– Обойдемся без эксцессов, – задумчиво повторила Влада. – Я правильно поняла, что, кроме собаки, вас дома никто не ждет?

Радецкий в очередной раз подивился, какие мелочи кажутся страшно важными женщинам. В ее ситуации было разумно хватать в охапку собаку и бежать как можно дальше от источника потенциальной опасности, но даже сейчас она думала о каких-то дурацких приличиях.

– Нет, меня никто не ждет, – терпеливо сказал он, – хотя бы по той простой причине, что я живу один. Все, это единственное, что вас волнует?

– Не единственное, – вздохнула она, но послушно пошла куда-то в глубь квартиры, где, как полагал Радецкий, находилась спальня.

Надо же, полтора часа назад он собирался познакомиться с ее спальней, но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Впрочем, в бога Радецкий не верил. Собралась Влада быстро, он даже удивился, потому что привык к тому, что жена всегда копалась, чем доводила его до изнеможения.

Самому ему, как в прошлом человеку военному, на сборы требовалось десять, максимум пятнадцать минут, и Владислава Громова уложилась в это же время, представ перед его очами в джинсах и уютной толстовке, с портпледом в руках, в котором, по всей вероятности, был упакован наряд на завтра, с небольшой дорожной сумкой, содержащей, видимо, всякие необходимые женщинам бутыльки и баночки, и очередной, теперь синей, сумкой дамской, в которую на глазах Радецкого деловито переложила свои разноцветные косметички.

– Так, еще корм и Бенины миски, – сказала она. – И я готова, Владимир Николаевич.

– Я впечатлен, – только и сказал он.

– Ну что вы, это только начало, – ответила Влада, и эти слова с намеком на кокетство давали понять, что она начинает отходить от испытанного ею при виде раненой домработницы шока. Уже хорошо.

Радецкий отобрал у нее сумку и портплед, на собаку она нацепила поводок, и та, уразумев, что они уходят из так напугавшего ее дома, перестала наконец трястись и скулить, а в нетерпении перебирала тонкими лапками, чтобы поскорее оказаться на улице.

– Так, Влада, я пойду первым, а потом вы, хорошо?

– Неужели вы думаете, что этот человек, кем бы они ни был, готов сегодня еще раз напасть? – удивилась она. – После той шумихи со светомузыкой, которую тут устроили «скорая» и полиция?

– Тут больше нет ни «скорой», ни полиции. Да и меня тут быть не должно. Это преступник вряд ли мог просчитать. И да, я считаю, что он может вернуться. Квартиру на сигнализацию не забудьте поставить.

– Разумеется, не забуду, – с достоинством в голосе сказала Влада.

Ее вещи Радецкий загрузил в багажник, сама она забралась на пассажирское сиденье, пристроив в ногах собаку. Пес теперь смотрел недоуменно, искренне не понимая, куда они едут, да еще и не в своем автомобиле.

– Может быть, заехать к ресторану, я заберу машину? – предложила Влада, когда он выехал за ворота. – Завтра с утра вам будет явно не до этого.

– Что мы будем делать завтра с утра, решим завтра с утра, – не терпящим возражений тоном ответил он. – Во-первых, ваши два коктейля никуда не выветрились за столь короткое время, равно как и адреналин в вашей крови. А во-вторых, я не собираюсь в половине одиннадцатого ночи следить за безопасностью двух машин на темной скользкой дороге. Поэтому сидите, пожалуйста, молча, если это возможно.

Дорога заняла полчаса, и за все это время Влада не проронила ни слова, как подозревал Радецкий, не потому, что обиделась, а потому, что на самом деле сильно устала от впечатлений сегодняшнего дня. Остановившись перед воротами, он набрал на телефоне комбинацию, открывающую их, а потом вторую, включающую свет на периметре участка и у дома. Хорошо, что снегопада нет, а то ворота пришлось бы откапывать, а тратить на это время совершенно не хочется.

– Приехали, – сказал он, заехав на участок и убедившись, что ворота с легким скрежетом закрываются за спиной, – вылезаем, Влада. Или вам помочь?

– Нет, спасибо, я сама. Задумалась что-то, – сказала она, нарушив неподвижность, которая начинала его пугать. – Я все пытаюсь понять, что именно у меня ищут, потому что мне все время кажется, что это связано с убийством в больнице, но не нахожу ответа.

– Надо перестать об этом думать, – мягко сообщил Радецкий, – по крайней мере до утра.

Достав из багажника ее вещи, Радецкий проводил Владу с собакой на поводке к дому, которым гордился. Тот был не очень большой, но функциональный и удобный, где все было продумано до последней мелочи. Когда он отпер дверь, навстречу выскочила радующаяся его приходу Фасолька, увидела незнакомку с собакой, села на попу, внимательно глядя на хозяина: мол, как это понимать?

– Привет, моя хорошая, – Радецкий присел, погладил шелковистую собачью голову, потрепал за ушами, – знакомься, это Влада и Беня. Они пока побудут у нас. Они свои. Поняла?

Фасолька покосилась на тревожно жавшегося к ногам хозяйки толстого мопса. Тот, судя по выражению морды, снова готовился то ли заскулить, то ли зарычать, не зная, похоже, какую линию поведения выбрать.

– Какая красивая, – зачарованно сказала Влада и подошла поближе, – можно погладить?

– Можно, – разрешил Радецкий. – Фасольке, как любой женщине, нравится, когда к ней подходят с лаской.

– Фасольке? Какое у тебя смешное имя.

– Ну, зовут ее Сильва Фелиция, так что имя у нас полностью подчеркивает, что мы практически королевских кровей, а Фасолька – это так, для своих.

– Это какая порода? – спросила Влада и погладила смирно сидящую собаку. Та начала постукивать хвостом, показывая, что не против. – На риджбека родезийского похожа, но вроде нет.

– Нет, – Радецкий засмеялся, видя ее удивленное лицо. Все лучше, чем растерянность и испуг, хотя, надо отдать этой женщине должное, испуганной она выглядела недолго. – Это венгерская выжла. Самая лучшая порода на свете.

У входной двери заворчал явно несогласный с таким определением мопс.

– Надо же, я о такой даже не слышала никогда, – призналась Влада, – очень красивая, и цвет такой, как мед. Даже нос.

– Фасолька, ты слышишь, Влада сказала, что ты красавица. Впрочем, ты сама это знаешь, потому что еще и умница. Все, проходите, хватит у дверей стоять. Влада, вы есть хотите?

Он прошел в глубь коридора, разделся у вешалки, обернулся. Его гостья по-прежнему стояла у дверей и все смотрела на Фасольку, выражение ее лица было странное.

– Что опять стряслось?

Она помотала головой, словно отгоняя непрошеные мысли.

– Нет, ничего. Совершенно ничего. Я вдруг позавидовала вашей собаке, потому что вы обращаетесь к ней на «ты».

Он усмехнулся чуть заметно, потому что при всей своей силе, кажущейся почти мужской, она была очень женщина, с присущей только женщинам ерундой, которой обычно бывали забиты их головы. Человека сегодня чудом не убили, а она завидует его собаке.

Видимо, она сама поняла, что сказала что-то лишнее, поэтому независимо добавила:

– А вы, как я погляжу, ценитель хорошей обуви.

Он опустил глаза вниз, на стоящие на коврике под вешалкой свои действительно щегольские ботинки фирмы «Ллойд».

– Да, я стараюсь покупать только эту обувь, – сказал Радецкий. – Когда-то, давным-давно, когда я был еще начинающим врачом, мы с женой в первый раз поехали за границу и там в каком-то магазинчике я обнаружил эти ботинки, и они ужасно мне понравились. Они были комфортные, красивые, их было приятно держать в руках, и мне ужасно хотелось их купить, вот только позволить я тогда себе их никак не мог. И дал себе слово, что когда-нибудь обязательно смогу и буду их носить.

– Никогда не слышала про такую фирму, – живо поддержала безопасную тему Влада. – Хотя я тоже люблю хорошую обувь. Предпочитаю испанскую.

– «Ллойд» – немецкая марка. Обувь у них всегда кожаная, причем используется кожа коров, телят и оленей, не свиная. И подкладка всегда тоже только натуральная. Вы не знаете, зачем мы говорим об этой ерунде?

Радецкий вернулся к двери, туда, где стояла Влада, наклонился и поцеловал ее в губы. Лишенные помады, они были похожи на лепестки пепельной розы, а еще нежные и податливые, отнюдь не сжимающиеся в упрямую линию, а открывающиеся навстречу поцелую.

Они оба не закрывали глаз, и Радецкий видел, что теперь они у Влады перепуганные, словно, не боясь охоты, которую вел на нее неведомый преступник, она страшилась того неведомого, к чему так стремилась в последние дни со всей своей неукротимой привычкой добиваться того, что хочется. Сейчас ей хотелось его, Владимира Радецкого, и она и была готова взять то, к чему рвалась, и боялась этого одновременно. Он ее понимал, потому что знал, что с ним нелегко справиться, практически невозможно.

Прервав поцелуй и отстранившись, он присел, отстегивая ее пса с поводка.

– Фасолька, веди в комнату, – приказал он своей собаке.

Она, и впрямь понимая человеческий язык, подошла к мопсу, ткнула его влажным носом в бок, лизнула в приплюснутую мордочку, словно здороваясь, пошла внутрь дома, периодически оглядываясь и приглашая гостя следовать за собой. Тот задрал голову, посмотрел на полуобморочную Владу и потрусил за Фасолькой, не оглядываясь.

Радецкий стащил с плеч Влады ее меховую шубку, расцепил пальцы, все еще сжимающие стильную сумку, поставил на стоящую у входа скамеечку. Снова присел, теперь расстегивая и стаскивая с ног ботинки, сжал в ладони узкую, очень аристократическую ступню, погладил ее большим пальцем. Влада вдруг охнула, схватилась за стену, чтобы не упасть.

– Что, щекотно? – спросил он, вставая.

– Нет, – не сказала, а скорее выдохнула она.

Взяв ее за руку, Радецкий дошел до вешалки, пристроил на нее шубку, повел Владу дальше, мимо гостиной, в которой, по-хорошему, нужно бы было разжечь камин, но тратить на это время категорически не хотелось. Камин требовался не для отопления, в доме и так было достаточно тепло, благодаря электрическим батареям, а для антуража. Соблазнять женщину при неровном свете пламени и треске поленьев – это красиво, это правильно. Вот только женщину, которую он держал за руку, не нужно было соблазнять, и спецэффекты на нее наверняка не действовали.

Поэтому без лишних разговоров он просто привел ее на второй этаж, в спальню, в которой было темно и лишь луна заглядывала в незашторенное окно, прокладывая дорожку к кровати.

– Раздевайся, – негромко сказал он, выпуская руку Влады.

Она послушно, словно под гипнозом, начала стаскивать через голову худи от спортивного костюма, затем под его пристальным взглядом сняла все остальное. Маленькая и хрупкая, она стояла совершенно обнаженной в мягком лунном свете, и это было так красиво, что Радецкий на мгновение перестал дышать.

– Ложись, – все так же односложно сказал он, сдергивая с кровати покрывало.

Она снова послушалась, и он вдруг подумал, что в том, как выполняет указания, почти команды эта не привыкшая подчиняться женщина, есть что-то завораживающее, фантастическое. Не снимая одежды, он опустился перед кроватью на колени, придвинул к себе словно ставшее невесомым тело, слегка подул, проверяя эффект. О да, эффект был.

– Почему вы не раздеваетесь? – спросила она сквозь стон. Вот ведь любопытная.

– Еще успею.

Это было последнее, что он сказал, и когда они оба, разумеется уже раздетые, пришли в себя, то оказалось, что часы показывают без двадцати час ночи. Влада сделала какое-то движение, словно собиралась встать, но он не дал ей этого сделать, подгреб под себя, для верности закинув поверх нее ногу, чтобы точно никуда не делась. Она пискнула, видимо под тяжестью его тела, и затихла, уткнувшись носом ему в грудь.

– Тяжело? Пить? Писать? – спросил он «врачебным» голосом.

– Нет. Мне идеально, – ответила она, ничуть не смутившись. – Слушайте, а вам говорили, что вы волшебный?

Он улыбнулся, и ее комплименту, и тому, что она действительно не могла без разрешения перейти на «ты» даже после занятий любовью. Ну да, он же не разрешал. Эту власть над ней терять не хотелось. Или иллюзию власти, кто ее разберет.

– Много раз, – ответил он, потому что отчего-то ему хотелось ее дразнить, и даже не видя, знал, что у нее огорченно вытянулось лицо, спрятанное у него на груди. Ревнивая. Это хорошо. Ревнивые никогда не бывают равнодушными. – Если честно, со счета я сбился довольно давно, а считать дальше уже не имело смысла.

– Ну да, такие таланты грех зарывать в землю, – сказала она независимо и отстранилась, насколько это было возможно в его объятиях. – Поздно уже, Владимир Николаевич. Вам завтра рано вставать.

– С учетом, что я не смогу оставить вас здесь без машины, нам завтра рано вставать, – сообщил он, выпуская ее из кольца рук и поднимаясь. – Хотя я готов запереть вас тут, потому что за этим забором с вами точно ничего не случится. Но вы ведь не согласитесь.

– Не соглашусь. У меня есть моя работа и моя жизнь, поэтому да, нам завтра рано вставать, хотя я и ненавижу это больше всего на свете.

– Странно, я был уверен, что вы жаворонок, – он стоял перед ней совершенно голый, нимало не смущаясь ее внимательного взгляда. В себе и своей неотразимости он точно был уверен. – Совы редко добиваются успеха в жизни. Во сколько же вы встаете?

– Если ничего не случается, то в девять, – призналась она.

Признаться, ей удалось его изумить.

– Н-да, пожалуй, я проявил садизм, когда назначил вам встречу на это время.

– Пожалуй, – согласилась она и встала с кровати. – В душ я могу сходить?

– Да, конечно, сейчас я покажу вам гостевую комнату, в ней есть своя ванная. Ваши вещи я туда отнесу.

В полумраке было не видно ее лицо, но, кажется, оно снова изменилось.

– Не обижайтесь, Влада, но я терпеть не могу спать с кем-то в одной кровати, – сказал он. – Не зря «графья» встречались лишь для того интересного, что мы только что провернули, а спали всю жизнь в разных спальнях. Вы как, согласны?

– Если свидание первое и уж тем более последнее, то остаться в одной кровати на ночь и все это время «держать лицо» и спину ровной, а эмоции под контролем, то пробки вылетят, – сказала она с холодком в голосе. – Так что за гостевую спальню искреннее спасибо. Но если вы спрашиваете в общем и целом, то периодически любой женщине хочется иногда засыпать и просыпаться в одной постели с мужчиной. Это вне логики. Это дурацкая романтика, и чтобы условная яблоня била в окно, и дождь стучал по подоконнику, и можно было кино вместе смотреть. Ну, и это другой уровень нежности. Другое качество секса. Вы не встречали?

Ага, она умела огрызаться и кусаться в ответ.

– Пошли спать, – сказал он, не собираясь отвечать на вопрос. – На сон осталось пять часов. А обходиться малым количеством сна тут умеют не все. Собаку можете забрать к себе, потому что ночью Фасолька караулить его не станет, она всегда спит у моей кровати.

– Другой уровень нежности, – пробормотала Влада еле слышно.

Ему показалось или она опять завидовала его собаке?

Утром, встав, как обычно, в шесть, приняв душ и побрившись, Радецкий спустился вниз, выпустил Фасольку во двор и начал готовить завтрак, прислушиваясь к тишине наверху. Варить кофе и делать тосты на двоих было чертовски непривычно. Он понятия не имел, сколько времени нужно его гостье, чтобы выйти из дома, но подозревал, что никак не меньше часа. С учетом того, что нужно было еще успеть доехать до ресторана, выезжать следовало не позже, чем в двадцать минут восьмого, то есть Владиславу Громову пора было будить. Почему-то ему не хотелось этого делать.

Правда, без десяти семь она сама спустилась вниз, причем одетая в деловой костюм, с подкрашенным лицом и уложенными волосами. То, что она наверняка не выспалась, было совершенно незаметно. Высший пилотаж. Следом цокал когтями ее смешной пес.

– Где ваша собака? – спросила Влада, не подозревая о произведенном впечатлении.

– Доброе утро, – улыбнулся Радецкий. Гостья нервничала, оттого и теряла хорошие манеры. – Я выпустил ее во двор, где у нее есть важные дела. Кстати, можете последовать моему примеру. Территория закрытая, так что с вашим псом ничего не случится. Или вы предпочитаете контролировать процессы отправлений его организма?

В ответ она прошла к входной двери и открыла ее, выпуская собаку.

– Гулять, Беня, – сказала она. – Сегодня ты делаешь это сам.

– У вас умная собака, – сказал Радецкий, когда она вернулась на кухню, и поставил на стол чашку кофе. – Пейте. Кофе я варю по-настоящему хорошо.

– У меня есть время на кофе?

– Вполне. Минут двадцать пять. Вот тосты, надеюсь, вы едите лосося и авокадо. Все остальное ищите в холодильнике. Он открыт, и в нем никто не кусается. Я пошел одеваться. Да, кстати, я позвонил в травматологическое отделение, ваша домработница пришла в себя, и ее жизни ничто не угрожает. У нее всего лишь сотрясение мозга.

– Когда вы успели, – спросила Влада, – еще же семи нет?

– В семь утра в больнице уже вовсю кипит жизнь, – назидательно сказал Радецкий. – И там точно отвечают на вопросы главврача, интересующегося состоянием пациентки, поэтому соответствующее сообщение я получил в половине седьмого. Если хотите, то я отвезу вас не к вашей машине, а прямиком в больницу, тогда вы сможете проведать вашу знакомую, а заодно узнать у нее, что случилось. Вам же хочется сделать это раньше, чем следователю? Кроме того, у нас будет на двадцать минут больше на завтрак и утренние сборы. Ну как вам такая идея?

На самом деле ему страшно не хотелось ее отпускать. Он был уверен, что в больнице она будет в безопасности, потому что намеревался за ней проследить. Куда она поедет, если заберет машину? На работу, где есть надежда, что за ней присмотрят сотрудники, или домой, чтобы оставить там собаку?

– Как я могу поехать в больницу с Беней? – удивилась Влада. – Конечно, я бы с радостью поговорила с Надеждой, но с собакой же не пускают.

– Со мной можно провести хоть слона на веревочке, – сообщил Радецкий. – А потом оставите ее в моем кабинете, дел-то.

– Если это удобно, то я, конечно, согласна. Я проведаю Надю, а потом вызову такси. Спасибо.

Когда одетый Радецкий спустился вниз, она уже вымыла посуду и покормила свою собаку, которую снова впустила в дом. Фасолька терпеливо сидела на крыльце в ожидании, пока он сделает то же самое. Насыпав корм, налив свежую воду и открыв дверь, он потрепал ее по голове.

– Хорошая собака. Жди, вечером приеду. Обещаю, что сегодня не так поздно, как вчера.

Ему показалось или Владислава Громова вздохнула? Подумать об этом не получилось, потому что зазвонил телефон. Необходим был срочный вылет санитарной авиации в один из отдаленных районов области, а Радецкий давно завел правило, что о таких вылетах из Центра медицины катастроф ему сообщали обязательно, хоть днем, хоть ночью.

Разговаривая, он дал знак выдвигаться, и они вышли из дома, дошли до машины, расселись и выехали со двора. Ворота закрылись за спиной, отрезая вчерашнюю ночь. Пожалуй, теперь, зная, какова эта женщина на ощупь и на вкус, как она двигается, дышит, стонет и целуется, он был не против повторить эту ночь еще раз. Вот только захочет ли она, особенно с учетом, что с утра он ее даже не поцеловал. Просто в голову не пришло.

А сейчас, кажется, было уже поздно, потому что она сидела на пассажирском сиденье очень прямо и неотрывно смотрела вперед, на дорогу, не удостаивая Владимира Радецкого даже взглядом. Ладно, с этим позже разберемся. Он с самого начала знал, что с ней точно не будет легко, вот и приходилось теперь терпеть перепады настроения невыспавшейся и, кажется, обиженной женщины. Что ж, он тоже предупреждал, что с ним непросто, поэтому ей придется либо принять его всего целиком, такого, какой есть, либо сдаться. Отчего-то он был уверен, что она не сдастся.

На больничной парковке Радецкий поздоровался с начмедом, заведующей терапевтическим отделением и еще парой-тройкой сотрудников, каждый из которых с интересом осмотрел вылезшую из машины Владу с собакой. Внутренне он усмехнулся, эта встреча гарантировала высококачественные слухи как минимум на день, а то и на неделю. Впрочем, на любые пересуды ему было наплевать. Влада же, похоже, и вовсе не думала о том, какое впечатление производит их совместное появление у больницы ранним утром.

– Сейчас мы пройдем в мой кабинет, оставим собаку в комнате отдыха, а потом отправимся проведывать вашу знакомую, – сказал он.

– Вместе?

Он пожал плечами.

– Я по утрам все равно выборочно обхожу отделения, поэтому не вижу препятствий сегодня начать с нейрохирургии. Или вы предпочитаете сначала зайти в неврологию, чтобы проведать нашего общего приятеля Костю Корнилова? Как думаете, у нас есть шанс успеть раньше господина Зимина?

Влада внимательно посмотрела на него.

– Зимин запретил нам это делать, тем более если Корнилов преступник, то наш визит может его вспугнуть.

– Еще раз, я обхожу отделения с полным на то правом. Нет ничего необычного или тревожного в том, что я появился на очередном этаже и зашел в палату своего приятеля, которого туда и устроил. Не думаете же вы, что я в лоб спрошу, не он ли убил старушку?

– Старушку-процентщицу, – задумчиво сказала Влада.

– Да уж, в этом случае очень точное определение.

– Соглашусь с тем, что в вашем визите в палату Корнилова нет ничего необычного, но мое появление там объяснить невозможно. По логике, я даже знать не должна, что Костя в больнице.

– Тогда давайте разделимся. Я пойду к Корнилову, а вы к своей домработнице. Я предупрежу, чтобы вас пропустили. Хорошо?

За разговором они дошли до кабинета Радецкого, секретарши еще не было, поэтому, переодевшись в больничный костюм, он прикрепил к ее компьютеру записку, что в комнате отдыха заперт симпатичный мопс. Комнатой отдыха второй в его владениях кабинет можно было называть с большой натяжкой, но там был шкаф, в котором хранилась сменная одежда, диван, на котором можно было переночевать, когда приходилось проводить ночи в больнице, и маленький холодильник, обычно пустой.

Владе он выдал халат, который она послушно натянула, накинув свою шубку сверху. Позвонив в отделение нейрохирургии с просьбой пропустить Владиславу Громову в палату к пациентке Надежде Верховцевой, он с легкой тревогой отпустил ее туда. Нейрохирургия располагалась в соседнем корпусе, и Радецкий сильно надеялся, что по дороге с Владой ничего не случится.

Тревога, поселившаяся где-то в районе солнечного сплетения, была ему несвойственна. Точнее, не так. Она всегда появлялась в преддверии серьезной опасности и никогда по пустякам. Путь по очищенной от снега дорожке между корпусами областной больницы в разгар дня точно не был опасным. Из одного здания в другое постоянно ходили люди, а въезд для сторонних машин был перекрыт шлагбаумом. Неоткуда было взяться тревоге, совершенно неоткуда, но тем не менее она почему-то сидела внутри, покусывая, как заведшаяся невесть откуда блоха.

Отгоняя эту блоху, Радецкий отправился к художнику Корнилову, в виновность которого внутренне не верил. Константин, или, как его звали в художественных кругах, Корень, человеком был мирным, да к тому же глубоко погруженным в мир искусства, который, как знал Радецкий, не мог быть совмещен с никаким насилием. Да и деньги в прямом смысле слова Корнилова не интересовали. Работы свои, очень самобытные, он, конечно, продавал, но мог и подарить в каком-то случайном порыве и без какого-либо намека на корысть.

Бизнес-процессами, связанными с продажей картин, рулила его жена, то ли третья, то ли четвертая по счету, Радецкий не помнил. Сама она, будучи писательницей и литературным критиком, тоже была не очень прагматична и ухватиста, но ее умение держать под контролем приступы необузданной щедрости мужа все-таки позволяло им не голодать и обеспечивало приемлемый уровень жизни.

Не мог Костя Корнилов убить ради денег, какими бы большими они ни были. И ради того, чтобы отомстить за обманутого отца, тоже не мог, потому что был крайне незлобив по натуре, принимая философски течение жизни и любые ее негативные проявления. Именно поэтому Радецкий шел к нему вопреки запрету Зимина. Корень мог что-то знать, и если к убийству был причастен кто-то из сотрудников больницы, то Радецкий предпочитал услышать про это первым.

Впрочем, эта надежда растаяла сразу, как только он переступил порог палаты, где лежал Корнилов. На стоящем у окна стуле с удобством расположился следователь Зимин, деловито заполняющий разложенные на подоконнике бумаги.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – сказал он. – И почему я не удивлен увидеть вас здесь в столь ранний час?

– Были уверены, что я приду?

– Убежден. И именно поэтому явился на полчаса раньше вас, хотя мой ранний подъем и не вызвал особого восторга у моей жены и тещи. У дочери очередные зубы режутся, так что ночью практически никто не спал.

– То есть вы уже успели поговорить? Костя, привет.

Корнилов был одним из немногих малознакомых людей, к которым Радецкий обращался на «ты» и по имени, просто так его звали все. Несмотря на то что был он примерно ровесником пятидесятичетырехлетнего Радецкого, он так и остался для всех Костей.

– Привет, док, – приветствовал тот Радецкого в ответ. – Поговорили, да. Только я так товарищу следаку и сказал, что вообще не при делах. Док, ты-то мне веришь, я надеюсь?

– Пожалуй, верю, – сознался Радецкий. – Но, Костя, ты же можешь что-то знать. Ну, о тех событиях двадцатилетней давности.

– О тех событиях-то конечно. Я, правда, тогда в Москве обитал. С первой своей женой. Она у меня дочерью генерала была, но к искусству тянулась всей душой. Мы с ней у ее родителей жили, в пятикомнатной квартире на Арбате. Представляешь, док?

Радецкий представлял, но сейчас эта часть корниловских воспоминаний была ему совсем неинтересна.

– Погоди, Костя, пусть лучше Михаил Евгеньевич расскажет, у него лучше получится, да и тебе второй раз не напрягаться.

Зимин покосился недовольно, но отложил ручку и начал рассказывать, видимо, понимая, что Радецкий все равно не отстанет.

В разгар скандала с продажей военных самолетов Константина Корнилова действительно не было в городе и проведывал он своих родителей нечасто. О том, что отец оказался втянут в не очень законную авантюру, из которой ему удалось выпутаться без особых потерь, но и без всяческого профита, он узнал, когда вся история была уже позади и родители на время уехали из города, отправившись погостить к родственникам под Белгород, откуда старший Корнилов был родом.

Константин отнесся к рассказу отца равнодушно. По его мнению, тот совершил глупость, за которую и был наказан самой жизнью и жадными подельниками. Имена этих самых подельников он никогда не спрашивал, о существовании где-то так и не поделенных денег не знал. Имя Ираиды Нежинской ни о чем ему не говорило, и в больнице ни с какими незнакомыми старушками он не встречался. О том, что здесь кого-то убили, он слышал, но особого интереса к сплетням не проявил, поскольку был уверен, что его это не касается.

В день, предшествующий убийству, то есть именно тогда, когда вернувшаяся из буфета Ираида Нежинская была сильно взволнована встречей с неизвестным человеком, про которого сказала своей приятельнице «надо попросить Юлю его привести», Корнилов на первый этаж не спускался и вообще из палаты не выходил. Из-за смены атмосферного давления он особенно плохо себя чувствовал и из-за сильнейшего головокружения не мог встать с кровати.

Этот факт Радецкому тут же подтвердили лечащий врач и медсестры, работавшие в отделении в тот день. Другими словами, Корнилов не врал, и Ираида Нежинская никак не могла его видеть. Ни с кем по фамилии Ветюков Корень тоже знаком не был. Вот и все, что удалось узнать у художника.

– Ладно, все понятно, – сказал Радецкий, когда Зимин перестал говорить, а Корнилов кивать в такт его словам, мол, все правильно. – На колу мочало, начинай сначала. Михаил Евгеньевич, я помню свое обещание поискать в больнице пациента Ветюкова. У меня в девять тридцать оперативка, дам задание заведующим отделениями. А пока пойду, если вы не против. Я иногда еще и работаю.

Перед тем как уйти, он зачем-то посмотрел в окно. Там, среди засыпанных снегом кустов, мелькала хрупкая фигурка в серой шубке, идущая по дорожке, аккуратно переступая ногами в изящных ботинках. Не к месту он вспомнил ракурс, в котором любовался этими ногами прошедшей ночью, и вздрогнул от реакции, которая была сейчас совсем не ко времени и не к месту.

Так, надо срочно подумать о чем-то другом. Например, о том, что владелица этих самых ног уже закончила разговор со своей домработницей и идет обратно. Наверное, ей будет неловко самой объяснять секретарше, что в комнате отдыха за его кабинетом сидит именно ее собака.

– Я пойду, – повторил он зачем-то.

– Да идите, я вас не держу, – с недоумением сказал Зимин. – За помощь в работе со списками пациентов спасибо. Я тут закончу и к вам зайду.

Часы показывали 8:40, а он еще в реанимации не был. Нельзя нарушать традиции, даже если один день ничего и не меняет. Заглянув в реанимацию и выслушав отчет заведующего, он вернулся в кабинет, собираясь, как всегда, перед первой встречей выпить кофе. Сегодня вместе с Владой. Однако она еще не вернулась, видимо, заглянув куда-то еще. Скорее всего, в гибридную операционную. В части контроля, пожалуй, она была Радецкому ровней.

Махнув рукой на кофе, который без нее было пить невкусно, он постоял минут десять, бездумно глядя в окно, в девять часов переговорил с приехавшим на встречу представителем фирмы-подрядчика, собирающейся принять участие в конкурсе на ремонт одного из отделений, и начал готовиться к планерке.

Постепенно кабинет наполнялся людьми, поэтому он предупредил секретаршу, что, когда появится Владислава Громова, ее нужно проводить в комнату отдыха, имевшую второй вход прямо из коридора, обычно запертый, вернулся за свой стол и начал приветствовать коллег, рассаживающихся по своим местам.

Ближайший час все его мысли были заняты только рабочими процессами, поскольку концентрироваться на важном и не отвлекаться на постороннее Радецкий умел, как никто другой. За все шестьдесят минут он ни разу не вспомнил о Владе, которой полагалось сидеть за стеной вместе со своей собакой. Оба вели себя тихо, замечательное качество, хоть для женщин, хоть для собак.

Когда планерка закончилась и даже задержавшиеся по частным вопросам коллеги покинули кабинет, он поспешил выпустить Владу и собаку из пусть добровольного, но все-таки заточения. Однако там был только Беня, нагло спавший в кожаном кресле и приподнявший голову при появлении Радецкого.

– И куда ушла твоя хозяйка? – спросил он собаку, которая тут же перевернулась на спину, подставляя гладкое розовое пузико, чтобы его погладили. – Проверять, как бетон заливают? Так вроде не женское это дело.

Беня сопел, активно виляя обрубком хвоста.

– Ладно, жди дальше, – велел Радецкий, – будешь хорошо себя вести, придумаю тебе какую-нибудь столовскую котлету.

Закрыв дверь, чтобы пес не вздумал сбежать, отвечай за него потом, он вышел в приемную, где уже толпились работники бухгалтерии, ибо следующей в графике значилась финансовая планерка.

– Владислава Игоревна сказала, куда пошла? – спросил он у Анечки.

– Владислава Игоревна? – удивилась та. – А, да. Вы меня предупреждали, что я должна ее провести в комнату отдыха, но она не приходила.

Радецкий почувствовал, как камнем рухнуло куда-то вниз сердце. Тревога, от которой он так легкомысленно отмахнулся, вернулась, став более острой, тянущей.

– Как не приходила? – спросил он, понимая, что секретарша не может этого знать. – Я своими глазами в окно видел, как она шла ко входу, и было это полтора часа назад.

– Ну, значит, зашла куда-то, – равнодушно пожала плечами Анечка. – К Олегу Павловичу, например, или в контрактный отдел, или в гибридную операционную. Или вообще уехала.

Вообще-то секретарша была совершенно права. Его кабинет был не единственным местом, где могла находиться Влада, у которой в больнице имелись и свои дела. Да и про ежедневную планерку он ей говорил, могла решить не мешать. И уехать тоже могла. Вызвать такси и уехать. Решить забрать своего пса позже, вернувшись за ним уже на собственной машине. Достав телефон, Радецкий быстро набрал ее номер. Длинные гудки были ему ответом. Машинально он насчитал семь таких гудков, после которых механический голос сообщил, что абонент не отвечает.

Радецкий набрал номер еще раз, и еще, и еще. Видимо, его лицо отражало всю гамму испытываемых чувств, потому что окружающие смотрели на него как-то странно. Впрочем, что думают о нем подчиненные, Радецкого сейчас волновало еще меньше, чем всегда. Самым главным сейчас был тот неоспоримый факт, что Владислава Громова пропала.

Дурак, идиот, как опрометчиво он был уверен в том, что в его больнице ей ничто не угрожает. Никогда до этого момента он не был знаком с паникой. Внезапно вспомнилось, как осуждающе он смотрел на раздавленного ею Королева, с превосходством считая, что сам не способен проявить слабость. Чушь. Ерунда. Не стыдно бояться за того, кто тебе действительно дорог.

«На расстоянии вытянутой руки», – вспомнилось вдруг ему. Эта женщина теперь всегда будет рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но для этого нужно ее найти. Живой.

* * *

Надежду Влада обнаружила бледной и с перевязанной головой, но полусидящей на кровати с электрическим приводом с тарелкой овсяной каши в руках.

«Раз ест, значит, точно не при смерти», – с облегчением подумала Влада, зайдя в двухместную палату. Девушка с соседней кровати смотрела на нее с испугом, который, впрочем, почти сразу прошел.

– Извините, я все боюсь, что это мой муж. Он меня так избил в этот раз, что до больницы, – сказала она. – Вы из полиции или из кризисного центра для женщин?

Влада не успела ответить.

– Это ко мне, – сказала Надежда и поставила тарелку на тумбочку. – Здравствуйте, Владислава Игоревна.

– Надь, прости меня, – покаянно сказала Влада и подошла поближе, села на край постели.

– Вас-то за что?

– Если бы не я, то ты вчера вечером не пошла бы гулять с Беней и ничего этого не случилось бы. Точнее, по голове получила бы я, а не ты.

– Глупости говорите, – сказала Надежда. – Мне, конечно, не повезло, но вы в этом не виноваты.

– Что случилось-то, Надь?

– Так я пришла, как мы договаривались, открыла дверь, квартиру с сигнализации сняла, шлейку на собаку надела, дверь заперла и пошла себе на улицу. Гуляли мы недолго, минут двадцать. Беня как все дела сделал, так я в сторону дома двинулась, чего зря время терять. Думала, приду, покормлю его да вам позвоню, что дело сделано, но не успела. В квартиру зашла, сначала ничего плохого не заподозрила, я ж свет в коридоре включенным оставила, когда уходила. Вот я зашла, шлейку сняла, даже куртку снимать не стала, корм же насыпать недолго, только ботинки сняла, чтобы не наследить, дошла до входа в кухню, и тут оттуда тень какая-то метнулась, потом удар, и все, больше ничего не помню. Очнулась уже в машине «скорой помощи».

Лицо ее болезненно искривилось, она подняла руку и потрогала повязку на голове, словно снова возвращаясь в ужас вчерашнего вечера. Владе было так ее жалко, что даже дышать стало трудно.

– Надюша, а ты его видела, этого человека? – спросила она.

– Нет, – ответила Надежда. – Он откуда-то сбоку выскочил, я и не рассмотрела.

– Он? То есть это был мужчина?

Надежда на мгновение задумалась.

– Я на сто процентов, конечно, не могу быть уверена, потому что, правда, совсем не успела ничего разглядеть. Но скорее мужчина. По общему абрису тени, так сказать. Хотя женщины тоже разные бывают. Владислава Игоревна, а чего он хотел-то? Квартиру обокрасть?

– Нет, – покачала головой Влада. – Ничего не пропало, Надь. Он забрал только одну мою сумку, такой черный рюкзак, знаешь?

– Ой, – Надежда коротко вскрикнула и тут же на мгновение зажала себе ладошкой рот, – Владиславочка Игоревна, вы простите меня, я ведь позабыла вам сказать. Честно-честно, хотела, да позабыла, я не специально, не потому, что скрыть хотела.

Влада в недоумении смотрела на нее.

– Ты о чем сейчас, Надь?

– Да о рюкзачке вашем, о чем еще. Его этот злыдень не забирал, нет. Его я унесла, в пятницу еще.

– Ты унесла? Зачем?

– Так в химчистку для сумок. Вы, уходя на работу, рюкзак в прихожей на банкетке оставили, а я неловко пятилась, когда пол мыла, задела и уронила в ведро. А вода-то с химикатами была. Я сумку-то высушила сразу, а на ней разводы остались, вот я и унесла в ту чистку, в которую вы все свои сумки сдаете. Побоялась мыть и тереть, чтобы не испортить. Сказать-то хотела, да позабыла. Вы уж простите.

– Да ладно тебе, чего извиняться из-за такой ерунды, – машинально сказала Влада.

Мозг ее работал как бешеный. Итак, в пятницу днем домработница унесла ее рюкзак из дома и сдала в химчистку. Не найдя днем в офисе и вечером в ресторане в ее сумке того, что он искал, преступник проник к Владе в квартиру, пока она гуляла с собакой, потому что знал, что накануне она ходила на работу с другой сумкой. В четверг она была в больнице и в офисе, значит, злоумышленник мог видеть ее только в этих двух местах. Впрочем, это и раньше было понятно.

Забравшись в дом, он поискал рюкзак там, где он мог быть, то есть в прихожей, в том числе в шкафу, который Влада, придя с прогулки, обнаружила открытым, а также в гардеробной, где хранились все ее сумки. Получается, он знал, где она все хранит? Бывал в ее доме раньше? Хотя что за чушь. Того времени, которое она провела на улице, было вполне достаточно, чтобы обойти всю квартиру. Рюкзак вещь довольно крупная, заметить его легко, лежи он в кухне, гостиной или спальне.

Вот только рюкзака в доме не было. Он не мог снова попасть внутрь в отсутствие Влады или ночью, потому что она все время включала сигнализацию. Он мог только подкараулить возвращающуюся домой Владу, чтобы ворваться в квартиру вместе с ней.

Она представила, как это могло произойти и каковы в таком случае были ее личные перспективы выжить, и почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине. Попав в ее жилище в тот момент, когда она возвращается с прогулки, он должен был обязательно ее убить. Наверное, решиться на убийство было не так просто, поэтому преступник и выжидал пару дней – набирался смелости. Господи, какое же счастье, что в этот вечер она приняла приглашение Радецкого и пошла в ресторан.

Надежду он не убил по чистой случайности, а может быть, потому, что уже успел обыскать квартиру, пока та гуляла с собакой, и убедиться, что рюкзака здесь по-прежнему нет. Все, что ему было нужно, это уйти неузнанным, а для этого можно было бить не так сильно, не до смерти. В этот момент рассуждений Владу сильно затошнило. Так сильно, что пришлось начать дышать открытым ртом, глубоко и ровно, загоняя внутрь неизвестно откуда взявшуюся дурноту.

– Надя, а где сейчас рюкзак? – спросила она домработницу, наблюдавшую за ней с легкой тревогой.

Ну да, на ее памяти хозяйка никогда не выказывала подобной слабости.

– Так в чистке, обещали в четверг отдать, сегодня то есть. Но я ж сегодня не заберу.

– Не заберешь, – задумчиво сказала Влада.

Она по-прежнему понятия не имела, что такого ценного могло лежать в ее рюкзаке. Она ничего туда не прятала, а все содержимое, распиханное по косметичкам, исправно перекладывала по другим сумкам. Неожиданная мысль вдруг пришла ей в голову.

– Надя, а ты, когда рюкзак в химчистку сдавала, отделения все проверила?

– Обижаете, Владислава Игоревна, – сказала Надежда. – Конечно, проверила. Я хоть и знаю вашу привычку россыпью в сумки ничего не кидать, но и на старуху бывает проруха. Кстати, так и вышло. У вас там в одном из карманчиков карточка лежала, так я ее достала, вы не думайте.

Карточка? Какая еще карточка? Влада понятия не имела ни о каких карточках, кроме кредитных, которые лежали у нее в кошельке. Привычки рассовывать банковские карты по карманам сумок у нее не было никогда.

– Понятия не имею, о чем ты, – сказала она искренне. – Она сейчас-то где, карточка эта?

– В кармане пуховика моего. Я ж ее уже в самой химчистке нашла, в карман сунула. А пуховик тут, в больнице. Когда меня в приемном покое принимали, верхнюю одежду и обувь куда-то унесли. На хранение.

Пуховик Надежды был Владе хорошо знаком. Вообще-то это был ее пуховик, купленный пару лет назад и отправленный в отставку, когда в этом году она купила свое модное дутое пальто. С ее любовью к новой одежде старая уже не лезла ни в какие шкафы, заваливать гардеробную ненужным хламом Влада считала неправильным, а потому раздавала все, что не носила, легко и без жалости. Вот и пуховик, синий, с искрой, отдала Надежде и улыбалась, видя, что та радуется дорогой обновке, как ребенок.

Если попросить Владимира Радецкого, то, наверное, в камеру хранения можно попасть. А уж там она легко опознает пуховик и сможет, с разрешения Надежды, разумеется, порыться в его карманах. Надо же понимать, что это за карточка такая. Разрешение Надя, конечно, тут же дала, и Влада встала, собираясь прощаться.

– Ты напиши мне сообщение, что тебе купить и принести, – сказала она. – Я либо сегодня к вечеру заеду, либо завтра. Хорошо?

– Да не надо мне ничего. Вы если свою карточку в моем пуховике будете искать, то и мою банковскую тоже прихватите. Тогда можно будет все необходимое в главном корпусе в ларьке купить. Вон, Лена туда ходит, – она кивнула в сторону побитой мужем соседки и тут же снова скривилась, видимо, движения головы давались ей с трудом.

– Ладно, карточку я раздобуду, денег на нее положу, – согласилась Влада. – Надя, ты поправляйся поскорее и еще раз прости меня, что так получилось.

– Да нормально все, Владислава Игоревна, – заверила ее домработница.

Выйдя в коридор и бредя к лестнице, Влада вдруг нос к носу столкнулась с Павлом Беловым. Ее главный инженер, одетый в белый халат, шел по коридору, неся в руках бутылку водки «Русский стандарт».

– Ты чего тут делаешь? – удивленно спросила она.

Впрочем, Павел удивился не меньше.

– А вы? – ответил он вопросом на вопрос. – Я-то к заведующему отделением приходил, он просил меня на одном приборе программу перепрошить, висла она у них что-то. Я домой забрал, пару дней мараковал, но получилось, вот, пришел устанавливать, в ответ получил благодарность натурой, – и Белов потряс перед ее лицом бутылкой водки.

– А я знакомую проведывала, – сказала Влада, не вдаваясь в детали. – У нас там бетонирование-то как, идет?

– Да, ребята давно уже закончили. Сохнет все. Бог даст, во вторник-среду начнем монтаж. Вы бы зашли, посмотрели, что и как.

– Обязательно зайду, Паша, – сказала она. – Сейчас с главврачом переговорю и спущусь. Хорошо?

Он не успел ответить, потому что к ним подошла немолодая женщина с нервным, уставшим лицом.

– Доктор, – сказала она, обращаясь к Павлу, – вы не подскажете, с кем мне по поводу мужа переговорить? У него операция вчера была. Поляков его фамилия.

– Простите, я не врач, – сказал Белов. – Но ординаторская вон туда по коридору, вам там обязательно помогут.

– Да как же не врач, если в белом халате? – всплеснула руками женщина и быстро пошла в указанном направлении.

– Вот что за люди, если в белом халате, так обязательно врач, – усмехнулся Павел. – Такое чувство, что, надевая его, я сливаюсь с окружающей средой. Как полярная сова в Арктике.

– Ладно, сова. Я пошла, а то у главного врача оперативка начнется. Ты со мной?

– Вы идите, а я догоню, – сказал Белов. – Мне, извините, в туалет бы надо. Отравился вчера чем-то, всю ночь маялся, и сейчас еще не отпустило.

Распрощавшись с Беловым и пообещав зайти, Влада вышла из нейрохирургического корпуса и по дорожке, ведущей в основной многоэтажный корпус, двинулась туда, раздумывая, как ей теперь поступить. На часах было 8:40. Она вдруг подумала о том, что Радецкий сейчас в реанимации, а потом будет пить кофе. Он был «человек-график», и ей это нравилось, потому что она сама была такой же и не терпела сбоев в расписании, ибо из-за них начинался хаос, опасный для бизнеса, да и вообще для жизни.

Исходя из того, что мужчина, с которым она провела ночь, точнее, не ночь, а несколько часов, после чего была с позором изгнана из его спальни, предпочитал «плановое ведение хозяйства», было понятно, что пока он не расквитается со всеми своими оперативками и совещаниями, вряд ли поможет ей попасть в камеру хранения и достать непонятную карточку.

Что ж, придется подождать. Пожалуй, сейчас она действительно зайдет на объект, чтобы посмотреть, как там идут дела, дождется возвращения Белова, чтобы обсудить с ним планы на сегодня-завтра, а за это время, глядишь, и оперативка закончится, после чего можно будет предстать пред очи Владимира-свет Николаевича.

Эта перспектива ее и радовала, и пугала одновременно. Радовала потому, что за тот неполный час, что Влада не видела Радецкого, она уже начала по нему скучать. Пугала потому, что она никак не могла осознать, что именно произошло между ними этой ночью. С одной стороны, этот мужчина вчера увез ее к себе, подальше от опасности, то есть фактически принял на себя ответственность за ее жизнь. С другой – он отправил ее спать в гостевую комнату так холодно, словно перед этим и не вытворял с ее телом такое, от чего ее до сих пор при малейшем воспоминании пробивало молнией. То ли свой, то ли чужой. То ли страстный, то ли холодный. То ли заинтересованный, то ли полностью отстраненный. Она никак не могла решить, и это напрягало, сбивало с толку.

«Я подумаю об этом чуть позже, – сказала себе Влада в традициях Скарлетт О’Хара из «Унесенных ветром». – Сейчас мне надо разобраться с преследованием, которому я, несомненно, подвергаюсь. А потом, когда я буду в безопасности, то сяду и подумаю, что мне делать с Владимиром Радецким. Потому что главная опасность для меня, похоже, исходит от него. И вовсе не в физическом плане. К сожалению, шрамы в душе заживают дольше, чем сотрясение мозга».

Именно из-за внутреннего смятения она и не шла сейчас в кабинет к Радецкому, где осталась ее собака. Она могла успеть до оперативки, но тянула время из-за бушевавших в ней эмоций. Боялась, что просто не справится, выплеснет их наружу, устроит дурацкий бабский скандал, каких она всю жизнь терпеть не могла и никогда себе не позволяла.

Поэтому, войдя в главный корпус, Влада не поднялась на второй этаж, а по первому прошла в то крыло, где должна была быть развернута гибридная операционная, которой, она не сомневалась, предстояло стать главной ее гордостью. Таких масштабных проектов «Мед-Систем» еще никогда не реализовывал.

Отдельных поставок медицинского оборудования, пусть очень сложного и ультрасовременного, за ее плечами было уже несколько сотен, но разворачивание и настройка высокотехнологичного комплекса, представляющего собой комбинацию традиционно необходимого оборудования для проведения открытых и лапароскопических операций с ангиографическими системами, рентгеновскими установками, КТ, МРТ, УЗИ-системами, системами видеонавигации, были принципиально иной задачей.

А если добавить, что все оборудование еще придется интегрировать друг с другом и настроить контроль единой системой управления, то правда есть чем гордиться. То есть, разумеется, будет, когда они с Пашей Беловым выполнят всю работу.

Думать об оборудовании было спокойнее, чем о Владимире Радецком, поэтому, позволяя рабочим мыслям располагаться в своей голове, Влада дошла до нужных ей помещений, заглянула туда, где был залит правильный бетон. Да, все было сделано. Еще не просохшее основание, переделанное ее ребятами в соответствии с требуемыми стандартами, темнело в утреннем полумраке помещения.

День сегодня не был солнечным, нависшее небо грозило разродиться обильным снегопадом, обещанным синоптиками, а потому давило как на землю, так и на голову, становившуюся тяжелой. Ну да, она же еще и не выспалась. И если лечь в половине второго для Влады было нормой, то встать в шесть утра – точно нет.

Закрыв дверь в основной зал, она прошла в бытовку. Скинув шубку и пристроив на подоконник сумку, в ожидании Белова, явно задерживающегося в туалете, она прошлась по другим кабинетам, где уже были аккуратно сложены коробки. Разумеется, все помещения были заперты, но связка ключей у Влады была.

Как владелица фирмы, которой до момента оплаты больницей принадлежало все это дорогостоящее оборудование, она, разумеется, имела доступ во все помещения. Тихомиров пытался отдать «Мед-Систем» только один комплект ключей, но Влада категорически отвергла такую возможность. Конечно, за объект отвечал Белов, но с ним могло случиться что угодно. Вон, понос, к примеру. А работы на объекте не должны зависеть от благополучия одного человека.

Все оборудование было на месте. Аккуратно составленные коробки запечатаны. Даже документация из них, включая пароли для подключения к удаленным серверам, еще находилась внутри. Какое-то смутное воспоминание мелькнуло у нее в голове. Совсем недавно она уже думала про пароли в связи с оборудованием, и было это именно здесь, в этих помещениях. Когда? Почему?

Она вдруг вспомнила, как в прошлый четверг, да, ровно неделю назад, пришла сюда с Олегом Тихомировым. Он куда-то отошел, а она заметила, что между вот этими самыми ящиками что-то блестит. Точно, это была карточка с латинскими буквами и цифрами, и Влада, не зная, откуда она здесь взялась, решила, что из какой-то коробки при переноске выпал код доступа. Она еще собиралась сразу отдать ее Белову, но того не было рядом, и Влада просто сунула карточку в сумку.

Стоп. Она сунула карточку в кармашек своего черного рюкзака, с которым была в тот день. Того самого, который Надежда сдала в химчистку, достав карточку и засунув ее в карман своего пуховика. Так что же получается, именно ее ищет неведомый преступник? Тогда кто это может быть?

У Влады внезапно подкосились ноги, поэтому она аккуратно примостилась на одной из коробок с оборудованием. Авось выдержит, не на пол же садиться. В прошлый четверг здесь, кроме нее, были Тихомиров, Белов, а еще целая куча Пашиных подчиненных, рабочих, которые разгружали коробки. Однако рабочих можно, пожалуй, вывести за скобки, они тут ни при чем. Получается, карточку искали Тихомиров или Белов. Но Белову это было не нужно, поскольку Влада в любом случае отдала бы свою находку именно ему.

Влада прикрыла глаза, вызывая в памяти образ зеленого ламинированного прямоугольника, который держала в руках пару секунд. Что такого могло на нем быть, чтобы так истово его искать? Буквы и цифры. Цифры и буквы. Код доступа. К чему? Вспышка, озарившая ее мозг, была внезапной и такой яркой, что ушам и глазам моментально стало горячо.

Радецкий, со слов Инны Полянской, рассказывал ей, что после махинации с продажей самолетов Нежинский, отвечающий за финансовую сторону дела, перевел деньги со счетов своей фирмы в какой-то банк, кажется швейцарский. Влада читала, что доступ к счетам в таком банке осуществлялся с помощью кода, и карточка с ним вполне могла все эти годы храниться у Ираиды Нежинской, жены бизнесмена.

Старушка приехала в город, чтобы «восстановить справедливость». Если она хотела, пусть с опозданием, рассчитаться с подельниками своего мужа, одним или несколькими, то явно привезла с собой не сумку, набитую наличными. С собой у нее вполне могла быть пластиковая карточка с необходимым кодом, и именно ее хотел отобрать у нее преступник.

Они с Радецким решили, что это мог быть сын прокурора Сергея Ветюкова, двадцать лет назад уже попробовавший вернуть причитающееся своему отцу с помощью преступления. Однако с чего они сделали такой вывод? Почему человеком, пытавшим Нежинских, не мог быть сын их друзей Тихомировых?

В первый раз у него не вышло, потому что Нежинские смогли нажать кнопку тревоги. И да, после смерти мужа Нежинская не стала сдавать нелюдя полиции, скорее всего из-за хорошего отношения к его матери. Возможно, ее молчание было гарантией того, что деньги больше никто не будет искать. Много лет так и было, но приехавшая в город Нежинская сказала, что хочет восстановить справедливость.

Она могла иметь в виду сыновей Корнилова и Ветюкова. То, что она собиралась помочь Тихомирову, известно только с его слов, больше ни от кого. Почему ночью Нежинской стало плохо? Не потому ли, что Тихомиров снова заявился к ней с угрозами? Он был вынужден отправить ее в больницу и здесь пришел в палату, чтобы все-таки узнать судьбу денег. Скорее всего, старушка испугалась и отдала карточку, вот только он все равно ее убил, чтобы во второй раз не оставлять в живых свидетельницу своих преступлений.

Так. Хорошо. Пока все сходится. Но что было дальше? А дальше преступнику нужно было незамеченным покинуть отделение кардиохирургии и вернуться к обычной жизни, чтобы никто ничего не заподозрил. Он спустился с пятого этажа на лифте, встретил Владу, вместе с ней пришел в гибридную операционную, хотя спешил к себе в кабинет и был вовсе не рад, что она его задержала. Когда они спустились на первый этаж, он нечаянно выронил карточку и, видимо, видел, как Влада ее подняла и сунула в сумку. И после этого объявил охоту, сначала на сумку, а потом и на саму Владу.

Рассказывая им с Радецким свою версию, Тихомиров даже не отрицал, что был у Нежинской в палате, просто интерпретировал события так, как ему выгодно. И это именно он обыскал ее сумку в ресторане, он был в офисе, чтобы выкрасть ключи, он дважды обыскал ее квартиру в поисках черного рюкзака, он ударил Надю по голове. И он не остановится, пока не найдет то, что ищет.

Так, наплевать на все на свете оперативки, нужно бежать к Радецкому, чтобы рассказать о карточке, забрать ее из камеры хранения и срочно звонить Зимину. Мерзавца Олега нужно задержать. Вскочив с коробки, Влада почти бегом отправилась обратно в подсобку, где оставила свои вещи. Зайдя туда, она обнаружила внутри Павла Белова и не сразу поняла, что именно он делает. А когда поняла, то на мгновение перестала дышать. Стоя у подоконника, главный инженер «Мед-Систем» рылся в оставленной ею сумке.

– Паша, – слабым голосом сказала Влада, и, заслышав ее голос, он вздрогнул, повернулся, спрятав сумку за спиной, но тут же поставил ее обратно на подоконник, понимая, что отпираться бессмысленно. – Ты что ищешь, Паша?

– Владислава Игоревна? Вы же знаете, что я ищу. Не могли не догадаться, вы же умная. Куда вы ее дели?

– Ты про карточку с кодами доступа к банковской ячейке, в которой хранится четырнадцать миллионов долларов? – уточнила Влада.

Почему-то ей совсем не было страшно. Вот просто ни капельки. Где-то над ее головой, всего на один этаж выше, ходил, дышал, разговаривал Владимир Радецкий, и только это имело смысл и значение.

– Догадалась. Причем обо всем, – протянул Белов. – Какая же вы умная и хитрая сука, Владислава Игоревна.

– Какая есть, – Влада пожала плечами. – А ты к этим миллионам с какого бока, Паша? Ты-то откуда про них узнал? И про Нежинскую тоже.

– Не-ет, – протянул Паша, – не все вы, оказывается, знаете, не все. Я, так и быть, удовлетворю ваше любопытство, но только после того, как вы мне скажете, где карточка. Где она?

– То есть это ты ее потерял, а не Тихомиров. Я-то на него грешила, а он, значит, правду говорил, что пришел в палату к Нежинской, когда она была уже мертвая.

– Где карточка?

– Ты ее не достанешь, Паша.

Он вдруг оскалился как волк. Это было неприятно и страшно, и Влада мимоходом подумала, что совсем ничего, оказывается, не знает про своего главного инженера, которого когда-то перекупила у конкурентов за баснословную сумму. Почему тогда ее не царапнуло, что он так легко продался?

– Достану. Вы мне поможете. Вы же всегда находите выход из самых неразрешимых ситуаций, правда, Владислава Игоревна?

Он метнулся к ней, поднимая руку, и Влада запоздало поняла, что бежать отсюда нужно было гораздо раньше. Бежать, спасаться, а не задавать дурацких, никому не нужных вопросов. Туда, на второй этаж, где ее наверняка уже потерял самый лучший человек на свете. С этими последними словами было связано какое-то стихотворение, но Влада не успела вспомнить какое, потому что подскочивший Белов ударил ее по голове. Последним, что она заметила, был кастет на его правой руке.

«Вот чем он Надю», – успела подумать она и начала падать куда-то в бездонный черный колодец.

Когда она пришла в себя, то обнаружила, что сидит на стуле в той самой дальней комнате, в которой хранились коробки с основным оборудованием. Ноги и руки оказались примотанными к ножкам и спинке стула широким скотчем, им же ей залепили и рот. В комнате она была одна, поэтому сразу начала дергаться, пытаясь понять, насколько крепко связана. Крепко, не вырваться. Ее сумка и шубка валялись в углу. Влада попыталась закричать, но лишь замычала.

Итак, попробуем оценить ситуацию. Напавший на нее Паша Белов уволок ее в самую дальнюю комнату будущего ультрасовременного оперблока, надежно связал и лишил возможности кричать. Зачем? Ответ напрашивался сам собой и давал некоторую отсрочку как от возможных мук, так и от смерти.

В разгар дня Белов ничего не может с ней сделать. Они на первом этаже крупной больницы, недалеко люди, а значит, ни пытать Владу, чтобы выяснить судьбу карточки с банковским кодом, ни вытащить ее отсюда, чтобы перевезти в более тихое место, у него не получится. Мерзавцу нужно дождаться ночи. До этого времени Владимир Радецкий точно ее хватится, хотя бы потому, что начнет удивляться, что Влада не приходит за своей собакой. Когда он поймет, что она пропала? Скорее всего, освободившись от всех своих совещаний, то есть в районе обеда. И что будет дальше?

Голова работала так усиленно, что Владе казалось, что она слышит, как в ней что-то щелкает. Как поведет себя Радецкий, обнаруживший, что Владислава Громова исчезла? Скорее всего, подумает, что она решила не отвлекать его от дел, а вызвала такси и отправилась забирать машину и заниматься своими ежедневными делами. По крайней мере, она сама подумала бы именно так.

В этом была логика – не путаться под ногами, а жить своей жизнью, чтобы к концу дня приехать за псом уже на автомобиле, не объясняясь с таксистами, встречающими собаку в салоне с кислой миной. При таком раскладе Радецкий не хватится ее раньше пяти, а то и шести часов вечера. Пока хватится, пока начнет звонить, пока поймет, что она не отвечает не потому, что занята, а из-за того, что с ней что-то случилось, пока кинется искать, пока догадается сообщить следователю, закончится рабочий день, а это значит, что Белов сможет приступить к реализации своего плана.

На этом месте своих рассуждений Влада немного скисла и тут же рассердилась сама на себя. Нельзя сдаваться, никак нельзя. Она никогда так не поступала, а значит, и сейчас не сдастся тоже. В замке повернулся ключ, и в комнату вошел Белов, тщательно запирая за собой дверь. Влада снова замычала.

– Зря стараетесь, – равнодушно сообщил ей Паша. – Вас никто не услышит – комната на отшибе. Даже если вас и будут искать, то я просто скажу, что вы с утра заходили и ушли. Хотя кому вы нужны.

Он не знал про то, что Влада ночевала у Владимира Радецкого. Не знал и не мог знать, вот только давало это дополнительные козыри или выбивало последние? Если бы она вчера не оставила машину у ресторана, то сейчас ее BMW, точно такой же, как у главврача, стоял бы на служебной парковке, а значит, ее бы начали искать именно в больнице. Интересно, Паша уже подумал про ее машину или нет?

– Я ходил на парковку, хотел отогнать подальше вашу машину, чтобы никто здесь не задавал ненужных вопросов, – сказал он, словно прочитав ее мысли, – однако машины нет. Вы что, не за рулем сегодня приехали, Владислава Игоревна?

Влада снова замычала, давая понять, что не может ответить. Он засмеялся.

– Не-ет, я не такой дурак. Я не открою вам рот, чтобы вы смогли заорать. Если я буду задавать вопросы, то вы будете просто кивать или качать головой. Итак, начнем. Вы приехали сюда на машине, Владислава Игоревна?