– Когда, интересно знать, я с ней познакомлюсь?

– Это не то, что ты думаешь, – сказал он.

Такая опрометчивая реплика вряд ли могла пресечь дальнейшие расспросы.

– А что же еще?

– Ну, это не тот случай, пойми, дескать, ах, я хочу представить тебя маме.

– Отчего же?

– Всем будет неловко.

– Надо думать, она по такому случаю набросит какую-никакую одежонку.

– Господи Исусе, мама.

– И нечего приплетать Господа к своим шашням.

Вот опять. Сама перевела разговор на сальности, а его сделала виноватым.

– Не вижу препятствий. Охотно познакомлюсь с этими сорванцами. Они, похоже, лапушки. Да и с ней я не прочь встретиться, если она того заслуживает.

– У нас нет ничего серьезного.

– Стало быть, она для тебя ничего не значит. Так, голый секс.

– Нет, она для меня кое-что значит. Но через минуту это может испариться.

Когда он говорил, про себя или вслух, нечто подобное, у него сводило живот, как при спуске в лифте. Но это была чистая правда: их история могла закончиться в любой миг.

– И сколько же продлится минута?

– Понятия не имею.

– Сутки?

– Ну нет.

На такие вещи у него было нутряное чутье. И если он не хотел, чтобы их отношения испарились прямо с утра, значит ему стоило прямо сейчас поспешить к Люси, чтобы извиниться за сорвавшееся с языка слово «расистка». А то вдруг она решит, что искра уже погасла?

– Целый месяц? Или полгода?

– Понятия не имею. Все возможно.

– То есть ты собираешься знакомить меня лишь с теми, на ком решил жениться.

– Ты многих моих подруг видела.

– Только потому, что тебе больше некуда было их привести. А у этой женщины есть собственный дом. Этак у вас и года на два растянется. Ты будешь каждый вечер исчезать, а мне останется только глазами хлопать?

– Вот через два года вас и познакомлю. Слово даю. Какое сегодня число?

– Двенадцатое мая.

– Следовательно, в две тысячи восемнадцатом году, ровно двенадцатого мая, мы все отправимся в ресторан. Я приглашаю.

– Надо думать, одиннадцатого числа ты с ней порвешь.

– Других сценариев не предвидится?

– Нет. Тебе на пользу пойдет.

Пока на экране в окружении родни умирал старик с болезнью Альцгеймера, Джозеф отправил Люси SMS с вопросом: можно ли ему приехать?

«Думала, ты уже никогда не спросишь», написала она в ответ, аккуратно поставив запятую.



Сначала он позвонил, затем постучал, но не хотел шуметь. Наверху, в ванной, горел свет – не иначе как она принимала душ, и, возможно, по случаю его прихода. Он отправил еще одну эсэмэску и выжидающе прислонился к двери, но не уловил никакого движения; мимо прошел сосед, с которым Джозеф прежде не сталкивался, и вставил ключ в замочную скважину. Мужчине было хорошо видно Джозефа поверх невысокой живой изгороди, разделявшей два участка.

– Помощь не нужна? – осведомился сосед.

На вид ему было под сорок; в одной рубашке, но при галстуке, пиджак переброшен через руку. Не то финансист, не то адвокат, выходивший пропустить стаканчик на сон грядущий.

– Нет, все в порядке, – ответил Джозеф.

– Разрешите спросить: что вы здесь делаете?

– Я стучусь, а она не слышит. Душ принимает.

– Она вас ждет?

– Угу.

– Довольно поздний визит.

– По-моему, вас это не касается.

– На вашем месте я бы не наглел, молодой человек.

– Я и не наглею. Просто отмечаю, что вопрос не в тему.

– Это не вопрос, а наблюдение.

У Джозефа заколотилось сердце. Больше всего ему хотелось дать тому хлыщу по морде, но это знакомое желание следовало засунуть куда подальше. На этой улице, в этом доме с ним не случалось никаких казусов, но теперь мир настиг его у порога.

– Мне будет спокойнее, если вы отойдете отсюда на приличное расстояние.

– И куда прикажете мне идти?

– Прогуляйтесь где-нибудь, пока она не спустится. Если, конечно, она спустится. Надо думать, у вас есть номер ее телефона?

– Черт-те что.

Пройдя по узкой дорожке, Джозеф вышел на тротуар.

– Так-то лучше.

Не веря своим ушам, Джозеф покачал головой, и сосед исчез у себя в доме. Вернувшись, Джозеф стал названивать в дверь. Минут через пять подъехала патрульная машина. Джозефу хватило присутствия духа отправить очередное сообщение: «у дома выйди пож» – без знаков препинания, без прописной буквы.

Из машины вышли двое полицейских, оба белые. Один – рыжеволосый, очень маленького роста – сразу приковал к себе внимание Джозефа. Неужели на этот счет не предъявляются минимальные требования? Если предъявляются, он определенно им не соответствовал.

– Приветствую вас, сэр, – начал второй, долговязый.

«Сэр». Не иначе как прошел курс расовой толерантности, или как это у них называется.

– Добрый вечер, – жизнерадостно отозвался Джозеф.

– Будьте любезны объяснить: чем вы тут занимаетесь?

– Я вам точно скажу, чем занимаюсь. Моя знакомая принимает душ, ее сыновья спят, и я не хочу громко стучать, чтобы их не разбудить.

– Понятно. И часто вы к ней наведываетесь в такой поздний час?

– Но сейчас всего десять вечера.

– Поздновато все же по гостям ходить, – вставил коротышка.

Росточку в нем, сказал бы Джозеф навскидку, было метра полтора, может, чуть больше. А на физиономии написано, что сейчас разгорается главная битва его жизни: за право доказать, что невысокий рост не может быть препятствием для того, кто призван задерживать особо опасных преступников. Он стал натягивать невидимый поводок.

– По-вашему, я совершаю нечто противозаконное?

– Сдается мне, джентльмен, проживающий по соседству, беспокоился скорее о том, как бы вы не совершили чего-нибудь противозаконного в будущем.

– Не возражаете, если мы по-быстрому произведем личный досмотр?

Его шмонали и раньше, еще подростком, не менее четырех-пяти раз. И ничего не находили. Он никогда не носил при себе нож, никогда не расхаживал по улицам с травкой. Но когда впервые решился заявить о своих правах, как это свойственно юнцам, выяснилось, что никаких прав у него нет.

Досмотр оказался вовсе не добровольным. В тот день он вышел из дома в своей любимой зеленой куртке «Баракута»; ее пришлось снять и передать полицейскому – более рослому из двоих.

– Добротная курточка, – отметил коротышка. – Я к такой приценивался, но мне она не по средствам.

Вот тебе реальная жизнь. И не важно, говорила Люси или не говорила, насколько хороши чернокожие вокалистки. Ему вдруг остро захотелось перед ней извиниться. Как видно, он подзабыл, что полицейские заводят приятную беседу, когда подозревают какой-нибудь криминал.

Шагнув вперед, коротышка обхлопал его по карманам брюк. Долго ли умеючи? На Джозефе были найковские спортивные штаны; в карманах он ничего не носил – из них все выпадало. Между тем долговязый изучил содержимое карманов куртки: мобильный, ключи, бумажник. Телефон зажужжал прямо у него в руке. Джозеф успел заметить: это Люси.

– Я могу ответить? – спросил он. – Звонит моя знакомая, она здесь живет.

– Вот с делами закончим, и вы ей наберете, – заявил коротышка.

Джозеф уставился в небо. Он не стал шепотом материться, не стал закатывать глаза.

– Проблемы, сэр? – издевательски спросил рыжий коротышка.

– Никаких проблем. Просто она могла бы подтвердить мои слова и положить этому конец. Но вам почему-то хочется продолжать.

– Мы лишь принимаем меры к тому, чтобы вы не наломали дров.

Входная дверь дома Люси распахнулась, и хозяйка устремилась вперед по дорожке.

– Что здесь происходит?

– Этот молодой человек утверждает, что он ваш приятель, – сказал долговязый.

– Так и есть.

– И многие ли приятели вас навещают в темное время суток? Или только этот?

– А вам какое дело?

– К сожалению, личная жизнь граждан зачастую становится нашим делом.

– На что вы намекаете?

Коротышка напустил на себя оскорбленный вид: выкатил глаза и поджал губы.

– Не усматриваю тут намеков.

– Вы что, устроили ему обыск?

– Кое-кого из ваших соседей насторожило его поведение.

– А чем он занимался?

– Это мы как раз и выясняем.

– То есть заведомо не тем, что он утверждает?

Люси посчитала – и это не укрылось от Джозефа, – что краткой вспышки возмущения будет достаточно, чтобы закрыть вопрос. Одно слово – училка и к тому же завуч: надумала, если эти бобби начнут заедаться, устроить им разнос. Да вот только подобные дела таким путем не решаются. Это все равно что умножить положительное число на отрицательное: результат по-любому будет отрицательным. Помножь черного парня на белую женщину: ответ будет – черный парень, вот такая у полицейских математика. Инцидент, может, и рассосется, но только если им самим надоест эта разборка.

– Как показывает наша служба, такое не редкость. Но вы не ответили на вопрос: часто ли он наведывается к вам на ночь глядя?

– А вы с какой целью интересуетесь?

– История знает такие случаи, мэм. Добропорядочные граждане вроде вас думают, что совершают благое дело, предлагая нам свою версию. – Рыжеволосый коротышка теперь перехватил инициативу. Нащупав слабые стороны Люси, он с удовольствием давил на кнопки.

– Каков же ход… ваших рассуждений? По-вашему, Джозеф собирался взломать дверь, а я, лишь бы его выгородить, свидетельствую, что он заглянул на чашку чая? В каком из возможных миров такое бывает?

– Хорошо, тогда как вы познакомились?

– Я на вас подам жалобу.

– Имеете полное право.

– Пойдем, Джозеф.

Бок о бок с ней Джозеф зашагал по дорожке. У двери до них донеслись неразборчивые слова коротышки и гогот долговязого. Разговор у них, конечно, мог быть о чем угодно, однако получилось уж слишком явно. Люси развернулась было, чтобы пойти назад, но Джозеф мягко подтолкнул ее к порогу.



– Хочешь глотнуть виски, или бренди, или еще чего-нибудь? – предложила Люси, наливая себе бокал вина из откупоренной бутылки, которая, казалось, бессменно стояла в холодильнике.

– Май на дворе, – ответил Джозеф. – Да и не так уж долго я на улице торчал.

– Не от мороза, а от стресса.

Джозеф хохотнул, но тут же понял, что она не шутит.

– Вот гады.

– Да уж.

– Ты не сердишься?

– На что? Да нет, не особенно.

– А я зла. Я просто в ярости.

Он хотел извиниться за то, что чуть не назвал ее расисткой, но от этого она могла взбелениться, и ситуация осложнилась бы еще больше. А у него не было желания выслушивать, какие чувства ему надлежит испытывать в данный момент.

– Я понимаю, ты хотела, как лучше, – сказал он. – Выкинь это из головы.

– Почему же?

– Честно? Да потому, что невелика важность.

– В том-то и ужас. Потому что этого как раз спускать нельзя.

– Ты против того, чтобы полицейские приезжали среди ночи, если у твоего дома ошивается незнамо кто? Лично я не против.

– В тебе говорит бравада.

– Вот только не нужно мне объяснять мои ощущения.

– Я объясняю лишь то, что от этого инцидента нельзя отмахиваться как от пустой случайности.

– Черт побери, Люси. Да если не отмахиваться от такой фигни, я с ума сойду.

От всех этих сложностей на него вдруг накатило изнеможение.

– Мне так стыдно, что я тогда сморозила насчет пения, – сказала Люси. – Просто по недомыслию.

– Я и сам хотел извиниться. За свою реакцию.

– Тебе извиняться не за что. Я не сообразила, как это прозвучало по отношению к тебе.

– Да никак это не прозвучало. Я взъелся из-за того, что трек получился так себе, и выпалил первое, что на ум пришло.

– Как на тебя действуют такие случаи?

– Стычки с полицией? Поначалу злюсь, естественно. А потом радуюсь, что живу не в Америке. В основном нашенские копы – просто болваны, которые начинают тебя плющить, а потом отваливают. А в Штатах тебя убивают. Фу ты. Не тебя, конечно.

Люси притихла, но по ее лицу можно было догадаться о многом.

– Тебе когда-нибудь…

Он тут же перебил:

– Послушай, мне известно одно: я – это я. А говорить за других не берусь.

– Мне этого достаточно.

– Нельзя же, согласись, каждые две минуты допытываться, каково человеку быть самим собой? Я ведь не собираюсь из тебя вытягивать, каково это – быть женщиной, или учительницей, или в возрасте за сорок.

– Если хочешь – спрашивай.

– Подозреваю, что каждый день ответы будут разными.

Люси с улыбкой поцеловала его в щеку, будто клюнула – второпях, но ласково.

– Соображаешь, – сказала она, и он вспыхнул. – Наверное, так и складываются отношения, – добавила Люси. – Из понимания, каково это – быть твоей второй половинкой.

– Возможно.

– И наскоком ничего не добьешься. Тут время требуется.

– Время у меня как раз есть, а у тебя?

– Для тебя – есть.

Тут Джозеф поцеловал ее как надо.

– Вот видишь? – сказала Люси, когда они переводили дыхание. – За это мы должны сказать им спасибо.

– Кому?

– Да этим проклятым полицейским. За ускорение процесса.

Она со смехом взяла его за руку и повела наверх.

8

Но комната наверху – и мальчики, и «Клан Сопрано» – была их ответом на все вопросы, и Люси начала задумываться, что будет, когда вопросы начнут усложняться. Она все еще любила их общий мыльный пузырь, но в нем было тесно и душновато, а нынче оба вели такой образ жизни, который удивлял и раздражал их знакомых: и Люси, и Джозеф отказывались от всяких встреч, от приглашений и тусовок. Они смотрели очередную серию и занимались любовью, смотрели еще серию и занимались любовью или же смотрели две серии подряд и не занимались любовью. Но хотя бы одну серию смотрели всегда и почти всегда занимались любовью.

– Ты в шахматы играешь? – однажды спросил Джозеф.

В тот день мальчишки ночевали у Пола, а потому Люси с Джозефом занялись любовью и посмотрели очередную серию – именно в такой последовательности. Они дошли до конца второго сезона, но решили не приступать сразу к третьему.

– Нет. Ну, в принципе ходы знаю. И шахматы у нас есть. Хочешь сыграть?

– Мм, только если…

– Только если я сразу не сяду в лужу?

Джозеф рассмеялся:

– Грубо выражаясь – именно так.

– Может, лучше в нарды?

– Когда-то отец хотел меня приобщить, но я много лет не играл.

Люси пошла к шкафу для настольных игр.

– Точно где-то были.

И принялась вытаскивать коробки.

– Ага. Да. Вот, держи.

Она передала доску Джозефу, и тот начал расставлять фишки.

– А кости есть?

– Ой, кости у нас точно есть. А вот еще «Монополия». Вот «Змеи и лестницы».

– И фишек не хватает.

– Не страшно. Можно какие-нибудь жетоны использовать, например, или что-нибудь похожее.

– Это как дождливые выходные в Саутенде, – сказал Джозеф.

Люси рассмеялась:

– Можно будет вечером куда-нибудь сходить.

– В кино, допустим?

– Или поужинать.

– Готов поспорить, насчет кино мы не сговоримся. Тебе что хочется посмотреть?

– Идет фильм с Мерил Стрип – о женщине, у которой ни голоса, ни слуха.

– Хмм, – только и сказал Джозеф.

Этот фильм они так и не посмотрели. И вообще никуда не пошли.



Люси со смущением вспоминала свой разговор с Джозефом о рецессии и ее влиянии на строительную отрасль, но оказалось, что в ту пору все обсуждали темы, в которых, по ее убеждению, очень мало смыслили; когда она это поняла, ей стало легче. За несколько дней до референдума в учительской разгорелся ожесточенный спор между учительницей рисования (сторонницей членства в Евросоюзе) и преподавателем географии (сторонником выхода) о будущей организации торговли с ЕС – спор, который, как подозревала Люси, возник на весьма зыбкой почве. В конце концов даже они сами поняли, что залезли в какие-то дебри, но это их не остановило.

– Вот скажи, что тебе приходит в голову, когда ты слушаешь, как эти умные экономисты описывают грядущую катастрофу? – кипятилась Полли, учительница рисования. – Неужели ты думаешь: «А сами-то вы соображаете, что несете»?

– Нет, – ответил географ Сэм. – Я думаю, ничего другого они и не скажут.

– Почему это не скажут?

– Да потому, что им и так неплохо живется, согласись.

– Не знаю, как живется экономистам, – сказала Полли, – но надо полагать, их, как и всех остальных, беспокоят цены на недвижимость.

– Цены на недвижимость, – повторил Сэм. – Господи. Такая фигня колышет только вашу братию.

– Какую это нашу братию? – возмутилась Полли. – Учителей рисования? Мы не так уж богаты недвижимостью.

– Я родом из Стоука, известно тебе? – продолжил Сэм. – А там можно купить дом за один фунт.

– За один фунт! – Но в голосе Полли звучали не интонации сомнения, а издевательские нотки.

– Да, представь себе. За один фунт. Заброшенный муниципальный дом.

– Так это социальное жилье.

– Да. Социальное жилье. Но в Лондоне такого не слишком много, верно? Здесь нет нужды сбывать недвижимость за бесценок.

– Мне бы побольше узнать об этом социальном жилье.

– А знаешь, где такая же фигня? В Детройте. В сраном Детройте. По нему как будто война прокатилась. А Стоук меньше чем в двух часах езды отсюда!

– Но при чем тут Брекзит?

– Перво-наперво, все мои знакомые будут голосовать за выход. Представь, каково им слушать Дэвида Кэмерона, который уверяет, что в итоге стоимость их домов снизится на тридцать тысяч. А я отвечаю так: «Уж не моего ли дома, приятель? Моему красная цена – один фунт».

– Ну да, их положение ухудшится.

– То есть их дома пойдут по семьдесят пять пенсов? Или по пятьдесят? И кто может знать, что будет с ценами на недвижимость? Вот ты – учительница рисования. Ты, допустим, знаешь, как нарисовать нос.

– Не заедайся.

– Да ты сама всю дорогу заедаешься, не замечала? Впрочем, от южан ничего, кроме заносчивости, я в жизни не видел.

Теперь Люси поняла. Референдум дает тем категориям населения, которые не любят или как минимум не понимают друг друга, возможность выпустить пар. Правительство могло бы с таким же успехом поставить на голосование вопрос с ответами «да/нет» о появлении на людях в голом виде, о вегетарианстве, о религии, о современном искусстве – любой, по сути, вопрос, разделяющий общество на два лагеря, которые с подозрением косятся друг на друга. Главное – чтобы от этого вопроса нечто зависело, иначе люди не будут принимать его так близко к сердцу. Но если бы власти посулили распродать находящиеся в государственной собственности произведения искусства, созданные после 1970 года, и отдать деньги школам… Пожалуй, дело дошло бы до кулачных боев. У Люси было не так много знакомых, с которыми ей хотелось подраться, и, как она подозревала, у Полли – в ботинках «Доктор Мартенс» и с крупными серьгами – тоже, но сейчас она воочию убедилась, что та готова сцепиться с человеком, работающим с ней бок о бок. (Хотя какие есть основания считать, что массивные ботинки вкупе с вычурными побрякушками указывают на принадлежность Полли к определенному лагерю? Почему не указывают на то же самое штаны «Найк» и синяя толстовка Сэма? Возможно, указывают, но Люси не считывала эти сигналы одинаково.) Что будет после голосования? Полли и Сэм только что разругались или, по крайней мере, бросили друг другу нелицеприятные реплики. Смогут ли они это забыть и найти общие темы для разговора? Маловероятно, судя по выражению их лиц в момент, когда прозвенел звонок на урок. Если они до этого не общались, то уж впредь точно не будут.

Она симпатизировала Сэму. В минувшем году он пришел на школьный праздник в красно-белой полосатой футболке (Стоук?) с фамилией игрока на спине. Люси не могла вспомнить этого игрока, но в фамилии была буква «кью», и ее сыновья подошли к Сэму, чтобы поговорить о футболке и о букве «кью», а Сэм попросил мальчишек, к их огромному удовольствию, назвать еще пять игроков, в чьих фамилиях есть буква «кью». Ребята справились с этим заданием, Сэм сказал, что мама может ими гордиться, и они немедленно начали требовать, чтобы она устроила их, когда они подрастут, в футбольную академию «Парк-роуд», как будто все среднее образование сводится к знанию футболистов с буквой «кью» в фамилии, ну или, допустим, с буквой «зет», но это уже уровень выпускного класса. Однако сейчас Люси не разделяла позицию Сэма. Она была на стороне Полли. Та пришла работать в школу год назад, и Люси за все время не обменялась с ней и парой слов: при одной мысли об этой молодой женщине (правда, мысли о ней посещали Люси нечасто) она всегда испытывала некоторое раздражение. Полли держалась манерно и ухитрялась без слов показать, что средняя школа ниже ее достоинства. В те несколько дней, остававшиеся до голосования, Люси внушала себе, что занимает сторону Полли, а не Сэма. Она смотрела ток-шоу «Время вопросов», читала газеты, слушала по утрам радиопередачу «Сегодня», но сомнений не оставалось: люди, к которым она испытывала неприязнь, принадлежали к другому лагерю. Сэм был неплохим человеком, как, в ее представлении, отец и мать Джозефа. Но все, кто ратовал за выход, на поверку оказывались лицемерами, хамами и расистами. Потом Найджел Фарадж обнародовал свой плакат с изображением множества отчаявшихся темнокожих людей, выстроившихся в очередь, чтобы попасть в страну, которая не является Британией, но, по его словам, могла бы когда-нибудь ею стать; потом произошло убийство Джо Кокс[7] – и последние сомнения развеялись.

Она показала тот плакат Джозефу.

– Вот козел, – бросил Джозеф.

– Тогда почему тебе вздумалось голосовать так, как он настаивает?

– Потому, что к нему это не имеет никакого отношения.

– Да что ты такое говоришь?

– Финансирование Национальной службы здравоохранения, зарплата моего отца – это не про него лично. Он просто расист и мерзавец, ворошит дерьмо.

– А ведь он в твоей команде.

– Нет у меня никакой команды.

– С этой недели мы все разделились на команды. Примкнули к одной или к другой.

– Может, я вообще голосовать не пойду, – сказал Джозеф.

Люси была вне себя, но хотела дать ему шанс ответить, а уж потом жестко отчитать его за лень и безответственность.

– Почему это ты не пойдешь голосовать?

– Да потому, что у меня, черт возьми, нет определенного мнения.

И Люси рассмеялась помимо собственной воли.

– Что смешного?

– Это самый здравый и самый очевидный довод, который я услышала за последние месяцы. А разве ты не хочешь остановить расистов?

– Конечно хочу. Но они же никуда не денутся после референдума. Его затеяли с той целью, чтобы отправить приезжих восвояси – скажем, в Польшу.

– Мне бы думалось… – начала она и прикусила язык.

Что бы там ей ни думалось (какая странная грамматическая конструкция), она либо не осмыслила этого до конца, либо еще не приступила к раздумьям. Не ляпни лишнего, Люси. Такую фразу впору нанести на футболку.

– Мысль ясна: о чем вообще думают мои родственники, собираясь голосовать заодно с расистами? Но они британцы. Мне казалось, это ваше общее желание: чтобы мы были британцами. Если мы черные, это еще не значит, что мы цепляемся за Европу. В половине европейских стран расизма больше, чем здесь. В Италии. В Польше. В России. Практически во всей Восточной Европе. Ты в курсе, как наших черных игроков оскорбляют, когда они выступают в этих странах? Там нас на дух не переносят.

Нет, о таком она не слышала. И только сейчас начала понимать, как мало смыслит в чем бы то ни было.

– В детстве, – сказал Джозеф, – я любил Тьерри Анри.

– Его все любили.

– Ну так вот: перед матчем Франция—Испания тренер испанцев попался, когда втирал одному из своих игроков, что Анри – черномазое дерьмо. Был скандал, тренера оштрафовали. Но тот обратился в суд и потребовал отмены штрафа. Убил на это три года, однако своего добился. В Испании с трибун до сих пор несутся обезьяньи выкрики в сторону черных игроков. Папа говорит, раньше такое случалось и здесь, но очень давно. Поэтому я не ощущаю себя полноправным европейцем. Пусть катится эта Европа, мать ее.

– Теперь мне уже будет совестно голосовать за то, чтобы все осталось как есть.

– Ну, это ты зря.



После работы она пошла голосовать в какой-то пыльный маленький зальчик, который, похоже, использовался только во время выборов. Ей хотелось испытать приподнятое чувство выполненного долга, но это трудно, когда в твоем распоряжении только и есть что листок бумаги да карандашный огрызок. На таких листках обычно видишь имена типа «лорд Фундук» или названия политических организаций, таких как «Движение за недопущение входа с собаками в Лордшип-парк». В Америке с ее автоматами и перфокартами пытались хотя бы придать голосованию вид сложной и серьезной процедуры. Но нынче, конечно, на повестке дня стоял лишь один вопрос: должно ли Соединенное Королевство сохранить членство в Европейском союзе или выйти из состава Европейского союза? На секунду у нее мелькнула мысль: вот если бы в клеточках внизу пропечатали только слова «Да» и «Нет», все эти тонны бумаги пришлось бы отправить в макулатуру; но не тут-то было, формулировки оказались четкими. Люси поставила крестик в первой клетке, «Сохранить членство в Европейском союзе», сложила свой листок, хотя ей сказали, что это необязательно, и вышла на улицу, в летний предзакатный вечер. По дороге домой она встретила нескольких знакомых, соседей, родителей одноклассников ее сыновей, членов группы любителей чтения, которую посещала, покуда не прониклась желанием поубивать этих книголюбов. Все они шли на избирательный участок. Одна изобразила на лице нервозность, другой поднял вверх скрещенные пальцы, еще кто-то спросил, есть ли у нее надежда на благоприятный исход дела. Никому даже в голову не пришло, что она могла проголосовать за выход. И конечно же, она этого не сделала, так что предположение было правильным. Хотелось их остановить и спросить, какие такие надежды они возлагают на Европейский союз, но она промолчала. Не хотела, чтобы они подумали, будто она не с ними.



В автобусе, идущем из центра, Джозеф встретил Джона, того самого родителя, которого не так давно на детском матче толкнул и сбил с ног судья. Завидев Джозефа, он подсел к нему.

– Голосуешь? – спросил Джон. – Я на обратном пути зайду.

– Не знаю. Не решил пока.

– Серьезно? Ты меня удивляешь.

– Это сложный вопрос, – заметил Джозеф.

– Для меня – само собой разумеющийся, – заявил Джон.

– Вот как? Тогда зачем вы голосуете?

По какой-то причине Джозеф подумал, что лучше спросить «зачем», а не «как». И просчитался.

– Достало все.

– Что именно?

– Без обид, но в наше время простого слова не скажи, так ведь?

– Разве?

– Да-да.

– Кстати, я не в обиде.

– В смысле?

– Вы же сказали: «Без обид».

– А. Ну да. Но ты-то нормальный парень.

– Спасибо. То есть голосование за выход поможет исправить положение?

– Думаю, так, да, – сказал Джон. – Но это мое личное мнение.

– А какого же слова нельзя сказать?

– Ну, ты сам понимаешь. Не буду подробно объяснять. Слишком тебя уважаю. Но со всех сторон только и слышно: ах, афрокарибское население, ах, гей-сообщество, ах, лесбиянки.

– Но при чем тут выход из Европы?

– Хуже-то всяко не будет, верно? Насколько я понимаю, мы нынче под чужими законами ходим. По указке Брюсселя.

– Я этого не знал.

– Оно и видно.

– Ладно. Моя остановка. – Он встал.

– Ты мозгами-то пораскинь.

– Обязательно, – сказал Джозеф. – Увидимся в следующем сезоне.

И вышел.



Не успел он прийти домой, как мать сунула ему личную карту избирателя:

– Тебе это понадобится.

– Может, я еще не пойду.

– Пойдешь как миленький. Люди жизнь отдавали за твое право голоса.

– Кто именно?

– Ну, ты их не знаешь. Они давно умерли.

– Хорошо, но что это были за люди?