Я сидела в гостиной, в которой выросла, уперев руки в колени, и разглядывала одну из свадебных фотографий в рамочке на столе: мы с Люком и мои родители. Я пыталась понять, как же так вышло: совсем недавно была счастлива с мужем – и что же сейчас? У меня есть обожаемый ребенок, которого я никогда не хотела; я изменяю мужу, которого считала своей второй половинкой.

Я заплакала.

– Роуз? Милая? – В дверях стоял отец. – Что случилось?

Слезы струились по щекам, капали на губы и подбородок. Я вытерла их.

– Ничего. Прости, день выдался тяжелый.

— Ладно, Тэм. Я рад, что ты нам все рассказала.

– И все же? Мне ты можешь рассказать. – Он подошел и сел рядом со мной на диван.

Слезы полились сильнее. Объяснить папе, что у меня на душе, я не могла. Как признаться отцу, что его дочь еще во время беременности завела роман и продолжает встречаться с тем человеком после рождения Адди? Прямо у всех перед носом… Как рассказать об измене, о предательстве кому-то из родителей? О Томасе знала только Джилл. Остальные думали, что у нас с Люком все замечательно, чудесный ребенок, не жизнь, а сказка.

Девушка кисло улыбнулась.

– Что-то с Адди? Может, с Люком?

Я покачала головой, стараясь успокоиться.

— Разве вы не понимаете, Вил? Моего отца подозревают в убийстве, потому что он не был согласен с Мартой. Все Робинсоны отправились в путь, чтобы защитить нашу семью, я же осталась в надежде доказать вам нашу невиновность. А вот с Еленой все обстоит иначе. Делла Лу рассказала мне, что Елена хочет вернуть вас обоих в стасис прямо сейчас. Она останется одна на месте преступления. К тому времени, как вы оба выйдете из пузыря, все улики устареют, а то, что останется, будет носить следы ее вмешательства.

– Нет-нет. С Адди все хорошо и с Люком тоже.

Папа взял салфетки с журнального столика и протянул мне. Я вытерла глаза и щеки.

– Спасибо, папа.

Я захватила с собой наши семейные архивы, в которых рассказывается о событиях, произошедших за несколько недель до вечеринки. Вам с Деллой следует их изучить. Они могут показаться скучными, но это, по крайней мере, правда.

– Так в чем дело?

– Боюсь, не могу сказать.

Он внимательно посмотрел на меня:

Вил кивнул. Было очевидно, что Робинсоны обсудили на семейном совете показания Тэмми. Он продолжал расспрашивать ее еще минут пятнадцать, пока она окончательно не успокоилась. Лу время от времени вставляла короткие замечания, иногда очень тонкие, а временами не совсем понятные. Вил довольно быстро пришел к выводу, что сохранение доброго имени не имело для клана Робинсонов принципиального значения. В том времени, куда они направлялись, мнение о них живущих сейчас людей имело ценность прошлогоднего снега. Однако они по-прежнему нуждались в сторонниках. Родители Тэмми не сомневались: жители города Королева в конце концов поймут, что оставаться в настоящем времени равносильно попаданию на тупиковую ветку эво-люции, и что само время является идеальным местом, в котором только и может находиться человечество. На это могут уйти десятилетия. Но если Тэмми сумеет доказать, что их семья не имеет никакого отноше-ния к убийству, она получит возможность в течение нескольких лет вербовать сторонников. А потом она догонит свою семью. Ее родители организовали несколько условных точек для встреч в течение последующих мегалет. Тэмми категорически отказалась рассказать, где эти точки находятся.

– Ты можешь рассказать отцу абсолютно все.

– Ты решишь, что я чудовище. Я и есть чудовище. – Я снова начала всхлипывать. – Мама будет в ужасе.

Отец обнял меня и крепко прижал к себе.

— Вы хотите растянуть свою жизнь, чтобы она стала бесконечной, как Вселенная? — спросила Лy.

– Говори, – прошептал он. – Не бойся.

Давно папа так меня не обнимал. Последний раз, наверное, еще в школе, когда я сломала ногу на соревнованиях по легкой атлетике и пропустила первенство штата.

— Ну, по крайней мере.

– Пап, я так устала, – между всхлипами выдавила я, пытаясь остановиться, дышать спокойно и равномерно. Затем выпрямилась, папа отнял руки. Я снова промокнула глаза и вздохнула. – Кажется, я хочу развестись.

Эти слова разорвали тишину, будто собачий лай в ночи. Я опустила взгляд вниз и принялась рассматривать потрепанный серый ковер. Видеть реакцию отца мне не хотелось.

— А что вы будете делать в самом конце? — ухмыльнувшись, поинтересовалась Делла Лу.

– У вас с Люком проблемы?

Я покачала головой, не отрывая взгляда от пола.

— Все зависит от того, каким будет конец. — Глаза Тэмми загорелись. — Папа считает, что все загадки, которые люди когда-либо пытались решить — даже тайна Уничтожения, — могут открыться людям именно там. Это место встречи всех мыслящих существ. Если время циклично, мы сможем при помощи пузырей добраться до самого начала, и Человек познает Вечность.

– Папа, я люблю другого. – Ну вот. Я это сказала. Еще хуже, чем признаться, что хочу развода. – Я чудовище. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть…

— А если Вселенная в конце концов погибает?

Не знаю, чего я ждала от отца – гнева, обвинений, разочарования, потрясения, чего угодно.

Только не того, что он сказал:

— Возможно, нам удастся этому как-нибудь помешать. — Тэмми пожала плечами. — Если же у нас ничего не выйдет, по крайней мере, мы там побываем. Мы все увидим собственными глазами. Папа говорит, что мы поднимем бокалы и выпьем в память обо всех вас, ушедших раньше. — Тэмми улыбалась.

– Как его зовут?

– Кого?

Глядя на нее, Бриерсон подумал, что эта девушка самая безумная из всех его знакомых.

– Того, в кого ты влюбилась.

Позднее, оказавшись в каюте Деллы, Вил окинул помещение внимательным взглядом.

Я посмотрела папе в глаза и хриплым от слез голосом произнесла:

Оно было даже меньше, чем комната Тэмми, и почти такое же пустое. На столе стоял горшок с маленьким кустом роз; их аромат наполнял воздух. На стене висел акварельный пейзаж. Все цвета показались Вилу неестественными, словно художнику не хватило мастерства… или, может быть, на картине был изображен не земной пейзаж.

– Томас.

А ведь Бриерсон собирался отдать свою жизнь в руки столь странной женщины. В этом мире чужаков он должен одним людям доверять больше, чем другим, но…

– Давно это случилось?

— А сколько лет вам, Делла?

– Давно. – От стыда я скукожилась. – Пару лет.

— Я прожила девять тысяч лет, мистер Бриерсон. Я была далеко отсюда… в течение очень долгого времени. И многое видела. — Ее лицо снова стало далеким и холодным — таким Вил запомнил его еще с их первой встречи на пляже. Некоторое время Делла смотрела мимо него, возможно, на акварель, а может быть, куда-то совсем далеко. Потом ее лицо приняло прежнее невозмутимое выражение. — Мне кажется, настало время вернуться к людям.

Кажется, отец это принял. По лицу было ничего не разобрать.

– Он хорошо к тебе относится?

Глава 5

– Да, – недоуменно моргнула я.

– И ты хочешь быть с ним вместе?

Примерно через пятьдесят тысяч лет последние представители Мирной Власти — единственной мировой империи в истории человечества вернулись в реальное время. Их приветствовали роботы Королевых, не подпустившие мирников к пузырям на южном побережье Внутреннего моря. У них было три месяца, чтобы осмыслить положение, в которое они попали, прежде чем лопнули остальные пузыри.

– Да. – Стоило произнести это вслух перед папой, чтобы осознать – так и есть. – Я не раз пыталась порвать с ним, но ничего не вышло. Я слишком его люблю.

То, к чему так долго и целенаправленно стремились Марта и Елена, наконец произошло.

– Иногда люди влюбляются, хоть сами того не желают, Роуз, – сказал отец. – Люк знает?

Тысячи тонн оборудования, фермы, фабрики и рудники были распределены между низтехами. Дары раздавались индивидуально, в соответствии с тем опытом, который эти люди приобрели в своем собственном времени. Братья Дазгубта получили два грузовика аппаратуры связи. К удивлению Вила, они немедленно отдали все это оборудование офицеру связи из Нью-Мехико в обмен на ферму в тысячу гектаров. Елена Королева возражать не стала. Она лишь указала приблизительные сроки работы каждого вида оборудования и обеспечила базами данных тех, кто хотел спланировать свое будущее.

Я покачала головой.

Многие низтехи, не подчинявшиеся никакому правительству, были довольны: выживание, да еще и с прибылью. Уже через несколько недель у них появились тысячи проектов по совмещению высокотехнологичного оборудования с примитивными промышленными линиями. Подобное производство сможет успешно функционировать в течение нескольких десятилетий — постепенно высокотехнологичное оборудование будет иметь все меньшее и меньшее значение. В конечном счете образуется достаточно жизнестойкая инфраструктура.

– Думаешь, он не догадывается?

Правительства не выказали особого восторга. Мирники и Республика Нью-Мехико обладали достаточно мощным вооружением, но до тех пор, пока Королева стояла на страже Внутреннего моря, все оружие XXI века оставалось не более убедительным, чем бронзовая пушка, установленная на лужайке перед зданием суда. Как те, так и другие имели достаточно времени, чтобы оценить ситуацию. Они внимательно следили друг за другом и объединяли усилия, когда жаловались на Королеву и других выстехов. Их пропаганда отметила тщательность, с ко-торой выстехи скоординировали свои дары и их ограниченное количество. На самом деле они были во многом правы: никто не получил оружия, генераторов пузырей, самолетов, вертолетов, флайеров, роботов и медицинского оборудования. «Королева создала иллюзию свободы, и не более того» — так говорили многие.

Я вспомнила обо всех подсказках, которые подбрасывала мужу, глупо, безрассудно воображая, что расставание пройдет легче, если Люк сам узнает о Томасе, чем если просто уйду я. Мне вдруг стало лучше от того, что муж настолько занят Адди и не замечает меня.

– Сомневаюсь, – сказала я. – Думаю, Люк ничего не подозревает. Он только Адди и видит.

Убийство Марты произвело на жителей колонии большое впечатление. И хотя у всех было очень много работы, люди находили время, чтобы потолковать об этом. Теперь, когда Марты не стало, все вспоминали о ее доброжелательности. Всякое новое заявление Елены сопровождалось вздохами сожаления: «Если бы Марта была жива, все было бы совсем иначе». Поначалу Вил оказался в центре всеобщего внимания. Но он почти ничего не мог сказать. Кроме того, он находился в уникальном — не слишком приятном для него самого — положении: Вил был низтехом, но пользовался частью привилегий, которыми обладали только выстехи. Он мог в любой момент полететь куда ему хотелось, в то время как другие низтехи были вынуждены пользоваться «общественным» транспортом, предоставленным Королевой. У него были свои собственные роботы-защитники — одного он получил от Деллы, а другого от Елены. Многие низтехи наблюдали за ними с явной опаской. Эти привилегии были даны только ему, и очень скоро Вила начали избегать.

Отец вздохнул.

Один из фундаментальных принципов Королевых был нарушен: поселение перестало быть компактным. Мирники отказались пересечь Внутреннее море и поселиться в Королеве. С ошеломляющей наглостью они потребовали, чтобы Елена помогла им основать город на северном берегу. Таким образом расстояние в девятьсот километров разделяло мирников и остальных колонистов — дистанция скорее психологическая, чем реальная, ведь шаттл Елены преодолевал ее за пятнадцать минут. Тем не менее многие были удивлены, когда она дала на это свое согласие.

– Как тебе кажется, вы с Люком можете все исправить?

– Думаю, я больше не буду пытаться, пап.

Елена вообще сильно изменилась. С тех пор как колония вернулась в реальное время, Вил говорил с нею только дважды. Первый разговор произвел на него шокирующее впечатление. Внешне Елена выглядела точно так же, как и раньше, но в первый момент она его явно не узнала.

– Что ж… Ладно. – Отец поднял на меня взгляд. Он был таким грустным. – Тогда тебе придется набраться храбрости и попросить развод.

— А, Бриерсон, — тихо произнесла она наконец.

– Знаю, – прошептала я.

Услышав, что Лу предоставила ему робота-защитника, она лишь пожала плечами и подтвердила, что ее робот-защитник будет продолжать охранять Вила. Даже враждебность Елены стала немного более приглушенной — у нее было достаточно времени, чтобы привыкнуть к мысли о своей утрате.

– Мне жаль, что тебе приходится пережить все это, милая. Жаль, что у вас с Люком до такого дошло.

Елена провела сто лет, двигаясь по следам Марты вдоль побережья. Она и ее приборы записали и отсортировали все, что могло иметь отношение к убийству. В истории человечества еще не было совершено убийства, которое расследовалось бы столь же тщательно.

– И мне.

Эти годы, проведенные в одиночестве, Елена занималась не только расследованием убийства, она сделала попытку заняться самообразованием.

Папа опустил руку на мое колено и сжал.

— Теперь я осталась одна, инспектор, и попытаюсь жить за двоих. За эти сто лет я изучила все, что имело хоть какое-то отношение к специальности Марты, самым внимательным образом обдумала все проекты, о которых она когда-либо упоминала. — По лицу Елены пробежала тень сомнения. — Надеюсь, этого окажется достаточно.

– Я рад, что ты рассказала. Мне ты все можешь рассказать, – продолжил он. – Я знаю, мама всегда готова тебя выслушать, но и я рядом. Я всегда с тобой.

Елена, с которой Вил был знаком до смерти Марты, никогда не позволила бы себе такой слабости.

По щекам побежали слезы. Папе пришлось узнать обо мне такие ужасные вещи, вынести мой позор, но он не отвернулся от меня.

– Знаю. Я это вижу, – сказала я.

Итак, вооружившись знаниями Марты и пытаясь скопировать ее отношение ко всему, Елена не стала возражать, когда мирники захотели обосноваться на северном побережье Внутреннего моря. Она даже запустила постоянно действующий шаттл, который связал два поселения. Более того, Елена уговорила двух выстехов — Генета и Блюменталя — перенести свои особняки на территорию мирников.

Это и правда было очевидно.

А расследование убийства было целиком и полностью предоставлено Лу и Бриерсону.

* * *

Хотя с Королевой он за все это время говорил лишь дважды, с Деллой Лу Вил встречался почти каждый день. Она составила список подозреваемых. В одном Лу была целиком и полностью согласна с Королевой: никто из низтехов не мог совершить это преступление. Из числа выстехов самыми вероятными подозреваемыми по-прежнему оставались сама Елена и Робинсоны. (К счастью, Лу оказалась достаточно осторожной и не стала докладывать Елене обо всех своих подозрениях.)

Для разговора с мужем я дождалась, пока Адди отправится в гости к родителям Люка.

– Ты не видела мой чехол для камеры? – спрашивает он меня. – Небольшой такой. Никак не найду. Может, Адди с ним играла и куда-то засунула. Она это любит.

Сначала Вил полагал, что именно способ убийства был самой важной уликой. Он почти сразу заговорил об этом с Деллой.

– Под столиком посмотри. Я как-то там свои книги нашла, которые уж и не чаяла увидеть.

— Если убийца способен был обойти защиту Марты, почему же он не убил ее сразу? Сама по себе идея оставить человека одного, безо всякой помощи была, конечно, жестокой, но Марта вполне могла уцелеть.

Люк смеется, встряхивает головой, будто прятать вещи под мебель – забавнейшее достижение.

Ох уж эта Адди! Ну и плутишка.

Делла покачала головой.

Я тут же раздражаюсь. Меня бесят мелочи, самые пустяковые реакции мужа, и сила моего гнева напоминает о том, что необходимо сделать. Прямо сегодня. Это должно случиться сегодня. Немедленно. Откладывать нельзя.

Я, как обычно, на кухне, занимаюсь сложным блюдом – маминой лазаньей, которая требует многочасовой подготовки. Домашняя паста, брачиола[11] и соус для нее. Чем глубже пропасть в моем браке, тем сложнее блюда. Это мой способ занять время, заполнить разрыв и молчание между мной и мужем.

— Ты не понимаешь.

Люк направляется в спальню, чтобы продолжить поиски там.

– Когда найдешь свой чехол, надо кое-что обсудить, – говорю я.

Теперь ее лицо обрамляли гладкие черные волосы. Она оставалась в реальном времени девять месяцев — больше не разрешила Елена. Ничего стоящего за это время Делле узнать не удалось, но зато ее волосы успели отрасти. Теперь она выглядела, как самая обычная молодая женщина, и могла довольно долго разговаривать, не впадая в странное, отчужденное состояние, когда ее пустой взгляд начинал блуждать где-то далеко. Однако Лу, как и прежде, оставалась самой необычной из всех путешественников во времени, только теперь она больше походила на земного человека.

– Конечно, – кивает он.

Люку безразлично, что его присутствие стало меня раздражать, безразлична тема, которую я хочу поднять.

— Защитная система Королевых очень сильна. Она быстра и умна. Тот, кто разделался с Мартой, воспользовался какими-то очень хитрыми программами. Убийца нашел слабое место в логике защитной схемы и очень тонко его использовал. Увеличение срока стасиса на сто лет не грозит никому серьезными последствиями. То, что Марта осталась вне стасисного поля — само по себе — тоже не было опасным для ее жизни.

Сквозь недовольство пробивается росток вины. Я посыпаю панировкой пластинки брачиолы и в спешке бросаю слишком много.

– Вот черт! – Пытаюсь собрать крошки, прижимая к ним ладони, чтоб они прилипли к коже. Потом держу кисти под краном с горячей водой, пока едва не обжигаюсь. Промокнув влагу, сажусь за кухонный стол и роняю голову на руки.

— А вместе эти два фактора ее убили, — заключил Вил.

Похоже, я проиграла сражение, о котором даже не подозревала.

Я думала, смогу отнестись к нашему разрыву с благодарностью, мудро, с высоты лет рассудив, что браки заканчиваются, даже долгие, даже те, которые начинались с пламенной любви и веры супругов в то, что счастье продлится вечно. Я всегда считала себя иной – сильнее, чем другие, женщиной особого склада, устойчивой к жизненным передрягам.

— Вот именно. В обычной ситуации защитная система это заметила бы. Я упрощаю. То, что сделал убийца, было гораздо сложнее. Если бы он предпринял нечто более очевидное, у него не было бы никаких шансов обмануть систему защиты и убить Марту. При таком же варианте у него появлялась надежда на успех.

Но я такая же, как все остальные: измотанная, трусливая, ужасная. Способная на предосудительные поступки, например, разрушить жизнь, которую так кропотливо строила с человеком, ставшим много лет назад мне мужем, а теперь и отцом моей дочери.

Поднимаю голову. Я знаю единственный выход, но как это сделать… Встаю из-за стола и иду в спальню. Люк шумно возится там, все еще разыскивая чехол, роется в глубине шкафа, достает вещи.

— Если убийца не Елена. Насколько я понимаю, она может легко преодолеть защиту?

Толстовки валяются комком, похоже, они пролежали в таком виде вечность. И джинсы – муж их купил, но так и не надел.

С трудом выговариваю слова, с которых должен начаться этот страшный разговор:

— Конечно, — кивнула Лу.

– Люк, нам нужно кое-что серьезно обсудить.

Муж даже не поворачивается.

— Кто-то оставил Марту в реальном времени без какой-либо надежды на спасение. Почему же убийца не мог организовать для нее несчастный случай? Почему он позволил ей прожить целых сорок лет?

– В чем дело? – Он достает плюшевого жирафа, смотрит на него и убирает на тумбочку, а потом снова принимается рыться в завалах.

Я жду. Люк продолжает поиски. Во мне вспыхивают крошечные искры гнева, но вскоре они разгораются в пламя. Я пропускаю через себя эту энергию.

Делла немного подумала.

– Ты не можешь хоть на секунду остановиться и уделить внимание своей жене?

Своей жене…

— Ты хочешь сказать, что, заключив всех остальных на сто лет, он сам остался снаружи?

Уже несколько месяцев я называю себя в третьем лице. Мне кажется, если говорить о себе, будто о ком-то другом, муж начнет видеть меня более четко, наконец услышит мои слова.

Он бросает на пол старую изодранную футболку, вытаскивает одинокий носок, потом выпрямляется и поворачивается. Приподнимает брови, но молчит.

— Естественно. Задержаться всего на несколько минут было бы явно недостаточно. Неужели это так сложно?

– Мне нужен развод.

Вот так просто беру и произношу. Эти слова, это заявление давно бурлило во мне. Я швырнула его через всю комнату, и оно грохнулось на пол у ног мужа. Раздраженный вид Люка вывел меня из себя, потому я так поступила.

— Само по себе совсем просто. Но для этого прыжка все были связаны с Королевыми. Если бы кто-то задержался хотя бы на немного, потом ничего не стоило бы это установить. Я эксперт по автономным системам, Вил. Елена показала мне конструкцию генераторов. Они очень похожи на мои — потому что были сделаны всего на год позже. Для любого — кроме Елены — исказить показания этих приборов…

Муж скрещивает руки на груди, зажав в кулаке носок.

– А как же Адди?

— Невозможно?

Закрываю глаза и делаю вдох, затем открываю и произношу:

– Я хочу поговорить о нас, о нашем браке, хотя говорить тут уже не о чем. Причем давно.

Специалисты по системному программированию никогда не меняются. Они могут творить чудеса, но очень часто объявляют самые тривиальные проблемы неразрешимыми.

Он молчит, внимательно смотрит на меня, думает.

Я столько раз воображала, как Люк отреагирует, когда я наконец произнесу эти слова. Ярость, крики, потрясение, слезы, даже плач. Мольбы попытаться все исправить. Но молчания и спокойствия в списке никогда не было.

— Нет, не то чтобы никто не мог этого сделать. Если убийца все спланировал заранее, можно предположить, что у него был незарегистрированный дополнительный генератор, который он оставил вне стасисного поля. Только я все равно не представляю себе, как убийца подделал записи в компьютерах, если он полностью не проник в систему Королевых.

– Но как же Адди? – снова спрашивает он. – Адди нужны оба родителя, и ты это знаешь.

Как же Адди?! Как же Адди… Хочется заорать. В глубине души, где-то очень глубоко, лучшей своей частью я понимаю: да, нужно сделать все аккуратно, чтобы было лучше для дочери. Адди важнее любого из нас, конечно, следует позаботиться об Адди! Кроме того, ребенок не будет счастлив с родителями, которые несчастны друг с другом. Но вслух говорю иное:

Так что детективы имели дело с хорошо подготовленным и продуманным преступлением. И если отбросить некоторые детали, убийство Марты вполне соответствовало вероломному удару ножом в спину.

– Единственная вещь, что тебя волнует, – Адди?

Люк смотрит на меня так, будто я взяла на кухне самый большой нож и занесла над макушкой нашей дочери, как Авраам над Исааком.

– Адди не вещь.

Глава 6

– Боже, Люк, я же не о том! Ты так безумно любишь дочь, что даже не слышишь меня. Кажется, ты забыл – в доме живет кто-то еще! И этот кто-то – твоя жена!

Королева отдала им дневник Марты вскоре после того, как вся колония вернулась в реальное время. Теперь, когда дневник находился в его распоряжении, Вил мог со спокойной совестью положиться на свою интуицию и поверить в невиновность Елены. Он принялся читать выводы Елены и заключение Деллы. Если он не найдет здесь ничего интересного, дневник перестанет быть важной уликой.

Твоя жена! Твоя жена!

Самые ранние свои записи Марта сделала ягодным соком на внутренней стороне коры деревьев. Она спрятала запечатанные глиной тяжелые страницы под пирамидой из камней. Когда пятьдесят лет спустя их достали, оказалось, что кора сгнила, а пятна сока стали совсем неразличимыми. Елена и ее роботы тщательно изучили хрупкие останки. Микроанализ показал, где раньше оставались следы сока; таким образом, первые главы дневника были восстановлены. Вероятно, Марта довольно быстро сообразила, какая опасность грозит ее письмам: «бумага», найденная в следующем хранилище, была сделана из тростника. Темно-зеленые чернила почти не выцвели. Первые записи носили чисто повествовательный характер. Ближе к концу дневника, после того, как Марта провела целые десятилетия в одиночестве, страницы заполнились рисунками, эссе и поэмами. Марта написала более двух миллионов слов. (Елена снабдила Вила компьютером для работы с текстом, ГринИнком. Среди прочего Вил выяснил, что объем дневника сравним с двадцатью довольно толстыми романами.) «Бумага» Марты получалась гораздо толще обычной, а ей приходилось проходить тысячи километров. Всякий раз, отправляясь на новое место, Марта складывала пирамиду из камней, где прятала свои записи. Первые несколько страниц в каждой новой пирамиде повторяли наиболее важные вещи — например, места, где расположены другие пирамиды. Позднее Елене удалось отыскать все. Она восстановила все записи, хотя одна из пирамид была затоплена.

Вил провел целый день, изучая краткое содержание дневника, сделанное Еленой и анализ, произведенный Деллой. Он не нашел никаких неожиданностей. Позднее Вил не удержался и посмотрел, есть ли в тексте упоминание о нем самом. Всего их оказалось четыре, причем последнее было помечено в списке первым. Вил вывел его на экран:

Год 38.137 Пирамида № 4

Шир 1436 С Долгота 1.01 В [К-меридиан]

– Похоже, моя жена больше не хочет быть моей, – безжизненным тоном замечает он.

Он запросил эвристическую перекрестную ссылку.

Дышу, стараясь успокоиться. Кладу руку на стену, чтоб не упасть.

– Да, Люк, не хочу. Мы должны отпустить друг друга. Мне это нужно. Ты меня даже не замечаешь, причем давно. С тех пор как я забеременела.

Возник заголовок в верхней части экрана. Ниже зеленым курсивом был набран текст. Мигающая красная черта отмечала упоминание: …и если я не сумею этого сделать, дорогая Леля, пожалуйста, не трать время, пытаясь разгадать тайну моей смерти. Живи за нас обеих, ради нашего проекта. А если тебе очень захочется что-нибудь с этим сделать, поручи решение задачи кому-нибудь другому. Там был полицейский. Среди низтехов. Не могу вспомнить его имени. (О! В миллионный раз я молюсь об обруче интерфейса или хотя бы об обычном компьютере.) Передай ему эту работу, а сама сконцентрируйся на более важных делах.

– Просто ты мечтаешь, чтобы Адди вообще не родилась. Ты никогда ее не хотела.

Дышу и стараюсь радоваться, что дочь у бабушки с дедушкой. Ее маленькие ушки не услышат слова отца и мой ответ.

Вил откинулся на спинку стула и пожалел, что компьютер оказался таким чертовски умным. Марта даже не помнила его имени! Он попытался утешить себя тем, что она прожила почти сорок лет после их последнего разговора. Будет ли он помнить ее имя через сорок лет? Да! Он будет помнить свои душевные муки, и их близость той последней ночью, и свое благородство, когда он сумел вовремя отступить… а для нее он был всего лишь каким-то низтехом.

– Ты прав, Люк. Я не хотела Адди. Я забеременела, потому что старалась тебя удержать, спасти наш брак. Вот только брак закончился еще тогда. – Отхожу от стены и шагаю ближе к мужу. Пусть видит мое лицо, видит правду. – Адди… Я люблю ее, ты сам знаешь. Я хорошая мать. Может, я и не хотела ребенка, но теперь не могу представить себе жизнь без нее. Так что больше этого не повторяй и не вздумай сболтнуть такое Адди. – Чем больше я говорю, тем увереннее себя чувствую, будто эти слова вытягивают из моего тела яд, который жил во мне. – Я рада, что у нас есть Адди. Но вопрос беременности и ребенка меня убивал, ты знал это, но все равно продолжал давить и давить. И вот до чего мы докатились. У нас прекрасная дочь и мертвый брак.

Одним быстрым движением руки Вил убрал все остальные упоминания о себе с экрана. Он встал и подошел к окну своего кабинета. Ему предстоит сделать важную работу. Его ждет разговор с Хуаном Шансоном.

Люк опускает руки. Носок падает ему на ногу и отскакивает на пол. Люк подходит ближе, идет мимо меня к двери, стараясь не коснуться ни единой части моего тела. Вытаскивает чемодан из шкафа в прихожей и катит его обратно.

Поэтому, постояв немного у окна, Вил вернулся к своему письменному столу… и к самому началу дневника Марты:

А потом начинает собирать вещи.

Дневник Марты Куи-хаи Кен Королевой

ГЛАВА 32

Дорогая Леля, — начинался дневник. Всякий новый отрывок открывался обращением «Леля».

4 июня 2014 года

— ГринИнк. Вопрос, — произнес Вил. — Кто такая Леля?

Роуз, жизнь 3

На боковом дисплее высветилось три наиболее вероятных варианта. В первом значилось: «Уменьшительное от имени Елена». Вил кивнул (он подумал то же самое) и продолжал считывать информацию с центрального дисплея.

– Я хочу к бабуле! Почему ты меня не пускаешь?

Дорогая Леля, прошел уже сто восемьдесят один день с тех пор, как я осталась одна — и это единственное, в чем я уверена.

Адди стоит в гостиной, крепко прижимая к круглому животику мягкого розового кролика. Его ей подарила моя мама. Сейчас тепло, раннее летнее утро, но Адди в свитере, который бабушка подарила ей на прошлое Рождество, – большом, объемном, с полосками всех оттенков розового, еще на ней розовые же штанишки, тоже связанные моей мамой.

То, что я начала дневник, в некотором смысле является признанием поражения. До сих пор я вела тщательный учет времени — мне казалось, что этого будет вполне достаточно; ты помнишь, мы планировали мерцающий цикл в девяносто дней. Вчера должно было произойти второе мерцание — однако я ничего не видела.

Когда у нее еще были силы вязать. Сейчас уже нет…

Поэтому сегодня я решила, что нужно смотреть на вещи с более далекой перспективы. (Как спокойно я об этом говорю. Вчера я только и де-лала, что плакала.) Сейчас мне просто необходимо с кем-нибудь «поговорить».

– Милая… – Я обхватываю стоящую передо мной кружку, закрываю глаза, делаю глубокий вдох.

Новости о мамином раке, его стремительное развитие ошеломили нас так внезапно. Тяжело смотреть, как моя малышка теряет любимую бабушку.

Я очень многое должна рассказать тебе, Леля. Ты ведь знаешь мою любовь к беседам. Самое трудное — процесс письма. Я просто не понимаю, как могла развиваться цивилизация, если на письменность приходилось затрачивать такие усилия. Однако мое положение имеет определенное преимущество: у меня масса свободного времени. У меня его сколько угодно.

– Ты знаешь почему, мы ведь уже об этом говорили. Люк! – кричу я. Мне требуется помощь мужа, только вряд ли он меня слышит.

Воспроизведенный оригинал показал неуклюжие печатные буквы и многочисленные зачеркивания. Интересно, подумал Вил, сколько времени понадобилось Марте, чтобы выработать изящный почерк, который он видел в конце дневника.

Люк все еще в постели, он поздно вернулся после свадебной съемки. По крайней мере, так он сказал.

К тому моменту, когда ты будешь это читать, ты, скорее всего, уже получишь ответы на все вопросы (надеюсь, непосредственно от меня), но я хочу рассказать тебе то, что помню я.

Адди топает мимо дивана в гостиной к столу, который у нас отмечает начало кухонной зоны. И тут я вижу: на дочке туфли со светящейся подошвой, которые тоже подарила бабушка. Все на ней до самых носков подарено моей мамой. Адди знает, как добиться своего.

У Робинсонов была вечеринка. Я ушла довольно рано, поскольку так разозлилась на Дона, что мне хотелось плюнуть ему прямо в лицо. Знаешь, они сделали нам кучу гадостей. Так или иначе, уже прошел час ведьм, и я шла по лесной тропинке в сторону нашего дома. Фред находился примерно на высоте пяти метров, немного впереди меня; я помню, что лунный свет отражался от его корпуса.

– Пожалуйста, мамочка. Мне надо сказать ей до свидания.

Фред? Компьютер объяснил, что так Марта называла своего робота-защитника.

Сосредоточенно дышу. Я решительно настроена оставаться сильной в глазах Адди, какой хотела остаться для мамы.

Благодаря Фреду я могла наблюдать за окрестностями. За мной никто не следил. До нашего замка было около часа ходьбы. Я уже почти подошла к его ступеням, когда это произошло. Фред ничего не заметил. Ослепительная вспышка, и он рухнул на траву. Я была страшно поражена, Леля. Всю жизнь роботы давали нам дополнительные глаза. Впервые в жизни я оказалась одна.

– Ты уже прощалась с бабулей.

– Но она еще там! Ты к ней ездишь. А я так и не сказала до свидания. По правде не сказала.

Огромные ступеньки передо мной исчезли, а на меня смотрело мое отражение. Фред лежал у самого края пузыря. Стасисное поле разрезало его пополам.

– Адди, бабуля уже не та… Мы с папой хотим, чтобы ты помнила ее такой, какой она была раньше.

– Но мама…

– Люк! – теперь я кричу громче. Отодвинув стул рядом с собой, похлопываю по сиденью. – Присядь, дай маме попить кофе, ладно?

Мы пережили с тобой нелегкие времена, Леля, когда сражались с мародерами, которые грабили могилы. Они были такими сильными, что мне казалось, наша битва будет продолжаться пятьдесят мегалет, и все погибнет. Ты, конечно, помнишь, какой я была, когда все закончилось. Ну, а это — гораздо хуже. Мне кажется, что на время я просто обезумела. Я твердила себе, что все произошедшее — просто дурной сон. Я побежала вдоль пузыря. Казалось, все осталось как прежде, вокруг было спокойно и тихо, только теперь земля предательски уходила из-под ног, а ветки хлестали по лицу. У меня больше не было Фреда, который помогал мне видеть все сверху. Диаметр пузыря достигал нескольких сотен метров. Его поверхность уходила в землю сразу за огромными ступенями нашего замка. Пузырь не повредил ни одного из больших деревьев. Похоже, это был тот самый пузырь, который мы с тобой вместе спроектировали.

Адди кивает и послушно взбирается на стул.

* * *

Так вот, если ты читаешь эти записи, значит, тебе известно и все остальное. Поместье Робинсонов было накрыто пузырем. И дом Тенета. Мне понадобилось три дня, чтобы обойти Королев: все дома прятались под пузырями. Совсем как мы планировали, если не считать двух вещей: 1) бедняжку малышку Марту оставили снаружи, 2) все оборудование и механизмы пребывали в стасисе.

Моя мама в больнице, она без сознания.

Мы ждем, когда она умрет. Это уже свершившийся факт, рано или поздно ее не станет. Болезнь развивалась и быстро, и медленно. Сначала медленно – мы не сразу поверили, что рак вообще может одолеть крепкое мамино тело. Казалось, у нас куча времени и вариантов, всевозможных планов. Мы собирались принять взвешенное решение всей семьей, словно у мамы был в запасе миллион лет, прежде чем начать лечение.

Первые несколько недель я надеялась, что каждые девяносто дней контрольные автоматы будут проверять состояние пузыря мирников. Мне не приходило в голову ни одного разумного объяснения случившегося. (Если честно, я и до сих пор этого не понимаю.) Впрочем, может быть, произошла одна из тех дурацких ошибок, над которыми потом все весело смеются. Мне нужно было продержаться только девяносто дней.

Но она ускользала так быстро. Только что мы с мамой спорили и смеялись – и вот уже вместе с отцом я наблюдаю, как она угасает, как тело предает душу и разум, выдающуюся личность, как стихает ее взрывная сущность.

Кто знал, что маму убьет не рак, а его осложнения, тромб, который образовался в ноге и медленно, тайком добрался до мозга. Последние недели в больнице тянулись вечно, но мне показалось, не прошло и секунды, как мы с папой приняли решение отпустить маму, снять ее с аппаратов жизнеобеспечения, потому что жизнь в ней почти иссякла.

Вне стасиса, Леля, почти ничего нет. О спасении Фреда не могло идти речи. И это еще не самое ужасное: без процессора и доступа к базе данных я чувствую себя слабоумным инвалидом. Я вижу мир только своими собственными глазами, я ограничена в пространстве и времени. Страшно представить себе, что раньше люди всю жизнь находились в таком лоботомизированном состоянии!

Врачи убрали все трубки, прозрачную маску с лица, и нам осталось только ждать, дежурить и следить, как замедляется мамино дыхание и падает до нуля пульс.

Бабушка, которая лежит на больничной кровати, не та бабуля, что знает Адди. Мы с Люком не хотели, чтобы наша дочь видела бабушку такой, мне и самой была не знакома эта женщина. За последние недели жизни мамы ее тело превратилось в сосуд страданий, оболочку, которая уничтожала все еще живой мозг.



Но я не сидела сложа руки и не умирала от голода. Наши тренировки по «спортивному выживанию» не прошли для меня даром. Робинсоны оставили кучу мусора на границе между нашими владениями. На первый взгляд там не было ничего особенно ценного: сотня килограммов ненужных деталей, пруд с органическими отходами (меня чуть не стошнило от одного его вида) и несколько алмазных резаков. Они оказались достаточно острыми, чтобы ими можно было подровнять волосы. Каждый из резаков весил около пятисот грамм, и они представляли собой кристаллы алмазов. Я насадила их на деревянные ручки. Кроме того, я нашла несколько лопат на куче каменной пыли в самом центре города.

– Сфотографируй маму… – сказала я Люку только вчера утром.

Звучало ужасающе, знаю, и все равно я отважилась попросить. Муж сидел рядом со мной у маминой кровати, мы грустно и устало молчали. Адди осталась с родителями Люка: с тех пор как все это началось, они нас очень поддерживали.

– Что?..

Помнишь, выбравшись из стасиса, мы заметили нескольких хищников. Если они все еще здесь, то, вероятно, где-то прячутся. Прошло несколько недель, и я начала себя чувствовать в относительной безопасности. Мои силки срабатывали, хотя не всегда так хорошо, как во время спортивных соревнований; природа еще не совсем оправилась после проведенной нами операции по спасению пузыря мирников. Как мы с тобой и планировали, южная галерея нашего замка осталась вне стасисного поля. (Тебе показалось, что она еще недостаточно стара.) Это всего лишь голый камень, лестницы, башни и залы, но из них получилось хорошее убежище.

Я посмотрела на лежавшую в кровати маму – она будто уменьшилась, кожа стала серой и сморщенной, конечности выглядели усохшими. Но без трубок мама снова казалась почти собой. Была в ней какая-то умиротворенность.

– Я просто хочу ее фото. Одно последнее фото.

Я не помнила, через сколько времени должна была производиться проверка, поэтому решила послать тебе сообщение. У основания главной лестницы, между деревьями, я построила большую рамку, а в середину поместила бревно с надписью ПОМОГИТЕ трехметровыми буквами. Монитор над библиотекой не может ее не заметить. Мне удалось закончить работу за неделю до срока.

– Роуз… – сочувственно и вместе с тем нерешительно протянул Люк. – Не нужно тебе запоминать ее такой.

– Может, и нет, а может, да.

Девяностый день был в сто раз хуже, чем ожидание приговора суда. Еще ни один день в моей жизни не тянулся так долго. Я сидела возле своего знака и наблюдала за собственным отражением на поверхности пузыря. Леля, ничего не произошло. Ваш мерцающий цикл не обладает периодом в три месяца, или контрольные приборы не делают проверки. Как я ненавидела свое лицо, когда пялилась на его отражение в зеркале серебристой сферы.

– Разве твоя мама хотела бы этого, Роуз? А отец? Ты уверена?

Марта, естественно, не сдалась. На следующих страницах она рассказала о том, как построила такие же сигнальные знаки возле домов всех выстехов.

Мне рассказывали о женщинах, потерявших детей во время беременности. Они просили врачей сделать фото их нерожденного малыша. Эти женщины мечтали о ребенке, оплакивали свою потерю, и им хотелось увидеть кроху, иметь что-то на память о малыше, который мог бы жить, но жизнь оборвалась. Моя коллега из университета на седьмом месяце потеряла близнецов. Ей пришлось родить мертвых младенцев, чтобы их достали из живота, пережить эту ужасную травму. Она держит фото детей в ящике комода, под грудой шелковых шарфиков и мягких кожаных перчаток. Помню, когда коллега это мне рассказала, я подумала: «Какая жуткая идея хранить такой снимок! Странный и мазохистский порыв, способ заставить человека вновь и вновь переживать глубочайшее горе».

Прошел сто восьмидесятый день, пузырь по-прежнему сидит на своем месте. Я ужасно много плакала. Мне так тебя не хватает. Игры в выживание — весьма веселая штука, однако наступает время, когда они надоедают.

Но теперь, сидя в больничной палате у кровати мамы в ожидании, когда она испустит последний вздох, я понимаю, зачем кому-то может понадобиться такой сувенир.

Придется мне подготовиться к более долгому ожиданию. И сделать новые знаки, понадежнее прежних. Я хочу, чтобы они продержались, по крайней мере, сто лет. Интересно, сколько лет выдержу я? Без медицинского обеспечения люди жили около века. Я поддерживала свой биологический возраст на уровне двадцати пяти лет, так что мне осталось лет семьдесят пять. Не имея базы данных, нельзя ни в чем быть уверенной, однако мне кажется, что семьдесят пять — это нижняя граница.

– Просто сделай это ради меня. Пожалуйста… Нет необходимости соглашаться, что это хорошая мысль. Сделай, и все. И папе не надо говорить. Просто… мне кажется, так нужно.

Предположим, я смогу прожить только семьдесят лет. Каковы мои шансы на спасение?

После долгой паузы Люк сказал:

Можешь не сомневаться, я много об этом думала, Леля. У меня есть идеи, но без базы данных я не могу даже оценить, насколько они разумны.

– Ладно, хорошо. Я сделаю.

Марта составила цепочку случайных ошибок, вследствие которых она осталась вне пузыря, а все автоматическое оборудование — внутри. Кроме того, она рассмотрела и те варианты недоразумений, которые привели бы к изменению периодичности контрольного цикла. Саботаж оставался единственным разумным объяснением случившегося; Марта была уверена, что кто-то решил ее убить.

Через час он вернулся с оборудованием, и я выскочила из палаты. Там остались лишь Люк и мама. Вышел муж в слезах.

– Я люблю тебя, Роуз, – сказал он.

Я не собираюсь лежать тут и дожидаться смерти. Не могу с уверенностью говорить о технической стороне вопроса, но не сомневаюсь, что период не мог быть очень сильно увеличен. Кроме того, у нас есть электронное оборудование в других местах: в зонах Лагранжа, рудниках Вест Энда, возле пузыря Мирной Власти. Если мне повезет, то в следующие семьдесят пять лет там будут проведены проверки. А еще мне кажется, что мы оставили несколько автоматических генераторов в реальном времени в Канаде. Мне кажется, в этом времени существует перешеек, который ведет в Америку. Если я смогу туда добраться, может быть, мне удастся спастись.

– И я тебя, спасибо.

В тот миг я была ему так благодарна, что почти забыла – мой муж, человек, который был ко мне столь добр, мне изменяет.

Но представь себе: мне не повезло, и у меня ничего не вышло. Значит, я стала жертвой убийцы, а еще я опасная свидетельница. Даже несмотря на то, что ты не получишь записей Фреда, посвященных вечеринке у Робинсонов, тебе все равно о ней расскажут. Это единственная зацепка, которая у меня есть.

Люк не догадывается, что я в курсе его романа. Что знаю о Шерил. Обнаружив в камере мужа то самое фото, я на какое-то время впала в отрицание, но понемногу начала замечать признаки – они стали чересчур очевидны. Поздние возвращения, уклончивые ответы на вопросы о том, где он был и с кем, почему не позвонил, почему больше не дотрагивается до меня в постели. Имя Шерил постоянно отзывалось в моей голове настойчивым, дразнящим шепотком.

Но вскоре все мысли о ней испарились. Моя мать попала в больницу, и мы узнали, что она умирает, уже почти умерла. Измена мужа померкла на фоне трагедии, которая разворачивалась на глазах у нас, на глазах у Адди.

Не допусти гибели нашей колонии, Леля.

Шерил, роман – все может подождать.

– Я бы все для тебя сделал, Роуз, – сказал Люк. – Ты это знаешь.

Я кивнула. Но на самом деле я давно этого не знала, хотя теперь ощутила. Между мной и Люком всегда существовала сильная и нерушимая связь, просто на какое-то время я о ней забыла.

Глава 7

* * *

Продолжаю звать мужа, но он не приходит.

– Идем, Адди, пора, – наконец говорю я. – Мама отвезет тебя к бабушке.

Инспектор Бриерсон так ни на шаг и не продвинулся в раскрытии преступления. Он подсоединил компьютер к домашнему архиву. Вил мог воспользоваться дисплеями напрямую, но он чувствовал себя гораздо свободнее со своим портативным компьютером… Кроме того, этот компьютер проделал с ним вместе весь путь из прошлого. Память машины напоминала чердак, набитый тысячей личных воспоминаний; дата на экране сообщала, что сегодня 16 февраля 2100 года — так было бы, если бы Вил остался в своем времени.

Записку Люку я не оставляю. Пусть, когда проснется, гадает, куда подевались мы с Адди. В конце концов, я много времени провела, раздумывая, где он, с кем и чем занимается. Мы выходим из дома, и позади хлопает дверь.

Он подогрел обед и начал задумчиво жевать овощи, одновременно поглядывая на экран. В дополнение к ГринИнку выпуска 2201 года у него были копии некоторых разделов баз данных, принадлежавших Королевой и Лу.

– Привет, бабуля! – восклицает Адди, войдя в палату.

Я прижимаю палец к губам, прося дочь говорить тише и кивая на моего папу, спящего в кресле в углу. Отец почти не отходит от мамы, пусть немного отдохнет.

ГринИнк Деллы был на год моложе, чем тот, которым пользовалась Елена, но Делла предупредила Вила, что часть информации сильно пострадала во время ее путешествия. Это еще слабо сказано! Целые блоки информации, относящиеся к концу XXII века, оказались поврежденными или вообще отсутствовали. Вил предполагал, что личная база данных Деллы находится в целости и сохранности, но она общалась со своим компьютером только через обруч. Процессоры Вила практически не справлялись с вызовом нужной информации. Как правило, то, что он получал в результате, скорее напоминало аллегорические галлюцинации; временами на первый план выходило изображение какого-то человека. В который раз Вил пожалел, что не умеет пользоваться обручем интерфейса. Их уже изобрели в его время. Если человек обладал достаточно высокими интеллектуальными способностями и воображением, такие обручи превращали его сознание и компьютер в единое целое. Вил вздохнул. Елена говорила, что обручи, разработанные в ее эпоху, гораздо проще в обращении. Жаль, что она не дала ему времени научиться пользоваться ими.

Адди отпускает мою руку, и я смотрю, как дочь шагает прямо к кровати бабушки. Бесстрашно. Она не боится писка аппаратуры, отслеживающей дыхание больной, дочь не пугает, что писк замедляется вместе с пульсом бабули. Моя маленькая девочка являет недюжинную силу и милосердие. Кто знал, что в ней это таится? От кого это у нее? От меня или от Люка? Возможно, сама Вселенная наделила Адди подобными качествами.

– Тебе, наверное, тут одиноко, бабуля, поэтому я кое-кого тебе принесла, – шепчет Адди и кладет бабушке на грудь своего кролика.

Упрямо противлюсь желанию отвернуться к двери. Не знаю, хватит ли у меня сил на это смотреть. Но я должна, я же мать… Моя мама не отвернулась бы – ради меня, и я не отворачиваюсь – ради Адди.

В свою базу данных Делла вместила девять тысяч лет путешествий. Глазам Вила представали потрясающие картины — мир, где растения летали, словно птицы, скопление звезд вокруг какого-то темного и явно двигающегося предмета, снимок зеленой, усеянной множеством кратеров, планеты. На одной из планет в сиянии огромного красного солнца Вил заметил нечто, похожее на развалины. Однако признаков разумной жизни он не обнаружил больше нигде. Была ли она настолько редкой, что глазам Деллы представали только руины цивилизаций, просуществовавших всего несколько тысячелетий и исчезнувших многие миллионы лет назад?

– На лето у меня много планов, тебе понравится, – продолжает дочка. – Плавать хочу наконец научиться, как ты показывала, пока не заболела.

Отец ворочается в кресле, открывает глаза. Увидев Адди, тут же выпрямляется, но молчит, не прерывая одностороннюю беседу бабушки и внучки. Я иду к нему и наклоняюсь поцеловать в щеку. Папа поднимается, берет меня за руку, и мы молча смотрим, стараясь не помешать деликатному общению. Я слушаю, а дочка рассказывает моей маме о том, как у нее дела в школе, чем она собирается заняться в ближайшем будущем – этим летом и осенью. Адди говорит и говорит, пусть бабуля не может ответить, вероятно, даже не слышит.

Остальные его исследования проходили более успешно. Он внимательно изучил все, что касалось большинства выстехов. Никто из них — кроме Елены и Марты — не имел никаких отношений друг с другом в своей цивилизации. Тем не менее это еще ничего не значило. Компании, занимающиеся жизнеописаниями знаменитостей, содержали большой штат шпионов. Если кто-то что-то хотел скрыть, ему легко это удавалось.

Хотя мне бы хотелось думать, что это возможно. Адди болтает, а я понимаю, как мы с Люком ошибались, не пуская ее к бабушке.