Гельмут еще раз кашлянул, откашлялся и начал рассказывать.



Родился он в горной деревушке, куда мы как раз ехали. Дом родителей находился на отшибе – метрах в двухстах от самой деревни. Одной стороной дом примыкал к крутому склону, выступая в горный ландшафт как нос корабля, будто рассекая бушующие волны. А другая сторона смотрела на деревню. У них был небольшой хлев с курами и козами, парочка овощных грядок, одно время как будто и корова была, но она однажды переоценила свои способности к скалолазанию.

Детей росло четверо, Гельмут был второй по старшинству. Отец был ремесленником, ему приходилось много странствовать по округе. Мама занималась хозяйством, имея еще небольшой приработок от торговли яйцами и курами.

– Самое страшное было, когда случилось несчастье с младшей сестрой – единственной девочкой среди нас мальчишек. Единственная отрада в жизни нашей матери среди вечных драк и грубых шуток, – рассказывал он.

Сестра любила бабочек и днями напролет гонялась за этими маленькими существами, наблюдала за ними.

– Раньше дети были гораздо свободнее, было не так, как сегодня эти «вертолетные» родители, – рассказывал Гельмут.

– Вертолетные родители?

– Ну, те, которые глаз не спускают с детей.

Гельмут рассказывал, в то время как наш трейлер медленно, кряхтя, полз вверх по серпантину.

– Однажды мы, мальчики, все были в школе, отец на работе, мама по хозяйству, а Регина опять гоняла бабочек. Регина – это была моя сестра. Ей оставался еще год до школы. В общем, она была на улице, а незадолго до этого отец подарил ей сачок. Она им жутко гордилась. Какая-то бабочка в этот день, видимо, вызвала у нее особый интерес. Когда она на чем-то концентрировалась, она забывала обо всем на свете, полностью растворялась в том, что делала. В то утро она преследовала особенный объект своего интереса до реки и, видимо, пыталась перейти ее вброд…

Гельмут замолчал, а я старалась не выпустить из рук курицу, которая все больше нервничала. Дорогу с обеих сторон обступали высокие темные ели, начал моросить дождь.

– По другую сторону реки Ханнес пас своих овец на лугу. Он был, может быть, метрах в двухстах от берега. Он нам потом рассказал, что видел, как она со своим сачком пыталась перейти реку. В принципе, речушка была спокойная, но в этот период там, в горах, таяли снега, из-за чего наш ручей превратился в непредсказуемый водоворот. Ну вот. Регина поскользнулась и упала.

Он снова замолчал. Джуди тихо повизгивала сзади, а в остальном, кроме монотонного тарахтения престарелого мотора, не было никакого шума.

– Она погибла? – спросила я через некоторое время.

– Да. То есть нет. Не сразу. Ханнес побежал к ней, стал кричать, как подрезанный, поэтому и из соседних домов выбежали люди. Регину понесло течением, она была слишком мала. Взрослый человек удержался бы, но сестренка… Несколько человек бежали вдоль берега. Голова Регины то и дело скрывалась под водой. Прошло много времени, прежде чем она зацепилась за что-то. Когда люди вытащили ее из воды, она уже посинела. Они хлопали ей по спине, и она начала кашлять, все-таки задышала и глаза открыла, но тут же вновь потеряла сознание. Повезли ее в город, в госпиталь. Там она опять очнулась, но это была уже не она.

– В каком смысле – не она?

– Она не могла нормально двигаться, глаза не открывала. Меня, мальчишку, это пугало. Изо рта у нее текли слюни, говорить она не могла, были проблемы с дыханием, со стулом. Ничего не работало нормально, а врачи толком помочь не могли.

– Господи.

– Да, мою мать это просто убивало. А однажды бабушка приходила навестить девочку, и Регина умерла. Врачи сказали, остановилось сердце. Но я и сегодня думаю, что бабушка что-то сделала: может быть, подушкой ее задушила, не знаю.

Я смотрела на него, не мигая.

– Вы думаете, бабушка убила вашу сестру?

– Да. И мне кажется, мама тоже так думала. Отношения между ними после этого испортились, а мама была разбита навсегда. Она больше не была такой, как прежде, понимаете, и прежней больше никогда не стала. Вся ее жизнерадостность, все угасло. Только когда первые внуки появились, она стала чуть бодрее. Но по-настоящему радоваться она уже никогда не могла. Она умерла в печали, я думаю.



Когда Гельмут закончил свой рассказ, я чувствовала себя невероятно подавленной. Я думала о том, что было бы, если бы тебя вытащили из воды раньше. Может быть, ты очнулся бы с нарушениями мозговой деятельности. Может, не знал бы больше, что такое бочкоглаз или медуза. Мысль об этом ранила больнее, чем твоя могила. И осознание этого заставило меня содрогнуться. И, тем не менее, я поняла, что твоя смерть дает мне шанс проститься с тобой. Ты ушел навсегда, окончательно, и унес с собой всякую надежду. Если бы ты впал в кому, я навсегда была бы заключена в пространстве меж миров: с тобой и без тебя одновременно. И все-таки мне стало стыдно за эти мысли. Я вспомнила нацистов и их различение жизни достойной и недостойной, и у меня мурашки по спине пробежали.

– Ваша бабушка была нацисткой? – не знаю, почему я спросила его об этом. Черты его лица стали грубее, уголки рта опустились.

– Ярая сторонница, – ответил он после долгого молчания.

Такого прямого и честного ответа я даже не ожидала. Один мой друг сказал как-то раз: «Удивительно, как нацисты могли прийти к власти и уничтожать миллионы людей, если, судя по опросам, вся Германия была в сопротивлении?»

Машину снова заполнило молчание, и я не решалась расспрашивать его дальше.

Небо над нами становилось все темнее, загремел гром, сверкнула молния, и на долю секунды весь мир озарился неестественно белым светом: оставалось только взглянуть вверх и увидеть там НЛО.

– А инопланетяне на самом деле бывают? – спросил ты как-то раз.

– Думаю, нет – ответила я.

– А откуда ты знаешь?

– А я и не знаю.

– Вселенная ведь бесконечна. Это ведь неправдоподобно, что мы – единственная планета с животными и растениями. Разве нет?

– Это правда. Да.

– Может быть, сидит сейчас где-нибудь мальчик-инопланетянин и спрашивает сестру-инопланетянку свою то же самое.

– Вполне возможно.

– Э-эх, я бы поговорил с этим мальчиком. Он бы мне колосса-а-ально много чего рассказал бы. Думаешь, инопланетяне тоже в школу ходят?

– Абсолютно точно, иначе как же они будут уметь летать на своих суперских НЛО? – смеялась я.

Но ты говорил совершенно серьезно.

– Если меня когда-нибудь похитят инопланетяне, надеюсь, они прихватят и тебя вместе со мной. Или мне придется им объяснять, что земляне берут своих сестер и родителей с собой, – тихо произнес ты, а потом еще добавил: – Надеюсь, рыбы у них там тоже есть, и, наверняка, супербомбезные, каких мы себе тут даже представить не можем. Может, они огнедышащие и летать умеют, и размером с дом!

– Ты бы их тогда все открыл и имена бы всем придумал.

– Но инопланетяне же им всем точно уже имена придумали.

– Да, но на своем инопланетном языке. Нам еще понадобятся имена для них на нашем языке, а то, может быть, мы их и произнести-то не сможем.

– Точно, им нужны тривальные имена, – ты вскочил и уверенно посмотрел на меня.

– Ты имеешь в виду тривиальные имена?

– Точно! Имена, которые будут понимать обыкновенные люди. Я подготовлю список.

– Но ты же не знаешь, как рыбы у инопланетян выглядят!

– Это не важно. А сейчас оставь меня. Мне надо сосредоточиться!



Я себе представила, что ты сейчас, например, у инопланетян. Как ты, может быть, стоишь в белом халате с клипбордом в руке на инопланетной исследовательской станции, окруженный учеными с огромными головами и длинными тонкими руками, перед бассейном, и говоришь: «А вот этого назовем утко-рыб, потому что у него клюв, как у утки!» Инопланетяне вежливо тебе аплодируют и считают тебя великим ученым с Земли. Я не имею представления о том, что такое потусторонняя жизнь, но такая мне была бы по нраву.

Я улыбнулась, и Гельмут это заметил.

– Вы снова в порядке, – сказал он.

– Да. Вы верите в инопланетян?

– А у вас все-таки тараканы в голове, да? – он покосился на меня изучающим взглядом.

– Если что, у меня рыбы в голове, – ответила я и погладила дергающуюся туда-сюда голову курицы, все еще улыбаясь.

Когда мы поднялись уже довольно высоко в горы, Гельмут сбавил скорость и свернул направо к небольшой парковке, где уже стояла голубая машина. По всей видимости, здесь было начало пешеходного маршрута. Гроза закончилась так же быстро, как и началась, сейчас лишь моросил дождь.

Гельмут припарковал наш трейлер и сидел, опустив руки.

– Так, – сказал он.

– Так, – повторила я за ним.

Джуди опять начала скулить.

– Дайте-ка я курицу посмотрю.

– Лутц.

Он проигнорировал мое замечание и вышел из машины. Потом он открыл мою дверцу и взял у меня курицу, которая, сопротивляясь, кудахтала. Он перевернул ее на спину и, наморщив лоб, рассматривал ее ноги.

– Голень сломана, но перелом не открытый. Хорошо: и то, и другое. Найдите мне пару веточек, чтобы наложить ей шину, – распорядился он.

Я побежала туда, где деревья, и стала искать маленькие веточки. Джуди в это время просто буянила.

– А ну-ка, тихо там! – крикнул Гельмут в сторону трейлера. В один момент все стихло.

Поиск нужной палочки складывался непросто: то веточки были слишком толстые, то слишком тонкие, то в смоле перепачканные, то еще что-нибудь. Гельмуту все не нравилось. Прошла целая вечность, пока нашлась подходящая. Я держала Лутц, пока Гельмут ножом подрезал палочку до нужной длины.

– Сейчас ей будет больно, – он потянул курицу за лапку. Она заверещала как сумасшедшая и пыталась вырваться из моих рук. – Вы что, опять ревете? – Гельмут поднял взгляд и, видимо, заметил, что глаза у меня опять стали влажными.

– Мне Лутц так жалко, – сказала я и шмыгнула носом. Но в руках я держала птицу по-прежнему крепко.

Гельмут приложил палочку и закрепил шину повязкой. Удовлетворенный, он отошел назад, рассматривая свое произведение, в то время как Лутц дрожала у меня в руках, издавая слабое курлыканье.

– А мы не можем ей ничего дать? Парацетамол, новалгин или что-нибудь такое?

– Не-ет, это может ее убить, – ответил Гельмут и добавил: – что, по сути, для нее было бы лучше.

Обиженная, я с Лутц на руках села на переднее сидение, а Гельмут снова отправился за руль на свое место. Никому не позволю убивать мою курицу, это факт.

– Сколько надо держать шину на ноге? – спросила я Гельмута.

– Ну, пару недель точно, – ответил он.

– О черт! – вскрикнула я. Лутц наделала мне на колени. Гельмут только брови поднял, как бы сообщая мне: «Я же говорил!»

– Если она мне машину уделает, я из нее фрикасе сделаю, – добавил он спокойным голосом и повернул ключ зажигания.

6480

Что меня в жизни всегда настораживает: непредсказуемость, собственно, то, что большинству людей нравится. Они находят это увлекательным, а меня это тревожит, ведь непредсказуем не только неожиданный визит лучшей подруги, с которой мы не виделись несколько лет. Непредсказуем – любой конец, ожидающий нас впереди. Конец дружбы, любви, жизни младшего брата – твой конец. Лезвия, которые разрезают нити, связующие всех нас. Лезвие, рассекшее и нашу нить – нашу с тобой.

И со мной это однажды случится: темнота. Все идет как обычно, а потом вдруг – больше нет. Р-раз, и нет! Когда достаешь из хрустящего пакета рогалик, и с него разлетаются брызги соли; когда шнурки завязываешь; когда моешь посуду, и чашки для мюсли, побалансировав на тарелках, устаканиваются; когда утром выходишь на пробежку; когда срываешь листочек с ветки и засовываешь его в карман, как это всегда делал ты. Когда поднимаешь камень с земли или бросаешь его, а потом пинаешь ботинком.

Это нечто иное может случиться в любой момент, где угодно и самое главное – неожиданно, слишком быстро, потому что для этого не существует установленной скорости, во всяком случае, убежать невозможно. Смерть – и есть то Иное, что каждый раз оставляет меня в пустой растерянности, серьезно, я не могу понять. Несмотря на последние два года, несмотря на тебя. То, что мы все умрем, это так невероятно. Для меня это самое жестокое безумие, самая ужасная обида, какую только можно себе представить.

В каждом из нас тикает бомба с часовым механизмом. Люди, мы все, так сказать, – бесчисленные ходячие бомбы замедленного действия. Когда и от чего бомба разорвется, у всех по-разному, но взорвутся все, без исключения, это точно. Но прежде: они носятся по венам и артериям, заставляют нас жить, придумывать животным новые имена, есть рогалики, пока мы вдруг этого больше не сможем. Когда давно забытая частичка врезается в какой-нибудь нервный узел, начинают выбрасываться трансмедиаторы, передаются электрические потенциалы, проходят химические реакции, складываются ощущения, чувства. И внезапно наступает – состояние. Чернота подступает к глазам, рогалик скользит в приступе кашля назад в пакет, миски для мюсли падают со стола, а во время пробежки ты спотыкаешься. В области сердца какое-то странное ощущение, и правый глаз как будто хуже видит. Нет? И прежде чем ты что-либо поймешь – раз! – и ты умер. Конечная станция, поезд дальше не идет, просьба покинуть вагон. Всё.

Я не верю в потусторонний мир, что в свою очередь приводит к тому факту, что я панически боюсь смерти, и этот страх почти невыносим. Мысль о том, что ты просто погас, погрузился во тьму, по сей день приводит меня в ужас. Как мне справиться с тем, что ты не где-то, а тебя просто нет?

Лутц громко закудахтала.

– Вы же раздавите курицу, – крикнул Гельмут. Он как раз развешивал одну из своих бежевых рубашек-поло на веревке, которую натянул между трейлером и деревом.

Я взглянула на курицу: мои руки слишком крепко сжали ее, пока я увязала в топях своих мрачных раздумий. Я тут же ослабила пальцы. В ответ Лутц посмотрела на меня чуть ли не с укоризной.

Накануне вечером мы опять остановились на берегу горного озера – на озере Фернштайн – и я как раз кормила Лутц. На ужин я насобирала ей множество слизней, червяков, разных травок. В качестве извинения за свое грубое поведение я еще раз протянула ей дождевого червя. Она клюнула пару раз, промахнувшись, а потом ухватила его.

В последние два дня мы очень медленно продвигались вперед. В горах мощности старого трейлера хватало километров на пятьдесят в час. На каждом подъеме он так пыхтел, что я каждый раз думала: конец маршрута, сейчас мотор захлебнется. Но каждую гору мы покоряли, иногда, правда, лишь со скоростью пятнадцать километров в час, но все-таки.

Ландшафт вокруг был потрясающим. Вода озера Фернштайн была такой голубой и прозрачной, что было даже смешно: уже с берега можно было догадаться, что дно будет видно даже на большой глубине. И я с удовольствием прошлась от нашего кемпинга к озеру, чтобы опустить ноги в воду и еще поразмышлять.

Я удивилась, что мы задержались в этом месте, а не поехали сразу после завтрака дальше. Днем Гельмут то и дело исчезал на пару часов, чтобы в трейлере «сделать кое-что», как он выразился. В это время из трейлера опять доносилось это странное тихое гудение, но я не решалась спросить, что это за звук. Я сама в это время уходила прогуляться или читала, а в перерывах между этими занятиями предавалась своим депрессивным мыслям: в общем, все, как обычно.

Гельмут подошел, взял у меня из рук курицу, повернул на спину и осмотрел перевязанную лапку. Удовлетворенный, он кивнул и посадил Лутц в ее корзину.

– Ваши руки тоже в порядке. Во всяком случае, повязку вы сняли. Это хорошо, – заметил он, а я начала накладывать на тарелки приготовленный им ужин: снова макароны с овощным соусом.

Гельмут вытер руки о штаны и привязал Джуди у машины, она опять уже подкрадывалась к Лутц. Он поставил перед ней миску с собачьим кормом, зашел в трейлер и вернулся назад с вином.

– Ну, вот, – вздохнул он протяжно и опустился на стул.

– Спасибо, что ужин приготовили! – поблагодарила я и села на свое место.

Ужин прошел в спокойной обстановке: несмотря на сезон, на стоянке автокемпинга кроме нас никого не было.

Мы поели, и Гельмут убрал со стола, сложив грязные тарелки в тазик, где посуда должна была терпеливо дожидаться меня. Он наполнил стаканчики вином, а бутылку оставил на столе. Потом он опять затрясся в очередном приступе кашля, который стих не сразу.

– Не хотите немного прогуляться? – спросил Гельмут, когда мы сидели на своих стульчиках и потихоньку пили вино.

– Прогуляться?

– К воде. Я хочу посидеть там немного и выпить вина. Возьмем Джуди, курицу и два одеяла, думаю.

– Давайте.

Куда-то идти, если честно, мне особо не хотелось – я в последние дни достаточно нагулялась – но я не хотела портить вечер. Мы начали собираться, и Гельмут шарфом привязал мне на пояс Лутц. Ни курице, ни мне такая близость не нравилась, но что нам оставалось?

Потихоньку наш маленький караван тронулся. Шли мы медленно, Гельмуту было трудно дышать, но мы все-таки дошли до небольшого замка, и Гельмут повел нас против часовой стрелки вокруг озера. Гельмут кашлял все сильнее и тяжело дышал. Минут через пятнадцать мы дошли до места, где стояла скамеечка.

– Здесь, – остановился он и поставил сумку на землю. Он вытащил из сумки два одеяла, мы отпустили Джуди с поводка и сели на скамейку, накрыв одеялами ноги – становилось прохладнее. Вдруг я увидела, что у него в руках урна Хельги.

– Вы хотите ее здесь развеять? – удивилась я.

– Нет, то есть не полностью. Только немного. Я все думал, как развеять. И мне пришло в голову: а почему только в одном месте? В общем, одну часть я хочу здесь развеять, потому что это место для нас было важным, тогда.

– Почему?

– Потому что она в этих краях выросла, а я здесь учился. Я до того, как лесничим стать, еще на столяра учился: километрах в пяти или шести отсюда.

– Ух ты, круто, понятно.

– А на этом озере… У нас первое свидание здесь было. Хотите, расскажу, как мы познакомились?

– Конечно.

Гельмут сделал глоток вина.

– Знаете, – начал он, – раньше люди рано женились. Мне тогда чуть больше двадцати было всего, не женат – для мужчины ничего особенного, но вот не иметь подружки – не очень хорошо. Я знал, что мои родители беспокоятся, что я на тот момент ни разу девочку в дом не приводил. Из-за этого они начали якобы совершенно случайно приглашать в гости девушек с их мамами. Бесконечные чаепития, бесконечная скука, – Гельмут сделал еще глоток, урну Хельги он зажал между колен.

Я освободила Лутц из шарфа у меня на поясе и просто посадила ее себе на колени. Я уже поняла, что ей нравится, когда ее гладят по спине между крыльями, поэтому медленно водила рукой по ее спине от шеи вниз до хвостика, а она от удовольствия тихонько ворковала. Я не знала, что курицы, как голуби, ворковать могут. Я не была уверена, делают ли так остальные курицы, но Лутц не любила кудахтать – она ворковала. Как знать, может быть, она была голубкой, заключенной в теле курицы.

– Однажды мы с отцом пошли вместе есть мороженое и присели на скамейку в парке, – продолжил Гельмут свой рассказ. – Прямо перед нами тренировалась футбольная команда девочек, или они в волейбол играли? Я уже не помню, может, вообще в гандбол?

Озадаченный, он потер рукой голову, и его волосы, похожие на цыплячий пушок, опять торчали в разные стороны. Гельмут – самый старый птенец голубя в мире.

– Отец спросил меня тогда: «Какую из них ты поцеловал бы?» А я смутился и не знал, что ответить. Я почувствовал напряженность отца в этот момент и испугался. Тогда я наугад показал на одну девочку с рыжими волосами. Отец сразу расслабился и даже вздохнул с облегчением. Мне кажется, он с самого начала боялся, что я гей.

– А вы – гей?

Гельмут поставил Хельгу на скамейку между нами.

– Думаю, все не так просто. Думаю, я скорее был… вообще никакой. Мне сложно это описать. Я никогда не проявлял особого интереса к девочкам: не знаю почему. Я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое, но знал, что так будет, только если я наконец женюсь. Ну вот, и тогда на горизонте появилась Хельга, – он улыбнулся и снова взял в руку урну. – Она была совсем юная, только школу заканчивала. Где познакомились наши родители, я уже не помню. Во всяком случае, в один прекрасный день, когда я пришел домой, она сидела на моей террасе – рыжие волосы, как у девочки из спортивной команды, веснушки – и безумно скучала. Да, да. Моя мама заговорила с ней и, кажется, как раз расхваливала мои всевозможные качества, когда появился я. Отец просто сидел рядом, курил и молчал. Я подсел к ним, и мы с Хельгой молчали, пока взрослые вели за нас беседу. Ну вот, потом отец таки проснулся из своей летаргии и спросил: «Сынок, а ты не хочешь поехать с ней на озеро? Жара такая. Возьмите там лодку, сделайте кружок-другой!» Так мы и сделали. Я взял машину и повез ее на озеро – на это озеро: ведь досюда было всего несколько километров.

– То есть мы почти около вашего родительского дома находимся? Далеко до него?

– Нет. Недалеко.

– Ух ты, круто.

– Можно дальше рассказывать? – пробурчал Гельмут.

– Да-да, конечно. Простите!

– Где я остановился… Ах да! Мы приехали на озеро, и когда Хельга вышла из машины, она преобразилась. Она сняла целомудренную вязаную кофточку, бросила ее в машине, сняла туфли и колготки, которые были у нее под платьем, и побежала прямиком в воду. Вон там, на той стороне, около маленьких мостков, там она забегала в воду, – Гельмут сиял улыбкой во все лицо. – У моей семьи здесь стояла небольшая весельная лодка, мы сели в нее. А она – она была не такая, как я, совсем другая. Она говорила без умолку, в основном, о животных в крестьянском хозяйстве ее родителей. Она не утихала ни на секунду, было здорово! Я греб, а она говорила. Так у нас распределились роли – и на будущее тоже. Она и за меня говорила. Это было удобно. А потом в лодке она просто прижалась ко мне и рассказала, что родители хотят побыстрее выдать ее замуж, потому что она не девственницей уже была. Они в благородное общество выйти хотели, но никто ее не брал, люди сплетничали. Инцидент как будто в школе случился, я уже не помню точно… Она, в любом случае, была возмутительницей спокойствия. Ну, я тоже ей рассказал, что хочу побыстрее жениться, чтобы меня наконец оставили в покое и чтобы уехать из этой альпийской деревушки: от разбитой горем матери, от деспотичного отца, прочь. И тогда она сказала: «Ну, вот и поженимся». А потом… – Гельмут хрипло засмеялся, – … потом она толкнула меня в воду, лодка закачалась, и она сама тоже в воду упала. – Он закатился смехом, и я подхватила. – Да, вот так вот все было. Когда мы вернулись и зашли домой промокшие до нитки, наши мамы испугались, но когда Хельга при всех собравшихся просто взяла меня за руку, все вздохнули с облегчением. Вы себе не представляете, как быстро раньше играли свадьбу. Мы, так сказать, еще даже высохнуть не успели, боже мой. Мне кажется, шесть или семь недель спустя я уже стоял перед алтарем. Да, вот так вот все произошло.

– Вот это да-а… – сказала я только, глядя на покрытую мелкой зыбью поверхность озера.

– И какой семейная жизнь получилась? – спросила я и тут же подумала, не слишком ли это личный вопрос. Но Гельмут был, похоже, в разговорчивом настроении.

– Меня никто не дергал. Я хочу сказать, она ни к чему меня не принуждала, она очень чуткая была, понимаете? Животные это тоже чувствовали, поэтому животные ее так и любили. Мне было хорошо, когда она была рядом. Думаю, это было взаимно, и для нее тоже. Мы уехали в центральную Германию, подальше от гор и наших семей, теснящих и давящих на нас. Я стал лесничим, Хельга работала со мной в управлении лесного хозяйства. В самом начале мы там и жили: в доме лесничего, в лесу. Но потом Хельге расхотелось жить там: среди деревьев ей было слишком темно. Поэтому я построил новый дом, пять минут на машине до леса. Никто не знал так много о животных, как она, можете мне поверить. У нас была хорошая совместная жизнь.

– Но вы все-таки развелись потом, да?

– Да. После смерти Кристофа. Развода я попросил. Я хотел дать ей шанс снова выйти замуж, родить детей. Хельга всегда мечтала о большой семье, понимаете? Но после смерти нашего сына я не мог себе этого представить. Кристофа не стало и…

– … время остановилось, – просто закончила я фразу.

Он ничего больше не сказал, а только разлил остатки вина в стаканчики.

– Два года она жила у родителей, здесь в горах, забеременела от одного американца, солдата с военной базы, и осталась одна. Я тогда начал строить маленький домик, ну, на моем земельном участке. Видели маленький домик?

– Тот, который видно с вашей террасы?

– Да, этот.

– Там она жила?

– Да, с детьми. Я предлагал ей большой дом, но она сказала, там слишком много привидений. Вот она и осталась в маленьком домике, и наша семейная жизнь частично стала продолжаться. Для детей я был дядя, который всегда рядом, и мы много времени проводили вместе.

– А почему вы на Хельге не женились снова? – спросила я.

– Ну, в общем, мы не абсолютно всем занимались вместе, понимаете?

Я понимала.

– Для нас такое положение было оптимальным. Мы были счастливы, мы были друг у друга, и тем не менее имели достаточно пространства для собственных особых нужд и личных потребностей, понимаете?

– Да.

Мы пили вино и молчали, а небо становилось все багрянее.

– А как дети Хельги относятся к тому, что вы похитили их мать? – поинтересовалась я.

– Они об этом не знают.

– Могила разрыта. Они все равно узнают. Им, наверное, позвонят.

– Мне уже звонили, на следующий же день, еще когда вы спали на моем диване. Директор кладбища сказал мне, кто-то украл урну. Они уже в полицию сообщили, заведено дело. Я притворился, что удивлен и разгневан, на этом все и закончилось. Разумеется, я сразу детям позвонил, рассказал им об этом, но не думаю, что они мне поверили. Они точно заметили, что я чего-то не договариваю. Ну а что они сделают? Когда Хельга будет развеяна, я напишу им письмо. Я уверен, они поймут меня.

– Не думаю, что это хорошо. Просто украсть у людей мать и ничего им не сказать.

– Я думаю, это было правильно, – сказал он и опустил взгляд на урну.

Мы молчали, он встал, открыл урну и, морща лоб, посмотрел туда.

– У меня нет ничего, чем достать пепел, – сказал он, растерянно оборачиваясь ко мне.

– Значит, воспользуйтесь руками. Помоете их потом в воде, тогда все-все от нее останется здесь.

– Хм. Так и сделаю.

Немного сутулясь, он подошел к берегу и сунул руку в урну. Саму капсулу он вынул еще дома, поэтому пепел лежал прямо в урне. Он держал руку, сжав в кулак, и Хельга струилась тонкой струйкой в воду. Он смотрел, не отрываясь. Я видела его лицо лишь в профиль, но этого хватило, чтобы понять, что глаза его были мокрыми. Передо мной стоял мужчина в бежевой рубашке-поло и серых брюках, со сгорбленной спиной и развевающимися на ветру тонкими волосами, и пытался развеять над озером в горах любовь всей своей жизни.

Я встала и взяла у него из рук урну. Закрыв, я поставила ее на землю, а потом положила руку ему на спину, а другой, взяв за руку, помогла ему опуститься на колени. Когда он вытянул руку, я пыталась его удержать, чтобы он не упал в воду. Он всхлипнул и так сильно вцепился свободной рукой в мою руку, что я за нее боялась. Но терпела. Он раскрыл ладонь, и пепел Хельги полностью разлетелся по ветру. Потом он окунул руку в воду и смыл остатки пепла. Поникший, он просто сидел и смотрел на сверкающее в гаснущем закате полотно озера.

– Мне коленям больно, – сказал он через некоторое время, и его голос звучал обычно, не выдавая никаких признаков душевного волнения, так явно присутствовавшего в нем только что.

Я протянула ему обе руки, и он, взявшись за них, подтянулся вверх. При этом мы покачнулись, я потянула его к берегу, чтобы он не упал в воду, и свалилась в воду сама. Я успела выставить руки так, что промокли только брюки, но этого хватило, чтобы у меня прилично испортилось настроение.

Гельмут стоял надо мной, нахмурив брови.

– Что вы там делаете? – спросил он.

– Я упала, – от его глупого вопроса у меня в голосе слышалось раздражение.

– Вы опять вся в Хельге.

– Что?

– Ну, мы же только что развеяли здесь Хельгу. И вы тут же опять туда залетаете. Что, поаккуратнее нельзя? Прямо беда с вами!

Я уставилась на него. Он уставился на меня. Раздражение на его лице пропало, и мы оба расхохотались, в то время как Джуди заливалась лаем у дерева, где мы ее привязали, а Лутц кудахтала нам что-то со скамейки, пока я выбиралась из воды.

Вернувшись к трейлеру, мы еще ненадолго сели около него. Гельмут надежно упаковал остатки Хельги и смотрел сейчас на верхушки деревьев вокруг нас.

– Это хорошо, что вы сегодня тоже были там, на озере, – сказал он.

– Вы так считаете?

– Да. Иначе точно упал бы я, а не вы.

– Вполне возможно.

– Да. Ну и вообще. Я всегда думал, что такие вещи можно делать только в одиночку. Но я думаю, это хорошо, что я был не один.

Я кивнула и положила руку на голову Джуди. Лутц уже спала в своей корзине, которую мы специально для нее обустроили.

– Я бы тоже хотела развеять моего брата. Над морем.

– Хм.

Лутц во сне покачалась немного из стороны в сторону, подбирая удобное положение, и успокоилась.

– Может быть, развеять что-нибудь другое от вашего брата? – предложил Гельмут.

– В каком смысле, что-нибудь другое?

– Это же не обязательно должно быть его тело. Может, у вас есть что-нибудь, что связано с ним. Ну, вы понимаете. Что вам дорого и что связано с ним.

– Я же не могу вещь какую-то в море выбросить.

– Перед этим ее, конечно, надо сжечь.

Гельмут опять сильно закашлял. Я задумалась.

– У меня футболка с собой есть, она с ним связана.

– Вот видите! Мы ее сожжем и сохраним. А потом вы ее развеете.

Это действительно была очень неплохая идея.

– Завтра мы доедем до вашей горной деревушки, верно? – спросила я.

– Правильно.

– Вау.

– Да. Только и сказать – вау.

– Сколько вы там уже не были?

– У-ух. – Гельмут уперся руками в бока, прогнул спину и поднял глаза к небу, а звезды сияли ему в ответ. Некоторые из них так ярко светили, что прямо в глазах покалывало.

– Так, примерно лет тридцать, наверное, – сказал он.

– Вот это да-а.

– Да.

– А дом принадлежит вам?

– Мне в наследство дом достался, братьям – фирма отца. В основном, деньги им остались, да. Сейчас все братья уже умерли. Мне тогда дом не был нужен, я его не хотел. Ну, а что поделаешь?

– И с тех пор он стоит пустой?

– Да, с тех пор, как умерли родители, дом стоит пустой. А родителей нет уже давно.

– Да-а. Я бы на вашем месте его продала. Там сейчас, наверное, тенёт полно.

– Да, и полно призраков.

Он, не отрываясь, всматривался куда-то в ночь, пока кашель опять не начал душить его.

– Ваш кашель становится все хуже, и, честно говоря, выглядите вы немного… утомленным.

– Все нормально.

Типично по Гельмуту.

– А что у вас, кстати, все время гудит в трейлере по ночам? – спросила я.

– Что? А-а, это, наверное, трансформатор или холодильник.

– А-а, понятно, – сказала я, и подумала: «Все с тобой ясно, Гельмут».

Когда Гельмут попрощался перед сном, я еще постояла в темноте. Лутц спала в своей корзине около меня. Свет в трейлере еще горел, и вдруг я услышала звуки, как будто из пулемета кто-то строчит. Стук клавиатуры? Пишущей машинки? Почему шторки в трейлере всегда были закрыты? Я непременно должна была узнать, что там внутри происходит.

5990

– Э-эй! Э-э-э-эй!

Я приоткрыла глаза, жмурясь от солнечного света, хлынувшего в мою палатку.

– Что? Что такое?..

– Я подумал, а разбужу-ка я вас. Ведь не голая же вы спите, в такой-то холод, хе-хе.

Гельмут просунул голову в палатку, вдруг рядом с ним появилась Джуди и неуклюже протиснулась внутрь. Я рукой на ощупь поводила вокруг себя, нашарила теплые перья Лутц и быстро придвинула ее к себе, на что она тихим кудахтаньем выразила свой протест.

– Я уже не сплю. Который час?

– Пять тридцать, – просиял улыбкой Гельмут мне в ответ.

– Сколько?!

– Да. Хочу еще кое-что сделать. Мысль одна есть…

– Уберите Джуди. Я сейчас выйду.

– Хорошо.

Входной полог палатки вновь опустился, тихонько колыхаясь на ветру.

Во сне я видела тебя и, кажется, еще не совсем вернулась назад из этого (нашего) мира. Во сне мы сидели верхом на гигантской стрекозе, на такой, каких можно увидеть в музеях на рисунках: с размахом крыльев в целый метр. Стрекоза в моем сне была еще больше. Он была похожа на летучий переливчатый автобус.

Мы крепко держались друг за друга, и закат солнца переходил в ночь, звезды сияли на небе, а мы летели через город, который, казалось, состоял сплошь из огней. Франкфурт? Этого я не знала. Ветер дул мне в лицо, я закрыла глаза и чувствовала себя свободной. Ты ликовал и кричал от радости в небо. Тебе хотелось обнять все звезды, ты кричал, что ты самый великий открыватель мира. Ты размахивал руками, мотал головой, смеялся. Но вдруг все рухнуло. Огни разом погасли, город под нами лежал в темноте, дома освещал лишь холодный свет луны и звезд. Улиц не было видно, но почему-то я знала, что никого уже нет. И вдруг ты сказал: «Идем со мной, Паула, идем со мной!» Я говорила: «Но я же с тобой». А ты все повторял и повторял эти слова, пока не начал от этого плакать. «Идем со мной! – ты всхлипывал, и еще: – Я не могу уйти туда без тебя, пожалуйста!» А потом ты упал. Я не знаю, как это могло произойти, я же только что держала тебя в своих руках. Ты упал, а стрекоза безжалостно летела дальше со мной одной. Я закричала, а потом я прыгнула, а дальше я ничего не помню.

Раньше я не видела кошмарных снов, а после твоей смерти мне постоянно снятся кошмары. Однажды мне приснилось, что ты выполз из своей могилы и орал на меня, почему меня не было рядом? Я закрыла глаза руками, чтобы не видеть твое полуразложившееся, изъеденное, серое лицо. Проснулась я, лишь когда ты обхватил мою шею руками и начал давить, потому что хотел забрать меня. Потому что не мог быть там один, в этом черном Ничто, потому что хотел, чтобы я пошла с тобой. Если бы только это было возможно! Мне бы хотелось, чтобы ты как-нибудь забрал меня к себе, потому что этот мир для меня давно стал непереносим. Потому что я в этом мире без тебя больше не могла жить, не хотела жить.



Я оделась и вылезла из палатки вместе с Лутц. Сначала я покормила ее травкой, хлебом и червячками из запасов, отложенных для нее. Потом она попила, и я посадила ее в привычное гнездышко, которое Гельмут, видимо, почистил от экскрементов и грязи.

– В общем, – начал он, ставя воду для кофе на плитку, – я тут подумал.

– И что?

– Как вы знаете, здесь недалеко дом моих родителей, который будет конечным пунктом нашего путешествия.

– Да.

– Ну, и я подумал: может, мы могли бы сделать небольшой крюк, если вы не против и у вас есть время, разумеется.

Он кашлянул и стал лить горячую воду в фильтр с кофе. Я наблюдала, как вода медленно, капельками стекает в стеклянный кофейник.

– Что за крюк? – спросила я и взяла кусок хлеба.

– Я подумал о том месте, где жила бабушка Хельги. Бабушка была важным человеком для моей жены, и я подумал, было бы неплохо… – он стискивал руки, и сначала мне показалось, это от неловкости ситуации, но по тому, как у него подергивались плечи и покраснело лицо, я поняла, что он пытается справиться с подступающим приступом кашля, – …ну, в общем, я подумал…

Приступ беспощадно прокладывал себе путь и как ураган обрушился на старый, ослабленный организм. Гельмут оперся на стенку трейлера и сполз на колени. У него откашливались какие-то выделения, и он искал в кармане брюк платок, и потом я увидела, что в его подставленную ладонь летят красные брызги.

– Это кровь? – воскликнула я в ужасе.

Гельмут отмахнулся и жестом велел мне сесть. Я не подчинилась и ворвалась в фургон, в его святая святых. Первое, что я увидела: около маленькой раковины стоял кислородный дыхательный аппарат. Я открыла краник и обрадовалась, что из него потекла вода. Я взяла стакан с хорошо укрепленной полки над раковиной, налила воды и, захватив рулон полотенец, снова выбежала на улицу. У Гельмута посинели губы, и он был очень бледен. Я протянула ему стакан с водой и бумажное полотенце, а лающий кашель стал переходить в скребущие хрипы. Он не мог дышать, и я почувствовала, как внутри меня нарастает паника, которая сейчас парализует меня, и тогда я буду не способна что-либо сделать. Надо было действовать немедленно, сейчас.

Я снова вскочила в фургон и обследовала кислородный аппарат. Нашла, где он включается, и нажала кнопку, но ничего не произошло: похоже, батарейка села. Паника охватывала меня, я старалась справиться со своими дрожащими руками, обернулась и увидела Гельмута обмякшим на ступеньке трейлера. Краем глаза я заметила и Джуди, которая не могла определиться: бежать к хозяину или схватить курицу, оставшуюся без присмотра. Слава богу, она остановилась на первом, и теперь лизала лицо Гельмуту, у которого уже не было сил сопротивляться. Кашель почти прекратился, но его дыхание превратилось в череду глухих хрипов. Было ясно, что задавать вопросы бессмысленно: ему не хватит дыхания, чтобы ответить.

Я лихорадочно крутила аппарат туда-сюда и наконец нашла штекер для подключения. В задней части фургона, у кровати с голубым бельем в цветочек увидела трансформатор. Включила его, и он монотонно загудел, я тут же воткнула штекер кислородного аппарата в гнездо. Волна облегчения окатила меня: прибор заработал. Чтобы хватило длины провода, я пододвинула трансформатор ближе к Гельмуту. Он склонился еще ниже к полу, и голова находилась на уровне верхней ступеньки. Я присела сзади него, и он приклонил голову к моему колену. Я приподняла его подбородок и вставила кислородную трубку ему в нос.

– Дышим медленно и спокойно, хорошо? – сказала я.

Гельмут слабо поднял руку – в знак того, что он понял. Через некоторое время он действительно стал дышать ритмичнее и глубже. Несколько минут спустя – десять минут или сто, я совсем потеряла чувство времени – он немного выпрямился. Я спустилась из фургона и села перед ним на землю.

Синева с губ ушла, но брызги крови остались.

Не знаю, сколько мы так просидели. На площадке кемпинга мы по-прежнему были одни, и это заставляло меня нервничать.

– Давайте я неотложку вызову, – предложила я.

– С ума сошли, что ли? – Гельмут замотал головой.

То, что ему опять хватало воздуха, чтобы на меня рыкнуть, было хорошим знаком. Я встала, собрала Лутц, которая вновь оказалась в центре внимания Джуди. Обернувшись, я увидела, что Гельмут уже активничает. Он как раз усаживался на свой стул, а я заняла за столом место напротив него. На булочки попали капли крови, хлеб как будто остался чистым, но я не была уверена. Есть все равно уже не хотелось.

Мы просидели так около часа, пока Гельмут не вынул трубку из носа и выключил кислородный аппарат, а я просто держала Лутц на руках и гладила Джуди.

– Кофе уже холодный, – сказал он тихо.

Голос звучал хрипло и с напряжением. «Кофе холодный, а боль еще жжет», – подумала я.

– Теперь скажете уже наконец, что с вами?

– Это…

– Да-да, знаю: ничего… Поэтому вы и кашляете кровью и возите с собой кислородный аппарат. Естественно.

– … Я, вообще-то, хотел сказать: это рак легких.

Я гладила Лутц, сидящую у меня на коленях. Меня как обухом по голове ударили. Никто не говорил ни слова.

– Что говорят врачи? – спросила я наконец.

– А, да что они скажут?

Гельмут отмахнулся и налил себе холодного кофе, предварительно вытерев кружку полотенцем от следов крови.

– Извините: везде кровь. Неприятность такая, – он смотрел на забрызганный стол.

– Что врачи говорят, я спросила.

– А вот не надо тут с требованиями выступать, мы знакомы-то меньше недели.

– Скажете, когда вам надоест увиливать от ответа.

Гельмут пил кофе, он взял мою кружку и тоже вытер ее, хотя на нее ничего не попало, налил наполовину кофе, а потом молоко.

– Я скоро умру, понятно же. Поэтому я и торопился сделать все быстрее: ну, выкопать урну и так далее. Я не мог ждать. Я же не могу уйти, не выполнив обещания.

– Обещание привезти Хельгу в горы после смерти?

– Да нет. Не совсем. Я же ей обещал, что мы в горы поедем. Ну, до ее смерти. А потом… – он замолчал и стал водить узловатым пальцем по краю своей чашки, – …потом она взяла и умерла, не дождавшись! – крикнул он, негодуя. – Я незадолго до этого купил трейлер, – рассказывал он дальше. – Я для этого газеты развозил, на мотороллере. Знаете, как на таком ездить? Потом все кости болят. Но наши сбережения в банке мы не могли снять. Долгосрочный вклад, мы для детей сделали. У меня на счете было всего около четырех тысяч евро. Но я хотел хороший трейлер, со всеми удобствами. Я не хотел везти Хельгу в горы на рухляди какой-то. Такой трейлер девять тысяч стоил. Поэтому мне подрабатывать надо было дополнительно к пенсии. Иначе не хватило бы, – он наморщил лоб и глотнул кофе. – Каждое утро я вставал в четыре утра и развозил газеты, почти целый год. Мотороллер мне издательство предоставило, но про амортизаторы они, видимо, не слыхали. А когда было холодно, осенью или зимой, холод до костей пробирал. Ужасно. А еще скользко было, вы себе не представляете. Но я накопил деньги и купил трейлер. Я хотел сюрприз сделать. Она-то ведь думала, мы поедем на обыкновенном автомобиле. А потом Хельга упала в душе, когда я был в разъездах. Она лежала там часа три или четыре, одна… А когда я пришел… – он немного задыхался, рассказывая, и остановился, чтобы перевести дыхание. Я молча ждала продолжения истории. Через две-три минуты и нескольких глотков кофе его дыхание нормализовалось. – Когда я пришел, она лежала в душе со сломанной ногой и не могла встать. Я вызвал скорую, ее увезли в больницу, а потом… – он сжал руку в кулак, его подбородок дрожал. – … потом они отняли ее у меня! В дом престарелых забрали, потому что она якобы не могла сама себя обслуживать. Но ведь я-то был! Я всегда был рядом, один раз только меня не оказалось… Но это же ради нее! Я же не для себя! Я же не могу разорваться на части! Из-за этого не отправляют человека просто так в дом престарелых. Один раз произошел несчастный случай, один единственный раз! – он ударил кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула. Он тяжело дышал. – Дети так решили. Просто так, взяли и решили. Но их же и так никогда не было! И Хельга не стала спорить. Она никому не хотела быть в тягость. А где все эти годы были дети, а? Один в Гамбурге, другой в Вене. Два раза в год они приезжали, в остальное время мы оставались одни. А тут они вдруг просто являются и полагают, что знают, как лучше! – он сидел с багровым лицом.

– Гельмут… – попыталась я.

– Они забрали ее у меня! А еще перелом не заживал долго. Через две недели после того, как она переехала в пансионат, она опять попала в больницу, а там она воспаление легких подхватила, а потом… А потом она вдруг умерла! Внезапно, она просто умерла, просто так. Мы не успели съездить в горы, она даже о трейлере ничего не узнала, даже этого я ей сказать не успел, потому что это был сюрприз, и я думал… Я думал, когда нога у нее заживет… – последние слова он произнес уже навзрыд. Слезы заливали его лицо, тело сотрясалось от рыданий. – Просто забрали у меня ее, отняли! – повторял он снова и снова, и на губах опять появился синий оттенок.

Я еще раз пошла за кислородным аппаратом в трейлер. Батарея, видимо, немного подзарядилась: я отсоединила аппарат от трансформатора, но он продолжал работать. Гельмут вставил трубку себе в нос, и мы ждали.

Через некоторое время он восстановился настолько, что смог встать. Джуди, лежавшая у его ног, тоже поднялась, встряхнулась и в ожидании, что мы сейчас куда-нибудь пойдем, смотрела на нас.