Он вылез из машины, закурил и направился к Биллу.

Кэт уставилась на бурые разводы на лобовом стекле, оставленные щетками.

– Так ты идешь? – позвал я.

– Я не могу, – ответила Кэт.

– Ты же поехала с нами.

– Только потому, что не хотела оставаться одна на ферме.

– Но здесь ты тоже будешь одна, если останешься сидеть в машине.

– Пожалуйста, не заставляй меня идти к ним, – сказала она. – Только не сегодня. Я видеть не могу Грейс.

– В доме вчера было очень жарко, – сказал я. – Ты просто устала, вот и все.

– Я видела мерзость, я это точно знаю, – сказала она.

Она прикрыла глаза тыльной стороной руки.

– Ночью, когда я лежала, – сказала она, – беби начал шевелиться.

– Так это же хорошо, – сказал я.

– Нет, – ответила она, – это совсем не хорошо. Анжела права: слишком рано. Я не должна еще его чувствовать.

– У всех по-разному, – возразил я.

– Это было так жутко, – продолжала она. – Он там ползал, Джон. Как паук или что-то такое.

– Мне кажется, так и должно быть поначалу. Разве нет? – предположил я.

– Это все Грейс, – вырвалось у Кэт. – Она что-то сделала с ним, когда притрагивалась ко мне вчера.

– Ну как она могла? – возразил я. – Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, – отозвалась Кэт, гладя рукой по животу. – Как будто она разбудила его слишком рано. И теперь из-за него я больна.

– Ты не больна, – сказал я.

– Тогда как ты объяснишь то, что я видела вчера? – упорствовала она.

– Если ты беспокоишься, можем днем поехать в Клисроу к врачу, – предложил я.

– Я хочу показаться своему врачу, – сказала Кэт.

Закончив говорить с Биллом, Отец махнул нам, показывая, что пора выходить из машины.

– Мы должны идти, – сказал я.

– Если уж идти, то я пойду с тобой, – сказала Кэт.

– Тогда надень шарф, – сказал я.

– Когда все будет сделано, мы ведь поедем домой, правда? – спросила она.

Отец забарабанил по стеклу.

– Давайте, – услышал я его голос, – и так поздно начинаем.



Все смотрели на Кэт. Грейс явилась в плотной шерстяной шапке, которую она натянула почти на глаза, и направилась к реке кидать камешки. Чистый спектакль, естественно. Хочет убедиться, что Кэт чувствует себя виноватой. Ничего, переживет. Ленни Штурзакер пучками вырывал волосы у меня из головы много раз, так что по опыту я знал, что в том месте, где Кэт дернула, больно будет всего лишь пару дней.

– Она идет с нами, что ли? – спросила Лиз.

– Она приехала помогать с Загоном, не так ли? – сказал я.

– Ну ладно, только держи ее подальше от Грейс, – заметила Лиз. – И от меня тоже.

– Ох, хватит тебе, – вмешалась Анжела. – Ничего страшного с Грейс не произошло. Не время сейчас выяснять отношения. У нас полно работы. К тому же, – продолжала она, поправляя на Кэт шарф и потуже затягивая пояс от старого пальто Лиз, – нельзя оставлять Кэтрин на холоде. Она ждет ребенка.

– Грейс, давай, – позвала Лиз. – Ты пойдешь с дедушкой Биллом.



Грейс кивнула, и Билл взял ее за руку.

– Я не хотела делать ей больно, – сказала Кэт. – Сама не знаю, как это случилось.

– Когда ты в положении, мозги с тобой такие шутки шутят! – заметила Лорел. – Что только в голову ни приходит, все кажется правдой.

– Мне ничего не казалось, – сказала Лиз.

– Значит, ты забыла, – ответила Анжела. – Ты беременная была сама не своя, это точно.

– И что, я должна ее пожалеть… или как? – вскинулась Лиз. – Вы видели, что она сделала с Грейс.

– Она извинилась, – сказала Лорел.

– Ты бы лучше о работе думала, – осадила ее Анжела.

Лиз, не дожидаясь, пока она договорит, отошла к Биллу и Грейс, стоявшим на тропинке у обрыва.

– Не обращай внимания, Кэтрин, – посоветовала Анжела. – Это она из-за Джеффа злится, не из-за тебя.

– От него по-прежнему ничего? – спросил я.

– Сегодня должен быть здесь, – сказала Лорел. – Застрял где-нибудь в пробке.

– А он не звонил? – уточнила Анжела.

– Как он может позвонить, если он в дороге? – отозвалась Лорел.

– Ну, он же должен иногда останавливаться, – заметила Анжела. – На заправках есть платные телефоны.

– Ну да, только после целого дня за рулем он устал, – объяснила Лорел. – Ему бы только поспать, больше он ни о чем не думает.

– Если вдуматься, странно, что он не хочет поговорить с Грейс, – сказала Анжела.

– Он наверняка хотел бы позвонить, – сказала Лорел. – Не знаю, почему он не звонит. Может, забывает. Только не думайте, пожалуйста, что ему до нас нет дела. Он ищет свою дорогу. А чтобы вдруг раз и все получилось, такого не бывает.

Билл окликнул ее. Она вспыхнула, сунула руки в карманы и заторопилась, чтобы догнать его.

– Где он? – спросил я. – Она вообще что-то знает?

– Не думаю, чтобы кто-то что-то знал, – ответила Анжела. – Так, чтобы точно – нет.

– Билл говорит, у Джеффа в Шотландии приятели, – сказал Отец, открывая багажник «Ленд Ровера».

– Ну и оставался бы там, – сказала Анжела. – А Лиз и Грейс пусть живут здесь своей жизнью. Видеть не могу, как эта сволочь разбивает им сердце.



Отец отпустил собак, и они немедленно рванули вперед, фыркая и обнюхивая скалы. Муха было устремилась вверх по тропе, но Отец позвал ее обратно и щелкнул по носу.

Он явно был на взводе, и я не могу порицать его за это. Старик, несмотря на то что с возрастом он все меньше бегал с собаками по горам, тем не менее, не передавал Отцу полностью ответственность за Загон. Ни один фермер в Эндландс, пасущий скот на холмах, не выпустит из рук Загон.

Как и все Пентекосты, Старик старался до конца понять, как управлять собаками и как благополучно провести всех до одной овец вниз по узкой дороге вдоль Фиенсдейльского ущелья и дальше через топи на ферму. По собственному опыту он, конечно, знал, что Отец, наблюдая за его действиями, усвоит лишь часть его умения и что, только действуя самостоятельно, можно приобрести знание. Но Загон пробуждал в Старике некий собственнический инстинкт, от которого он не мог полностью избавиться. Не думаю, что в нем говорило чувство превосходства, как и не было в нем и опасения, что Отец провалит Загон. Скорее ему не хотелось отказаться от борьбы с Вересковой пустошью. Поднимешься выше, и пустошь выглядит так, будто ничего не менялось в ней с тех пор, как отступили ледники, а при этом ни один день не бывает похож на другой, и уж тем более прошлогодний Загон на нынешний. В этом году может быть холодно и ясно, а в прошлом тучи нависли так низко, что, когда мы проходили через топь, почти невозможно было отличить твердую дорогу от болота, и мы чуть не потеряли нескольких маток.

Каждый год Старик – а до него его отец и отец его отца – узнавал немного больше о том, как течет вода, дует ветер, распространяется свет и плывут облака, учился понимать, как растет и расползается во все стороны болотный мох, постигал коварство торфяной поверхности, проникал в переплетение борозд, скрывавшихся под вереском. Крохотные достижения, но ему их хватало, чтобы, несмотря на возраст, он продолжал возвращаться на горные пастбища, вместо того чтобы оставаться на ферме и посиживать в тепле у очага.

– Пустошь у каждого своя, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Ты поймешь ее по-своему.

Та пустошь, которую он знал, умерла вместе с ним. Отцу придется найти собственную. Думаю, эта мысль потрясла его. Вряд ли он ожидал, что в пятьдесят четыре года будет чувствовать себя здесь как неопытный новичок.

&

Мы отправились цепочкой вверх, вдоль Фиенсдейльского ущелья, и не прошло иминуты, как собаки оказались уже далеко впереди. Когда Отец приказал им остановиться, из пастей у них валил пар.

– Зима-то на носу, – сказала следовавшая за ним Анжела, растирая руки. – Такие дела, Том.

Ночь впервые была по-настоящему осенняя, сырая, а уже утром мы проснулись и увидели, что окна на кухне покрылись звездочками инея. В воздухе по-прежнему ощущался ночной мороз, и в долине царил покой. Звуки доносились до слуха так, будто их источник был где-то поблизости: журчание воды в реке, шум деревьев в лесу, крики гусей на болотах. За последние несколько дней их стая разрослась, и скопления птиц заявляли о себе хором сиплых голосов. Они сотнями сбивались на островках камыша и травы, горбами торчавших из замерзшей воды.

И где-то здесь, под зеркальными пластинами льда, погребенный в черной тине, лежал фургон, в котором мальчишка приехал на ферму. Если сюда явится Дент, он может сколько угодно вглядываться в болото, но не обнаружит никаких следов.



Сюда, в ущелье, солнечный свет почти не попадал, и мы шли в густой тени. В это время года в глубокой впадине целый день темно. Температура упала еще на несколько градусов, и низвергающийся сверху водопад бил по камням с холодной четкостью, с шумом разбрызгивая водяную пыль.

Мы медленно продвигались вперед. Тропа в некоторых местах покрылась таким толстым слоем льда, что я порадовался, что у меня в руке посох. Благодаря этой прочной палке не только я чувствовал себя увереннее, но и Кэт, которая шла за мной медленными, неуверенными шагами.

В Энландс пастухи всегда сами мастерили себе посох. Зимой, когда снег не давал им выйти из дома, они готовили материал: зачищали сук падуба и варили рог, который надо было продержать в кипятке до такой степени мягкости, чтобы можно было согнуть его в крючок. Тот, что был у меня, сделали еще до Джо Пентекоста, и волнистая поверхность его ручки сгладилась после многих лет использования. Люди, которых я никогда не знал, тяжко работали, чтобы сохранить и передать Эндландс детям, которых они сами никогда не узнали. Этот посох служил доказательством их преданности своему делу. И тогда, весной, Старик просто защищал овец. Дело не в том, что он хотел причинить зло мальчишке-скотокраду, просто стадо принадлежало не только Старику. Оно принадлежало также Отцу, нам с Кэт, нашим детям и детям наших детей.

Вернуться в Саффолк означало бы переломить каждый посох через колено.

&

Все шли с разной скоростью. Возраст, скользкая поверхность, недостаток сна, похмелье, бронхит и дурные сны все вместе были тому причиной. Наша цепочка растягивалась, разрывалась, а через какое-то время мы снова собирались и шли вместе по одному или по двое, перегруппировываясь, когда крутой участок пути выравнивался. Всегда, сколько я помню, Анжела, не щадя себя, шла впереди по этой тропе, когда стадо гнали вниз. Теперь она, Лорел и Грейс отойдут друг от друга и будут следить, чтобы ни одна отбившаяся от стада овца не подошла близко к краю и не свалилась в пропасть. Грейс по-прежнему избегала смотреть на Кэт и держалась рядом с Лиз, без конца спрашивая, успеет ли папа приехать до того, как они разбудят Окаянного и возложат корону на барана.

– Я уверена, что он постарается, – отвечала Лиз.

– Я хочу рассказать ему о Дне Дьявола, – сказала Грейс. – Он ведь захочет все узнать.

Она покосилась в сторону Кэт и, убедившись, что та ее слышит, добавила:

– Мне придется показать ему голову.

– Нечего тут показывать, Грейс, – сказала Анжела. – Давай-ка иди и встань вместе с Лорел, а мама пусть поднимется наверх, к кряжу.

Лиз пошла вперед с Биллом и Отцом, мы с Кэт последовали за ними.

– Что Джефф подумает обо мне? – спросила Кэт.

– Пусть сначала появится.

– А если появится? – сказала Кэт. – Грейс тут же расскажет, что я вырвала у нее волосы.

– Если он действительно явится, – ответил я, – она в восторге все забудет.

– Ну, если не она, то Лиз точно расскажет, – сказала Кэт.

– Не волнуйся за нее, – сказал я. – Она переживет.

Но когда мы пришли к хребту, Лиз заняла свое место и принялась греть ноги на куче торфа. Она не взглянула на Кэт, когда мы проходили мимо нее, чтобы присоединиться к Отцу и Биллу.

Мягкого бурого нагорья, которое еще несколько дней назад пересекали мы с Отцом, когда выслеживали оленей, больше не было. Земля стала твердой, как железо, а небо как будто придавливало все вокруг своей тяжестью. Кэт, впервые оказавшись в пустошах, не могла оторвать взгляда от расстилавшейся перед ее глазами на много миль поверхности.

В морозном воздухе солнце высвечивало каменные вершины дальних хребтов, и огромная вересковая пустошь стала казаться совсем уже необъятной. Неудивительно, что даже Дьявол запросто мог здесь заблудиться.

Мне вспомнился голос, который мы с Отцом слышали тут два дня назад. Теперь я уже сомневался, что это вообще был голос. Мне стало казаться, что это маловероятно. Если кто-то заблудился здесь во время прогулки или поиска птиц, значит, человек зашел очень далеко вглубь пустоши, намного дальше, чем обычно заходят чужаки. А ветер мог снести звук в сторону на такое расстояние, что направление, откуда он доносился, могло вполне оказаться неверным. То ли это был крик овцы или птицы, то ли завывание ветра.

Внизу, в долине, не чувствовалось ни малейшего дуновения, но здесь, наверху, порывы ветра налетали один за другим, сдувая иней с травяных кочек, так что у собак начали слезиться глаза. На западном горизонте уже скапливались облака, и Билл походу постоянно оборачивался и смотрел на небо.

– Твое мнение, Том? – спросил он Отца.

– Мы будем давно внизу, когда дойдет до нас, – ответил Отец.

– Не скажи, – отозвался Билл. – Вспомни-ка прошлый год.

– Бывало и похуже, – сказал Отец.

47-й, 63-й, 75-й, 81-й, 82-й. Некоторые годы запомнились, потому что во время Загонов что-то потерялось или было повреждено. Достаточно взглянуть на карту – там можно найти все свидетельства происшедшего.

– И все же, – не унимался Билл, – думаю, нам не стоит тянуть кота за хвост.

– А что, с нами такое бывало? – поинтересовался Отец.

– Я просто говорю, – сказал Билл.

– Кэт нас не задержит, – сказал я. – Если ты ее имеешь в виду.

– Я знаю, что она не хочет задерживать нас, – сказал Билл, – но если работа непривычна…

– Ну, так дай ей какую-нибудь работу, – сказал я.

– Встань-ка сюда, – сказал Отец, взглянув мимо Кэт на Стену. – Следи, чтобы ни одна из овец здесь не пролезла.

Кэт, раскинув руки, как канатоходец, пробралась через вереск к широкому провалу между стенкой Джима и очередной грудой камней.

– Лучше бы она осталась на тропе, – высказался Билл.

– С ней все будет в порядке, – возразил я. – Ей нужно понять, что делать.

Билл взглянул на приближающиеся тучи и пошел вслед за Отцом и собаками.



Овцы разбрелись по всему пастбищу. Низкое солнце удлинило их тени, а когда они блеяли, из пасти у них вырывались облачка белого пара. Они щипали жесткую от инея траву и сухие стебельки вереска. Пустошь кормила их, сколько могла, но теперь наступила пора спускаться вниз. Большая часть маток отправится в овчарню на спаривание, но четырежды стриженные – старушки со стертыми зубами – пойдут на продажу. Здесь, на холмах, им уже не придется производить потомство, но фермеры с равнин, где больше места и мягче трава, могут продержать их еще пару сезонов. Родившихся весной барашков – сейчас уже крепких, с мощным крупом – отправят на бойню. А ярочек оставят еще на год – подрасти. Для спаривания нужно, чтобы у них созрела утроба.

Много лет подряд Загон проводили по одной и той же схеме: овец сгоняли к Стене – тем самым десяти ярдам, что заново отстроил Джим у подножия Седла Пострельщика, – и с боков приставляли по собаке. Таким образом, когда Мушкет и Муха перемещались вперед, овцы предположительно могли идти только одним путем. Трудность состояла в том, чтобы, во-первых, отгонять их от всех трещин и ям, а во-вторых, не дать им так напугаться, что они, не соображая, что весят-то немало, бросятся через проломы в стене на старую куропаточью пустошь.

Муха поначалу проявляла чрезмерное рвение, и Отцу пришлось прикрикнуть на нее, чтобы поумерить ее неистовство и заставить идти волчьей поступью, иначе овцы разбегутся еще до того, как мы начнем спускаться.

Мушкет, старший из них, превыше всего ставил послушание и поэтому реагировал на свистки и оклики, едва они раздавались. Он устремился наверх, к Седлу Пострельщика, петляя между кочками вереска, и погнал пасущихся там овец на равнину. Пока они ковыляли вниз (овцы всегда кажутся хромыми, когда торопятся), Мушкет отклонялся от курса, чтобы проверить, не попали ли в скрытые канавки и торфяные ямки матки с ягнятами, появившимися на свет одновременно с куропатками.

Остальные кормились у травяного перешейка, соединяющего два моховых болота. Отец послал меня в самый его конец с задачей согнать овец к Стене. Мушкета и Муху отправили на края болот, чтобы овцы не посмели даже и думать о том, чтобы рвануть в сторону и оказаться в болоте, так что их потом придется спасать. За все прошлые годы мы теряли овец именно таким образом: их затягивало в тину до того, как мы успевали пробежать пятьдесят ярдов, отделявших нас от них.



Мушкет держался рядом со мной, как велел ему Отец, но Муха слишком торопилась и убегала вперед. Слыша ее лай, передние овцы поворачивались и натыкались на тех, что были позади них. Отец резко свистнул, потом крикнул, и Муха умерила пыл, с угрюмым видом позволяя овцам под взмах моего посоха снова двинуться вперед.

Некоторые из них – отщепенки или бестолочи – попытались проскочить мимо меня, но я быстро переместился и, выставив посох горизонтально, как планку изгороди, заставил их вернуться в строй. С безумным видом они неуклюже развернулись и влились в стадо, гулко стуча копытцами по мерзлой земле.



Хотя теперь у нас не так много овец, загонять их – дело непростое.

Мы проработали примерно полчаса, отгоняя их от каждой ямы и удерживая рядом со Стеной. Кэт хлопала в ладоши, если овцы подходили слишком близко, но вообще ее присутствия было достаточно, чтобы заставить их развернуться и втиснуться между другими шерстистыми горбиками.

Пока собаки сдерживали сбившихся в одну кучу овец, Отец занялся подсчетом голов. Билл сделал то же самое. Потом пересчитали повторно, и наконец я посчитал их в третий раз.

– У меня получилась шестьдесят одна овца, – сказал Отец.

– То же самое и у меня, – отозвался Билл. – Джон, у тебя?

– Шестьдесят одна, – сказал я.

– То есть не все, – заключил Билл.

– Далеко не все, – подтвердил Отец.